Вечные семнадцать

      Тишина, последовавшая за вопросом Карлайла, была не просто отсутствием звука. Она была плотной, тягучей субстанцией, в которой плавали мириады пылинок, видимых теперь с пугающей четкостью, и в этой субстанции тонул саркастичный выдох Кости, превращаясь во что-то нелепое и уязвимое. Карлайл стоял, не двигаясь, и его золотистые глаза, теплые, как мед на солнце, изучали его с новой, хирургической интенсивностью. В них было мягкое, но неумолимое любопытство наставника. Этот взгляд — смесь одобрения, строгой оценки и готовности немедленно приступить к урокам — заставил Костю почувствовать себя неловко, как школьника, пойманного на списывании, но которому вместо выговора обещают олимпиаду.       Вот блин, — мелькнуло у него в голове с привычной иронией, — точно как с преподами было: один смотрит, будто ты ему курсовую гениальную принес, а другой — будто ты ему в суп насрал. А этот… этот смотрит, как будто я только что сам себе диагноз поставил, и он теперь решает, хвалить меня за проницательность или отругать за самоуправство.       Эта мысль, однако, была лишь поверхностной рябью. Глубоко внутри клокотала паника и дикое веселье от абсурда. Карлайл ждал ответа. Изысканный, красивый, древний вампир ждал, что его новоиспеченный обращенный сейчас заговорит и объяснит. И Костя, глядя в эти спокойные, золотые глаза, внезапно, с обжигающей ясностью, вспомнил другой диалог. Другого Эдварда. Ту самую сцену, из-за которой он тогда в общаге чуть не подавился шарлоткой, а его подруга билась в истерике от стыда за весь род человеческий. Эдвард Каллен, весь такой томный и депрессивный, говорил Белле Свон в Форксе: «Ты — мой личный сорт героина».       Ты — мой личный сорт героина, — мысленно, с пафосом трагического шекспировского героя, процитировал про себя Костя, глядя на Карлайла, и его собственное новое, бледное и хрупкое на вид лицо – рост-то под 188, но рядом с Карлайлом, чьи 190 с лишним еще и на мужских каблуках этой эпохи, он и вправду казался долговязым подростком рядом с ним – попыталось принять соответствующее — томно-страдальческое выражение. Удержать хохот было невыносимо трудно, внутри все переворачивалось от истерического веселья, и он был вынужден резко отвести глаза, уставившись на трещину в кафеле у своих ног, чтобы не выдать себя неуместным смехом в этой гробовой атмосфере медицинского кабинета. — Я, — начал он, давясь внутренним хрипом, который выдавал бы за остаточный кашель, если бы вампиры вообще кашляли, — кажется, я слышу, о чем вы думаете, доктор Каллен. Не все, — он поспешно добавил, поднимая взгляд, но уже не встречаясь глазами, а глядя куда-то в район его безупречного воротника рубашки. — Там много терминов, которых я не знаю. И какой-то язык. Не английский. Это итальянский, наверное. Я его не знаю. Но общий смысл… он проскальзывает.       Он рискнул взглянуть украдкой. Карлайл не выглядел шокированным, напротив, его лицо озарилось странным, одобрительным светом, тем самым, что заставлял Костю внутренне ерзать. Это был взгляд первооткрывателя, нашедшего редкий минерал именно там, где и предполагал. — Прекрасно, — произнес Карлайл, и его голос снова обрел ту бархатную, убаюкивающую мягкость, но в ней теперь звенели нотки неподдельного, почти профессионального восторга. — Просто прекрасно, Эдвард. Твой дар пробудился невероятно рано. Обычно такие специфические таланты проявляются позже, когда сознание полностью адаптируется. Это говорит о необычайной силе твоего ума, о той самой проницательности, которую я замечал в тебе, когда ты был еще, — он слегка запнулся, — когда был болен. Ты напоминаешь мне одного моего… знакомого. У него был схожий дар, хотя и проявленный иначе.       ...Аро, — молнией пронеслась в голове Кости мысль, не принадлежащая ему, но он тут же заставил себя не думать об этом, представляя вместо этого большую, белую, пустую стену. — Если ты захочешь остаться со мной, Эдвард, — продолжал Карлайл, делая шаг ближе, и его фигура, казалось, на миг затмила свет из окна, — я помогу тебе во всем. С этой способностью в первую очередь: ее нужно обуздать, научиться возводить ментальные щиты, иначе нескончаемый поток чужих умов сведет тебя с ума. Я научу тебя. Мы будем тренироваться. И языки, — на его губах появилась та самая, едва уловимая улыбка, — ты прав, это итальянский и немного латыни. Когда ты научишься фильтровать и направлять свой дар, ты сможешь понимать мысли людей любой национальности, для тебя не будет языковых барьеров. Это бесценный инструмент для жизни среди людей, которую, я надеюсь, мы с тобой сможем выстроить.       Он говорил, а Костя слушал, и часть его мозга, отстраненная и практичная, уже делала свои выводы.       Языки… вот это да. Английский-то у меня был так себе, вечная головная боль, а тут раз — и в совершенстве. Выгодно, черт возьми. На экзаменах можно будет не списывать, а просто слушать, что в голове у отличника творится. О, и в карты я стану непобедим. — И конечно, — голос Карлайла стал чуть суше, вернувшись к главной теме, — я помогу тебе справиться с жаждой. Научу тебя тому пути, который избрал сам, если же ты захочешь, конечно. Научу пути, который не делает из нас монстров. Это будет тяжело, очень тяжело, особенно вначале, но вместе мы справимся.       Карлайл замолчал, давая словам усвоиться. Потом его взгляд скользнул по разгромленной стене, по пыли на полу, и он, кажется, принял решение. — Но сначала тебе нужно увидеть себя, — сказал он мягко. — Принять внешние изменения: это важный этап.       Он повернулся и тем же бесшумным, плавным движением подошел к уцелевшей тумбочке, открыл нижний ящик и вынул оттуда небольшое ручное зеркало в простой деревянной оправе. Очевидно, оно принадлежало больнице или предыдущему пациенту. Вернувшись, он протянул зеркало Косте. — Посмотри.       Костя взял зеркало. Прикосновение к деревянной ручке было таким же отчетливым, как и все остальное: он медленно поднял его, боясь увидеть отражение незнакомца, но и зная, что другого выхода нет.       В зеркале смотрел на него подросток. Очень молодой, лет семнадцати, как и в каноне, не больше. Лицо — бледное, идеально симметричное, с высокими скулами, прямым носом и четко очерченными губами. Лицо, которое в его мире сводило бы с ума толпы поклонниц. Но не его лицо. Глаза были ярко-алыми, как две капли свежей крови, и это было настолько неестественно и пугающе, что Костя невольно моргнул. Алый цвет, однако, придавал лицу жестокую, хищную красоту. Он потрогал кончик носа холодными пальцами, и отражение повторило движение с идеальной синхронностью.       Волосы были не такими, как он представлял по фильмам. Они не лежали гладко и неестественно, а были густыми, беспорядочно-взъерошенными, цвета бронзы или старой меди, с рыжеватыми и золотистыми прядями, и вились мелкими, упрямыми локонами, которые, казалось, никогда не поддавались расческе. Не длинные, как было модно у мужчин в этом веке, а относительно короткие, но эта длина лишь подчеркивала их хаотичную, дикую текстуру.       Ну и прическа, — беззвучно усмехнулся он про себя. — Лохматый инопланетянин с красными глазами. Думал, отрастет, подстрижешься нормально? А нет, дружок, это твой образ навсегда. Хоть в косплееры потом иди, как парики станут доступными. Хорошо хоть не дед инсайд или гопник какой-нибудь с залысинами, а то был бы полный атас.       Карлайл наблюдал за ним, не торопя, стоя в своей невозмутимой позе. — Внешность наша застывает в момент обращения, — тихо проговорил он, и его голос звучал как успокаивающий фон. — Это может быть трудно принять, особенно когда ты знал себя иным. Когда у тебя были планы, семья, обязательства перед родом. — он сделал паузу, и в его тоне зазвучала та самая, почти что аристократическая, понимающая грусть. — Ты больше не вернешься в свое поместье, Эдвард. Тебе не нужно будет думать о политических браках, о наследстве, о том, чтобы продолжить фамилию традиционным путем. Все это… в прошлом. Теперь у тебя другая жизнь, другие правила. И первое из них — осторожность.       Костя слушал, глядя в свои алые глаза в зеркале, и ловил обрывки мыслей Карлайла, которые теперь, после его слов о даре, текли чуть более осознанно, будто врач намеренно слегка приоткрыл дверь. Там были не слова, а скорее концепции:       ...юный аристократ, лишившийся корней, необходимо дать ему новую опору, новую семью, дисциплина как основа выживания, жажда будет его первым и самым страшным испытанием. — Доктор Каллен, — внезапно спросил Костя, опуская зеркало и глядя на него прямо. Вопрос созрел сам собой, продиктованный не знанием сюжета, а простой человеческой дезориентацией. — А где мы сейчас? И какой сейчас год? В горячке я совсем потерял счет дням.       Карлайл кивнул, как будто ожидал этого вопроса. — Мы в Чикаго, в одной из городских больниц, куда меня направили помогать с эпидемией. Год — 1918-й, осень. Испанский грипп, — он произнес это название с профессиональной отстраненностью, но в золотых глазах мелькнула тень. — Он вызывает сильнейшую лихорадку, бред, галлюцинации, потерю ориентации во времени и пространстве. Неудивительно, что ты запутался.       1918. Чикаго. Боже, так я почти что ляпнул про окончание Первой мировой, — с облегчением подумал Костя, ловя параллельный поток мыслей Карлайла.       ...нужно переместить Эдварда в более изолированное место, как только он сможет контролировать движения. Город слишком опасен для новорожденного, запахи, люди… Он спрашивает про место, вероятно, беспокоится, не увезли ли его далеко от дома, нужно успокоить. — Спасибо, — тихо сказал Костя, и это была первая искренняя фраза, вышедшая из его уст в этом мире. Потому что эта способность действительно была удобной. Он видел, как Карлайл интерпретировал его вопросы, как строил логические цепочки, и это давало бесценную возможность не наступать на грабли. Он все списывает на грипп и шок от превращения. Пока что. Значит, у него есть время, чтобы освоиться и придумать, как тут жить.       Карлайл, получив ответ и, видимо, удовлетворившись реакцией «Эдварда», снова стал деловитым. — Теперь, — сказал он, и в его мягком голосе зазвучала непреклонная нота, та самая, что не терпит возражений, — мы должны заняться самым важным: контролем. Ты уже нанес ущерб имуществу, а следующей ошибкой может стать человеческая жизнь. Я не могу этого допустить, поэтому первое, что мы сделаем — ты научишься ходить по этой палате, не оставляя вмятин на полу и не разбивая больше ничего. Начнем с самого простого: представь, что ты идешь по хрустальному мосту, нагруженному хрустальными колокольчиками. Малейший неверный шаг — и все разлетится вдребезги. Повторяй за мной.       И Карлайл Каллен, аристократ, бывший член Вольтури, врач с трехвековым стажем, начал медленно, с преувеличенной осторожностью, делать шаг по каменному полу, а Костя, бывший студент-логист, а ныне — новорожденный вампир с даром телепатии, с отчаянием и внутренним стоном, попытался его скопировать, чувствуя, как его новая, вечная жизнь начинается с урока аккуратности в разрушенной больничной палате.       Эдвард, точнее, Костя в его теле, делал шаги, повторяя движения Карлайла с преувеличенной осторожностью. Это выглядело нелепо: существо, способное разнести стену в щепки, семенило по полу, будто крадучись по тонкому льду. Несколько раз он не рассчитал, и вместо одного осторожного шага получался стремительный, почти невидимый глазу рывок на несколько метров, за которым следовала резкая, неловкая остановка, заставлявшая его вздрагивать всем телом.       Вначале это бесило. Глупо, по-детски бесило, как когда у него не получалась какая-нибудь формула по вышмату, и он чувствовал себя тупым. Но потом, глядя на невозмутимое лицо Карлайла, который лишь мягко поправлял его позу или делал замечание о распределении веса, Костя вдруг принял это как вызов, как странную игру.       Ну что ж, если уж попал в этот кринжовый симулятор, буду играть по правилам. Научиться изображать человека, когда ты им больше не являешься. Хотя бы для начала — ходить.       Он решил сосредоточиться на шагах, а все остальное — моргание, дыхание, мимику — оставить на потом.       Если, конечно, мой новый папочка-вампир сочтет нужным меня этому учить, — мысленно язвительно заметил он, вспоминая, что так и не дал четкого ответа на предложение Карлайла остаться. Тот, однако, вел себя так, будто ответ был само собой положителен, уже взяв его в оборот, опекая и наставляя с тихой, непоколебимой уверенностью.       ...первый, кого я обратил по собственной воле, это огромная ответственность, необходимо заложить правильные основы с самого начала, дисциплина — залог выживания.       Костя, поймав в потоке мыслей Карлайла обрывки, лишь внутренне фыркнул и смирился. Первый сын. Ну, конечно, значит, эксперимент. Ладно, эксперимент так эксперимент, помощь-то реально нужна, особенно с этим телом. И с этим годом. 1918-й, мать твою… Хорошо хоть телепатия есть, а то бы точно ляпнул что-нибудь про кроссовки или интернет.       Он уже успел мысленно закатить глаза на собственную наивную надежду, когда в его сверхчувствительный слух врезался новый, доселе фоновый звук, а в ноздри ударил запах, от которого все внутри мгновенно напряглось, как струна.       По коридору за дверью шла медсестра. Ее шаги были усталыми, шаркающими. Но не они заставили его застыть. Это был запах. Резкий, металлический, невероятно живой и сладкий запах свежей человеческой крови, въевшийся в грубую ткань ее передника. Запах пота, страха и усталости, смешанный с этим дразнящим, главным ароматом. В его сознании пронеслось:       ...человек, группа крови, предположительно, первая положительная, следы сепсиса, недосып, легкая анемия.       Но это были не его мысли, а Карлайла, нюх которого инстинктивно расшифровывал данные.       Жажда, которую он до этого лишь смутно ощущал как сухость и легкое жжение, вспыхнула в горле ослепительным, всепоглощающим пожаром. Разум моментально померк. Остался только этот запах, этот звук сердца, бьющегося за дверью, этот образ горячей, алой жидкости. Тело двинулось само до того, как он успел подумать. Оно рванулось к двери с такой силой и скоростью, что воздух свистнул у него в ушах.       Он не успел даже коснуться ручки: мгновенно, будто из ниоткуда, перед ним возник Карлайл. Не просто встал на пути, а совершил некое идеально рассчитанное движение: одна его прохладная, твердая рука обхватила Костю за талию, буквально приподняв его на мгновение над полом, а другая, с легкостью медицинского работника, привыкшего усмирять буйных пациентов, завела его руки за спину в легкий, но неоспоримый захват. Рефлекс, отработанный за столетия. — Нет, — прозвучало у него над самым ухом, и в этом одном слове не было крика, лишь абсолютная, леденящая команда.       Но Костя не слышал. Инстинкт новорожденного был сильнее. Он дернулся, пытаясь вырваться, и его сила, необузданная и яростная, заставила даже Карлайла на миг сдвинуться с места. И тогда произошло нечто совершенно неожиданное.       Карлайл, не меняя захвата, нанес ему легкий, но отчетливый подзатыльник. Не удар, не шлепок с силой, а скорее резкое, отцовское похлопывание открытой ладонью по затылку. Звук был приглушенным, но в тишине палаты он прозвучал отчётливо.       Это сработало. Не боль — ее Костя даже не почувствовал – сработал шок. Чистый шок от самого жеста.       Он что, дал мне подзатыльник? Серьёзно? – мысль, абсолютно чуждая для ситуации вампирской жажды и смертельной опасности, на миг полностью перекрыла зов крови. Он обмяк в захвате, инстинктивное напряжение спало, и его собственный разум, ошеломленный и возмущенный, вернулся на место.       Карлайл, не теряя ни секунды, развернул его и буквально пронес обратно вглубь палаты, подальше от двери. В его мыслях, которые Костя сейчас улавливал как отрывистые всплески, бушевало холодное негодование и тревога:       ...несоблюдение протокола изоляции. Как эта сестра оказалась в этом крыле, я же дал четкие указания, а уровень кетонов в ее крови повышен, запах усиливается – недопустимый риск, необходим полный карантин для этой зоны.       Медсестра за дверью, ничего не заметив, прошла мимо, ее шаркающие шаги постепенно затихли вдали. Карлайл отпустил Костю, мягко, но настойчиво усадив его на жесткую кушетку, а сам опустился на неудобный деревянный стул рядом, и в этой простой позе вдруг показался не всемогущим создателем, а просто очень уставшим взрослым, несущим неподъемный груз ответственности. — Вот почему, — сказал он, и его голос был тихим, но каждое слово падало, как капля ледяной воды, — контроль над жаждой — это не философский выбор, Эдвард: это вопрос жизни и смерти. Не твоей –их. Один такой срыв, один момент слабости, и она бы умерла в муках, а ты бы навсегда стал тем, кто мучается от сожалений о сделанном. Понимаешь?       Он потянулся и, почти не задумываясь, провел ладонью по взъерошенным бронзовым кудрям Кости, поправляя непокорные пряди. Жест был инстинктивным, успокаивающим, каким гладят испуганного щенка или расстроенного ребенка. И лишь сделав это, Карлайл замер, и в его потоке мыслей Костя уловил легкую, почти неуловимую заминку, вспышку осознания:       ...чрезмерная фамильярность, нарушение дистанции, что учитывая его происхождение и текущий психологический статус… Для аристократа, да еще и воспитанного в строгих рамках светских иерархий, это серьезное переступление личных границ.       Костя, для которого в его мире подобные дружеские прикосновения были нормой даже между малознакомыми людьми, прочитал эту мысль и вдруг почувствовал что-то вроде тепла. Ирония ситуации не ускользнула от него: древний вампир переживает из-за того, что потрепал его по голове, а он сам только что чуть не сожрал медсестру. Чтобы снять напряжение, он намеренно расслабился, позволил плечам опуститься, и на его новом, прекрасном лице появилась слабая, но искренняя улыбка — не саркастичная, а скорее усталая и благодарная. Он как бы давал понять: все в порядке, я не против.       Карлайл, уловив эту невербальную реакцию, слегка выдохнул, и его собственное выражение лица смягчилось. Он откинулся на стуле, и теперь в его позе читалась не только усталость, но и решимость. — Итак, — произнес он, возвращаясь к деловому тону, но уже без прежней отеческой строгости, — я задам вопрос прямо, и мне нужен прямой ответ. Ты пойдешь со мной? У меня есть небольшой дом. Он не в городе, а в глуши, в лесу. Я приобрел его недорого именно из-за удаленности, — здесь в его голосе прозвучала легкая, сухая усмешка, — для человека это был бы существенный недостаток, однако для нас это преимущество: там тихо, нет случайных запахов и звуков. Там можно учиться и контролировать движения. Пытаться не быть монстром – я научу тебя.       Он смотрел на Костю своими золотистыми, спокойными глазами, и в этом взгляде не было давления, лишь предложение. Но Костя знал, знал из канона и чувствовал сейчас по твердой, непреклонной линии его мыслей, что альтернативы, по сути, нет. Брошенный на произвол судьбы новорожденный вампир в 1918 году — это самоубийство или путь к тому, чтобы и правда стать настоящим монстром, который убивает всех прохожих, если до этого не успеет сойти с ума от хаоса мыслей окружающих. — Да, — коротко сказал Костя, и его собственный, чуждый голос прозвучал удивительно твердо. — Пойду. Только, — он покосился на устроенный балаган в палате, — нам за это придется платить?       Карлайл улыбнулся по-настоящему, и его лицо на миг стало почти человечески молодым и озорным. — Деньги, к счастью, не являются для меня проблемой. А что касается разрушений, я спишу это на последствия эксперимента с новыми дезинфицирующими средствами. Хлорпикрин, знаешь ли, вещь непредсказуемая. А теперь собирайся с духом, мы уходим до наступления темноты. Я зайду за тобой через пятнадцать минут, как только соберу нужные препараты и образцы.