Вечные семнадцать

      Ровно через пятнадцать минут Карлайл вернулся в палату. Костя, застывший посреди комнаты в позе человека, боящегося чихнуть, чтобы не развалить здание, почувствовал глухое облегчение. Карлайл нес в одной руке небольшой медицинский саквояж из темной кожи, а в другой — стеклянную колбу с плотно закрытой пробкой, внутри которой плескалась мутноватая жидкость цвета крепкого чая. — Итак, — начал Карлайл, ставя саквояж на пол и внимательно рассматривая Костю, будто оценивая состояние пациента перед выпиской. — Основная проблема на пути к дому — это обонятельные раздражители. Город насыщен запахами, и для новорожденного, чьи рецепторы гиперчувствительны, а инстинктивный ответ на те самые раздражители еще не подавлен корой головного мозга, это равносильно прохождению через адскую кухню с голодом в четыре дня. Нам необходимо временно притупить твое обоняние, создать сенсорный барьер.       Он аккуратно откупорил колбу, и в воздух тут же ударил резкий, едкий, химический запах, перебивающий даже сладковатую вонь карболки, дезинфицирующей жидкости, широко используемой для обеззараживания помещений. Костя невольно сморщился. — Это насыщенный раствор камфоры в сочетании с эфирным маслом полыни и ментолом, — пояснил Карлайл, как будто читал лекцию, и его мысли подтверждали.       ...камфора — местнораздражающее, отвлекающее действие, полынь — горький ароматический маскировщик, ментол — анальгетик для обонятельных нервов, временная блокада. — Не самый приятный аромат, но он перекроет большинство внешних запахов, особенно биологических. Потребуется физический контакт с источником.       Он достал из саквояжа чистый марлевый бинт, ловко налил на него немного жидкости и сложил в аккуратный компактный тампон, напоминающий квадратный лоскут ткани. — Мне придется прикрыть тебе нос и рот этим на время пути, — сказал он, и в его бархатном голосе прозвучала та самая, осторожная учтивость, будто он просил разрешения войти в личные покои. — И, в силу необходимости контролировать твою скорость и направление, поддерживать физический контакт. Я понимаю, что для человека твоего воспитания это… непривычная близость.       Ага, для аристократа-то, — мысленно отозвался Костя, едва сдерживая саркастичную ухмылку. — Мое-то «воспитание» в общаге состояло в том, чтобы не надевать чужое нижнее белье по ошибке. А этот вот сейчас переживает, что просто потрогает меня.       Он представил, как начинает сыпать шутками про «нетрадиционные методы транспортировки пациентов», но вовремя остановил себя, прикусив язык изнутри. Карлайл либо зависнет, не поняв юмора, либо серьезно начнет объяснять протоколы перемещения буйных больных, принятые в 1870-х годах. Не та публика. — Ну да, — Костя не выдержал. Он закатил глаза с такой совершенной, подростковой небрежностью к этим церемониям. Не говоря ни слова, Костя просто поднял руки вверх, в немом жесте капитуляции и готовности, словно говоря: «Да хватай уже меня и тащи куда надо, хватит церемониться!» — Не думаю, что я бы сам смог себя контролировать. Вы же врач, вы лучше знаете, что делать, чтобы я на людей как цепной пёс не кидался.       Слово «пёс», сорвавшееся с его языка, вызвало внутри новый приступ истеричного веселья. Джейкоб, держись, брат, скоро и до тебя доберусь.       Карлайл, однако, воспринял его слова как разумную покорность и проявление здравого смысла. Он мягко, одобрительно кивнул, и в его золотых глазах на миг блеснуло удовлетворение. — Рад твоей рассудительности, — произнес он и сделал шаг вперед. — Подготовься. Запах будет интенсивным.       Костя поднял брови, мол, делай что должен. Карлайл уловил жест. Его губы тронула едва заметная улыбка. Он уверенно, но без грубости положил одну руку Косте на плечо, фиксируя его на месте, а другой поднес пропитанный тампон к его лицу.       Запах, ворвавшийся в ноздри, был поистине адским. Это была не просто вонь: это было химическое нападение, едкое, горькое, леденящее, выжигающее все другие ароматы и вызывающее мгновенное, рефлекторное желание отпрянуть. Но Карлайл держал его твердо. — Дыши, — скомандовал он, и Костя, заставив легкие вампирского тела работать, сделал несколько глубоких, шумных вдохов – мир вокруг будто погрузился в вату. Резкие грани запахов больницы, пыли, даже собственного тела — все стерлось, остался только этот всепоглощающий, медикаментозный смрад. — Отлично, а теперь — вперед.       И они двинулись. Вернее, их понесло: Карлайл, не отпуская руки с тампоном и сохраняя хватку на плече, задал направление и скорость. Они выскользнули из палаты в пустой, темный коридор, мелькнули мимо лестницы, где Костя краем затуманенного сознания заметил пятно засохшей крови на перилах, и через черный служебный выход оказались на улице.       Городской воздух, даже приглушенный камфорой, ударил в лицо какофонией: угольная пыль, конский навоз, дым из труб, далекие ароматы пищи и тысячи людей. Но все это доносилось как сквозь толстое стекло — узнаваемо, но не тянуло наброситься.       Карлайл вел его не по улицам, а через задворки, пустыри, перепрыгивая через заборы и мчась по узким переулкам так быстро, что для человеческого глаза они были бы лишь порывом ветра. Костя чувствовал, как рука Карлайла на его плече то ослабевает, то вновь обретает железную твердость, направляя, подправляя, гася слишком резкие порывы. В этой хватке читалась готовность в любой миг схватить его в охапку, скрутить, прижать к себе, если инстинкты возьмут верх. Это была властная, но абсолютно миролюбивая сила, сила сдерживающего берега, направляющего бурный поток.       Они преодолели расстояние, которое на современной машине заняло бы добрый час, за шесть минут. Когда Карлайл остановился, и Костя, отстранив наконец тампон, судорожно глотнул чистого воздуха, он увидел перед собой дом.       Он стоял на опушке леса, в стороне от какой-либо дороги. Добротный, двухэтажный дом из темного кирпича и дерева, с крутой черепичной крышей и каменным крыльцом. Не дворец, но и не лачуга — типичное жилище обеспеченного горожанина или преуспевающего врача, ценящего уединение. Дом интеллигенции, а не высшего сословия, кем, по сути, и являлся Карлайл в этом городе. Осенний лес вокруг полыхал красками: багряные клены, золотые березы, темная зелень елей. Это было настолько красиво, так контрастировало со стенами больницы и вонью города, что Костя на мгновение застыл, впечатленный. — Заходи, — мягко поторопил его Карлайл, уже более уверенно беря его за руку выше запястья, как ведут слабовидящего или очень уставшего человека, и направляя к крыльцу. — Здесь безопаснее.       Он провел его через небольшую, аккуратную прихожую в просторную гостиную. Интерьер был аскетичным, мужским, но уютным: тяжелые дубовые книжные полки, кожаное кресло у камина, массивный письменный стол, заваленный бумагами и книгами. В воздухе пахло старым деревом, кожей, пылью и слабым, но устойчивым химическим ароматом, доносящимся из-за закрытой двери в дальнем конце комнаты — очевидно, какого-то кабинета-лаборатории.       Пока Карлайл запирал входную дверь, Костя, машинально расширяя диапазон своего нового дара, ловил обрывки его мыслей, связанные с домом.       …образцы в лаборатории требуют изоляции, дверь должна быть заперта.       ...чердак не укреплен, непригоден для проживания, риск обрушения.       ...тишина после 22:00 необходима для концентрации.       ...пунктуальность — основа дисциплины.       Это были не строгие запреты, а просто предпочтения, сформированные столетиями одиночества и работы, но теперь Костя знал о них.       Читерская способность, — снова усмехнулся он про себя. — Теперь я знаю все тараканы в его голове. Ух, держитесь, продавцы на рынках, буду знать, какой у вас товар на самом деле левый. — Пойдем на кухню, — прервал его размышления Карлайл, снова мягко направляя его в другую дверь.       Кухня была просторной, с большой плитой на дровах, но выглядела почти неиспользуемой, если не считать аккуратно расставленной на полках посуды и нескольких стеклянных бутылей с темной жидкостью в дальнем углу столешницы.       Карлайл подошел к одной из бутылей, взял простую керамическую кружку с полки и налил в нее немного густой, темно-красной субстанции. Запах, хотя и приглушенный расстоянием и стеклом, тут же достиг ноздрей Кости, и в горле снова вспыхнуло знакомое жжение, на этот раз — более управляемое, но от того не менее настойчивое. — Это временная мера, — сказал Карлайл, протягивая кружку. Его мысли проясняли картину:       ...запас оленьей крови, собранной стерильно, с добавлением минимального антикоагулянта цитрата натрия, для экстренных случаев, когда время на охоту отсутствует, учитывая текущую эпидемиологическую нагрузку. — Свежая кровь, добытая в процессе охоты, всегда предпочтительнее как с физиологической, так и с психологической точки зрения. Она утоляет не только физиологическую жажду, но и инстинктивную потребность хищника в добыче, в триумфе. Но сейчас твоему телу прежде всего необходимо утоление самой острой фазы абстиненции.       Костя взял кружку — жидкость была густой, почти как сироп, и холодной. Он колебался лишь секунду, прежде чем инстинкт и доводы Карлайла перевесили брезгливость. Он сделал глоток — вкус был… странным. Металлическим, теплым, хотя жидкость была холодной, с легким оттенком дичины и чего-то химически-медицинского, вероятно, того самого цитрата. Это не было похоже на еду, это было похоже на топливо. И оно работало. Жгучая сухость в горле, постоянный фоновый зуд жажды, начали стихать, уступая место странному, спокойному теплу, разливавшемуся по жилам. Он выпил все, чувствуя, как сила, дремавшая в мышцах, просыпается не яростным порывом, а ровной, управляемой волной.       Карлайл наблюдал за ним с профессиональным вниманием, отмечая малейшие изменения в его позе, в выражении лица. — Лучше? — спросил он, когда Костя поставил пустую кружку на стол. — Да, — ответил Костя, и его голос прозвучал более уверенно. — Спасибо. — Завтра на рассвете мы отправимся в лес, — сказал Карлайл, его тон снова стал деловым, но в нем не было спешки, лишь четкий план. — Тебе нужно научиться охотиться. Контролировать не только свою силу, но и свой порыв. Это будет сложно, но необходимо. А сейчас, — он посмотрел на Костю, и в его взгляде впервые появилась простая, человеческая усталость, — тебе нужно отдохнуть. Твой мозг, несмотря на все изменения, пережил колоссальный стресс. Гиперстимуляция нейронов, резкая смена метаболических процессов. Есть комната наверху, она простая, но чистая. Я покажу.       Он снова сделал движение, будто собирался взять его под руку, но остановился, оставив жест незавершенным, давая Костя возможность сделать шаг самому.       Костя видел нерешительный жест Карлайла — рука, начавшая движение, чтобы взять его под локоть, замерла в воздухе. В потоке мыслей Карлайла промелькнуло:       …необходимо дать автономию, но риск повреждения имущества и травматизации самого пациента в случае падения.       Костя, не раздумывая, сам протянул руку, скорее похожую на просьбу о помощи, чем на жест самостоятельности. Он сомневался в каждом своем шаге: разнести больницу — это одно, а развалить свой новый, пусть и временный, кров в первые же десять минут — совсем другое.       Карлайл, прочитав этот немой сигнал, улыбнулся — не снисходительно, а с пониманием, как опытный инструктор, видящий здоровую осторожность новичка. Он вновь взял Костю за запястье, легким, но надежным захватом, и повел наверх, по узкой деревянной лестнице. Каждое движение его было плавным и беззвучным, подстраиваясь под робкие, неуверенные шаги нового вампира.       Комната, в которую он его привел, была небольшой, простой, но не лишенной уюта. Узкая, но длинная кровать с темным деревянным изголовьем и легким пологом из плотной ткани, который можно было задернуть. Кресло с жесткой обивкой у небольшого столика, письменный стол у окна, затянутого тяжелыми темно-зелеными шторами, полностью перекрывавшими дневной свет. Все было аскетично, чисто и отдавало легким запахом лаванды и старого дерева. — Располагайся, — сказал Карлайл, отпуская его запястье и делая широкий, открытый жест рукой. — Это твое пространство. Можешь переставить мебель, если захочешь, украсить как считаешь нужным. Если что-то сломается, потребуется или, наоборот, станет лишним — просто скажи. Я постараюсь решить вопрос.       Костя кивнул, окидывая взглядом свое новое пристанище.       Жаль, нет принтера. Обклеил бы стены плакатами с вампирами и крестами — был бы полный сюр. И гроб попросить не мешало бы, для антуража. Вампир на кровати — как-то не комильфо.       Устав от невероятного напряжения последних часов, он, почти не думая, плюхнулся на кровать спиной. Движение было чисто инстинктивным, каким он делал бы это в своей общаге: тяжело, с размахом, раскинув руки в стороны, как морская звезда, и позволив ногам беспомощно свиснуть с края. Больничная рубашка съехала, обнажив слишком белую, почти хрупкую на вид ключицу.       Карлайл, уже повернувшийся к двери, замер. Он обернулся не резко, а медленно, и в его золотых глазах вспыхнула та самая, знакомая уже Костя смесь удивления, легкого неодобрения и автоматической, почти рефлекторной потребности поправить. — Эдвард, — прозвучало мягко, но в голосе зазвенела стальная струна отцовского, нет, скорее, наставнического авторитета. — Встань. Сядь правильно, такая поза — признак распущенности и неуважения, прежде всего, к самому себе. Твое тело теперь обладает идеальной мышечной памятью и осанкой, данной аристократическим воспитанием. Позволить ему обвалиться, как мешку с костями, — значит игнорировать его природу. Садись, держи спину.       В его мыслях, которые Костя уловил как ясный, недовольный подтекст, было:       ...постуральный регресс, отрицание собственной новой физиологии, может привести к психосоматическому дисбалансу. И, черт возьми, это просто некрасиво, юноша.       Костя, застигнутый врасплох, не стал спорить. Внутренне он, конечно, угорал: «О боже, он читает мне лекцию о том, как сидеть! Вот сто процентов, дед-инсайд из канона с таким бы взбеленился и закатил истерику о «проклятии вечной жизни» и восприятии себя бедного всеми в качестве подростка, которого можно поучать».       Но вслух он лишь намеренно вампирским телом вздохнул, с некоторым усилием заставив свое новое, послушное тело подняться и сесть на край кровати с почти неестественной прямой спиной, плечи расправлены, руки сложены на коленях. Выглядело это, вероятно, как у дурной пародии на солдата на плацу. — Понял, — буркнул он. А потом, вспомнив о практических нуждах, добавил: — А одежда? Я в этом, — он мотнул головой в сторону своей больничной рубашки, — долго не протяну.       Карлайл, видя его покорность, пусть и несколько театральную, смягчился. — Мы почти одного роста, хотя твое телосложение… более грациозное, — дипломатично подобрал он слова, и в его мыслях мелькнула быстрая, аналитическая оценка:       ...дефицит мышечной массы, характерный для долгой болезни, астенический тип сложения, требующий коррекции диетой, если бы оставался человеком, но не критично. — У меня есть вещи, которые тебе подойдут временно. Через несколько дней, когда охота будет позади, если сможешь контролировать моторику, съездим в город за пошивом.       Он вышел и через пару минут вернулся, неся в руках аккуратно сложенные предметы гардероба: пару брюк из темно-серой шерсти, простую, но качественную сиреневую рубашку с высоким воротником и длинными рукавами, и пару носков. Обуви не было. — Обувь подберем отдельно, — сказал Карлайл, как бы отвечая на невысказанный вопрос, и оставил одежду на стуле. — Переодевайся, я буду внизу, если понадоблюсь.       Как только дверь закрылась, Костя с облегчением сбросил с себя больничный хлам и начал натягивать новую одежду. Брюки, которые на Карлайле, вероятно, сидели как влитые, на его худощавых бедрах и длинных ногах висели мешком, из-за чего пришлось туго затягивать ремень, который тоже оказался на пару дырок свободнее. Сиреневая рубашка была сделана из прекрасного, мягкого хлопка, но ее плечи оказались слишком широкими, а грудь — излишне объемной. Воротник, который должен был плотно облегать шею, отставал. Костя, привыкший в своем мире к футболкам и толстовкам, машинально оставил верхние две пуговицы расстегнутыми, закатал слишком длинные рукава до локтей и, взглянув на свое отражение в темном стекле окна, мысленно фыркнул: «Ну и видок. Ходячий голодранец в одежде богатого дядьки».       Он снова сел на кровать, на этот раз стараясь держать спину хотя бы относительно прямо, и уставился в потолок. Тишина дома была абсолютной, но не пугающей — плотной, уютной. И вот, сквозь эту тишину, начали пробиваться звуки: сначала просто шелест — мягкий, едва уловимый, будто кто-то с невероятной аккуратностью перелистывает страницы пергамента. Потом, словно настроив приемник, Костя начал различать больше.       В его сознании, тихо, но отчетливо, зазвучал голос Карлайла. Но не тот, что звучал вслух — бархатный и плавный, а внутренний, ровный, четкий, проговаривающий слова про себя со скоростью чтения. И слова эти были диковинными:       …патогенез инфлюэнца преимущественно поражает альвеолярный эпителий, вызывая геморрагический отек и некроз, что объясняет кровавую мокроту в тяжелых случаях. Применение салицилатов в высоких дозах может усугублять капиллярный кровоток, ведущий к отеку легких, необходимо рассмотреть возможность плазмафереза как метода детоксикации, хотя оборудование…       Костя замер, прислушиваясь: это было чтение. Карлайл внизу, в кабинете, читал медицинский трактат или журнал, и его внутренний монолог, его «озвучивание» текста про себя, было настолько ясным, что достигало Кости сквозь потолок и стены.       Офигеть, — медленно подумал он. — У меня теперь встроенные беспроводные аудиокниги. И без всяких там наушников и батареек. Только вот контент… мог бы и повеселее быть.       Он потянулся, запустив пальцы в свои бронзовые, непокорные кудри, и принялся их бесцельно ерошить, глядя в одну точку. Мысль казалась забавной: в его мире он бы убил время, листая соцсети или слушая музыку – здесь же у него был прямой эфир из мозга трехсотлетнего врача-вампира, погруженного в изучение испанки.       Главное, чтобы он не начал вслух цитировать латынь, а то усну.       И в этот момент, будто в ответ на его мысль, поток изменился. Медицинские термины сменились плавными, певучими фразами на итальянском, которые Костя, конечно, не понимал, но которые звучали как стихи. Потом — тишина, а затем снова голос Карлайла, на этот раз явно обращенный к самому себе, тихий и усталый:       …первый. Первый, кого я веду от самого начала. Не просто обратил и оставил на произвол судьбы, а веду. Ответственность колоссальная: каждое слово, каждый жест… Он смотрит иногда так, будто хочет расхохотаться – странная реакция на стресс. Или это проявление того острого ума, который я видел в его бреду? Нужно быть мягче и… строже одновременно. Дисциплина – без нее он погибнет или убьет кого-то. А завтра ещё охота. Господь, дай мне мудрости…       Костя перестал ерошить волосы. Он сидел, затаив дыхание, которого, впрочем, и не было, слушая эту исповедь. Карлайл действительно взял его на себя. Не как обузу, а как долг, как нечто само собой разумеющееся. И Костя, циничный и саркастичный Костя, впервые за этот безумный день почувствовал что-то вроде вины и стыда. Однако и особенного тепла.       Он тихо сполз с кровати, подошел к двери и приоткрыл ее. — Доктор Каллен? — окликнул он вниз, стараясь, чтобы его голос звучал не вызывающе, а просто нормально.       Шелест страниц внизу прекратился. — Да, Эдвард? — донесся снизу спокойный ответ. — Спасибо, — сказал Костя, глядя в темноту лестницы. — За комнату и за одежду. И за другое.       Внизу наступила короткая пауза. Потом прозвучало, мягко и тепло: — Всегда пожалуйста, мальчик мой. Теперь отдыхай, завтра будет непростой день.       Костя закрыл дверь, вернулся к кровати и на этот раз сел на нее правильно — не валясь, а опускаясь с прямой спиной. Он смотрел на свои длинные, чужие пальцы, обхватившие край матраса. «Мальчик мой» – просто слова, но сказанные так естественно. Карлайл, конечно, думал об этом все время. Но услышать это вслух…       Ну что ж, — мысленно вздохнул Костя, откидываясь на подушки и глядя в темный полог над головой. — Похоже, я влип не только в вампирскую сагу, но и в семейную драму. И, кажется, мне за роль сына уже выписали первый «Оскар» за сдержанность. Держись, Каллен-старший. Твой новый подопечный, отпрыск — тот еще раздолбай. Но, по крайней мере, он не собирается выть на луну и писать депрессивные стихи. Пока что.       Ночь тянулась бесконечно. Костя, лишенный сна как такового, просто лежал в темноте, меняя позы. Он валялся на кровати, глядя в темноту полога, потом сполз на пол, растянувшись на прохладных половицах, потом устроился в кресле, свесив голову вниз и наблюдая за пылинками в слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь щели в шторах. Скука была тотальной, почти физической. Ни телефона, чтобы полистать ленту, ни домашней работы, которую можно было бы с отвращением откладывать, ни даже музыки. Только тишина, прерываемая размеренным, неумолимым внутренним монологом Карлайла внизу.       Тот читал. И читал. И опять читал. Медицинские трактаты сменялись историческими хрониками, потом шли философские рассуждения, потом снова возвращались к анатомии.       Вот это даёт, — мысленно хмыкнул Костя, переворачиваясь на спину. — Вот человек, ну, существо, развлекает себя. И не надоело же за триста лет. Наверное, когда живешь вечно, ипотека и кредиты уже не пугают, можно позволить себе такое хобби.       Его мысли неизбежно возвращались к тому, во что он вляпался. И что ему придется пересекаться с Вольтури, с этими вычурными итальянскими пижонами в плащах. С Аро, коллекционером талантов.       Вот даёт, как в Pokеmon — gotta catch'em all. И захочет ли он меня в свою коллекцию? Эдварда-то из канона хотел. А меня, с моим сарказмом и знанием, что он, по сути, персонаж из подросткового романа? Он с ума сойдет от восторга или прикажет сжечь как еретика?       Он вспомнил финальную «битву» в фильмах, ту самую, из-за которой подруга, его подруга, чуть не подавилась попкорном от смеха, а он сам сидел в ступоре, ожидая эпичного побоища и получив вместо него показательное выступление команды Калленов и разборки на словах, а именно Элис и ее видения. Все подстава — ничего не произошло. Какое же это было свинство.       И ведь этот мир, — продолжал он размышлять, — он же не про супергероев в трико, которые спасают вселенную. Он про вечных подростков с проблемами в личной жизни, которые еще и вампиры. У Питера Паркера в Марвел был радиоактивный паук, и ему сразу дали ответственность и врагов в лице гоблинов. А у меня? Карлайл Каллен, он же вампир-отец кучи деток с прибабахом, у которого есть деньги, бесконечное терпение и желание научить, как не убивать людей. В каком-то смысле повезло. По крайней мере, инструкция прилагается. Хотя бы не бросил в канаве разбираться самому, как большинство сородичей делает, судя по всему, если вспоминать фильмы и прошлое Джаспера.       Наконец сквозь плотные шторы начал пробиваться тусклый серый свет – утро. Костя услышал тихие, намеренно замедленные шаги на лестнице — Карлайл поднимался, давая ему время прийти в себя. Костя быстро соскочил с кресла, попытался пригладить свои вечно взъерошенные бронзовые кудри и сел обратно, стараясь придать своей позе хоть какое-то подобие собранности.       Дверь открылась, после чего Карлайл, одетый в простые, но качественные штаны и темно-молочную рубашку, стоял на пороге. Его взгляд скользнул по Косте, и его идеальные брови слегка сдвинулись: он увидел сиреневую рубашку, болтающуюся на худощавом теле, с расстегнутыми верхними пуговицами, открывающими слишком белую кожу груди, закатанные до локтей рукава и общий вид небрежного, почти уличного разгильдяйства, совершенно неприемлемый для юноши его предполагаемого статуса и для выхода в свет, даже в свет леса. — Эдвард, — произнес Карлайл, и в его мягком голосе зазвучала непреклонная нота легкого, но отчетливого выговора. Он вошел в комнату. — Мы отправляемся не в пивную лавку, и даже не на задний двор, — он подошел и, не спрашивая, легкими, быстрыми движениями стал застегивать пуговицы на его рубашке, начиная с самой верхней, поправляя воротник. Его пальцы были прохладными и точными. — Рукава опусти, заправь рубашку. Ты выглядишь так, будто только что прибыл с дальнего плавания.       В его мыслях Костя уловил четкую, почти автоматическую цепочку:       ...пренебрежение к одежде — пренебрежение к порядку — ослабление самоконтроля. Нельзя допускать ни малейшей беспечности пока он является новообращенным. Он должен привыкать к структуре во всем.       Костя, слегка опешив от такой родительской непосредственности, молча позволил ему себя «приводить в порядок».       Ну вот, началось. Дамы и господа, перед вашими глазами классический хомо сапиенс, включивший опекунский режим. Канонный Эдвард бы уже закатил сцену про «не твоё дело, ты мне никто». Может, и мне попробовать ради эксперимента? — Собирайся, — закончив, сказал Карлайл, отступив на шаг и оценивая результат своим критическим взглядом врача.       В этой… одежде? — подумал Костя, глядя на свою застегнутую на все пуговицы, но все равно мешковатую рубашку. — В этой одежде, — подтвердил Карлайл. — Пока что. Нет, Эдвард, у меня нет дара чтения мыслей, — добавил он с едва уловимой, сухой усмешкой, заметив его недоуменный взгляд. — Я все и так прекрасно понимаю. Теперь идем.       Костя машинально потянулся, чтобы перекреститься — старый, полунасмешливый жест «уйди нечисть», но рука замерла на полпути. Он вспомнил: Карлайл ведь сын священника, а значит, воспитан в вере. Шутки на эту тему здесь могли быть восприняты не как ирония, а как глумление или, что хуже, повод для серьезной, долгой беседы о Боге, грехе и спасении души, которую Костя был абсолютно не готов выдержать. Ведь даже если Карлайл не станет говорить об этом вслух, Костя все равно будет вынужден слушать это все в мыслях Карлайла.       Ладно, без крестов. Пока что.       Вместо этого он просто протянул руку Карлайлу: тот спокойно взял его за запястье, и они вышли из дома.       Лес встретил их холодным, кристально чистым воздухом и миллионами звуков: треск веток, шорох листьев, далекие птичьи трели, бег мелких зверьков. Они углубились далеко, гораздо дальше, чем мог бы пройти человек за несколько часов. Карлайл вел его безошибочно, его шаги были бесшумными, а присутствие — почти растворяющимся в окружающем пейзаже.       И тогда они увидели оленя. Крупного, с мощными рогами, стоящего на опушке небольшой поляны. Животное почуяло их, замерло, насторожив уши. Карлайл остановился, его рука легла Косте на спину, между лопаток. — Сейчас, — прошептал он, и его голос был таким тихим, что это был скорее мысленный посыл. — Спокойно: помни о контроле, важна не скорость, а точность.       Но как только Карлайл мягко, почти неощутимо подтолкнул его вперед, что-то внутри сорвалось с цепи. Весь скучный вечер, вся ночь безделья, все напряжение и страх — все это выплеснулось в одном слепом, яростном порыве. Костя не побежал — он ринулся. Мир сжался в туннель, в конце которого была только теплая, пульсирующая цель. Он даже не почувствовал, как вонзил зубы в жесткую шкуру, как горячая, густая кровь хлынула ему в горло. Это был не вкус – это был взрыв. Взрыв жизни, силы, чистого, нефильтрованного инстинкта. Он пил, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей жажды и дикого, первобытного удовлетворения, он не слышал хриплого предсмертного вздоха животного, не чувствовал, как его тело обмякает под ним. Он пил, пока в жилах не осталось ни капли.       И тогда всё кончилось: звуки вернулись, а запах крови, свежей и железной, смешался с запахом земли, хвои и своего рода пустоты. Костя открыл глаза и понял – он сидел на земле, прислонившись к теплому еще боку огромного оленя. Его руки, его сиреневая рубашка, которую дал Карлайл — всё было залито темно-красным, липким. Штаны были в грязи и крови, ладони, которые он поднял перед лицом, были красными до запястий. Костя почувствовал влагу на подбородке, на губах, он медленно облизнулся — вкус крови все еще был там.       В голове стояла абсолютная, оглушительная тишина: ни мыслей, ни паники, только констатация факта, настолько чудовищного в своей простоте, что мозг отказывался ее обрабатывать. Он только что убил, выпил большую, живую тварь до дна. И ему от этого было хорошо и спокойно, сыто. — Ебать, — вырвалось у него тихо, хрипло, одно-единственное слово, вмещавшее в себя весь шок, весь ужас и странное, грешное удовлетворение. — Эдвард, — раздался спокойный голос сзади. Карлайл стоял там, наблюдая, его лицо было серьезным, но без осуждения. — Лексикон.       Костя медленно повернул к нему свое окровавленное лицо, глаза, наверное, все еще алые от крови и жажды, были округлены от непонимания. — Твою… дивизию? — пробормотал он автоматически, пытаясь найти более приемлемую, но столь же емкую замену.       Карлайл мягко вздохнул, подходя ближе. Он смотрел не на хаос, а на самого Костю. — Досадно, молодой человек, нужно говорить «досадно», — произнес он ровно, и в этом старомодном слове «досадно» было больше понимания ситуации, чем в любой ругани. — Досадно, что так произошло. Но не катастрофично.       В его мыслях, которые Костя снова начал улавливать сквозь шок, проносились термины:       ...аффективная реакция на первое убийство добычи, выброс эндорфинов смешан с шоком, необходима нормализация состояния, отсутствие паники — хороший знак, но требует осмысления.       Но вслух Карлайл говорил иначе. Он подошел и, не брезгуя из-за пролитой оленьей крови, положил руку на его взъерошенные, бронзовые волосы, потрепал их, как это сделал бы отец с сыном, который впервые упал с велосипеда и разбил коленку. — Для первой охоты это нормально. Контроль придет со временем, однако ты справился с самым важным — ты утолил жажду так, как должно. Теперь встань.       Костя, все еще не в силах связать двух слов, позволил ему помочь себе подняться. Он стоял, неуклюжий и перепачканный, глядя на свои окровавленные руки. — Пойдем домой, Эдвард, — сказал Карлайл мягко и, к удивлению Кости, не отпуская его, а аккуратно, но твердо приобнял за плечи, поворачивая спиной к поляне и мертвому оленю. Он не обращал внимания на кровь, впитывающуюся в ткань его собственной рубашки – в этом жесте была не просто поддержка, а утверждение: ты не один, я здесь, мы пройдем через это вместе.       И они пошли обратно через осенний лес, окровавленный новичок и его безупречный, терпеливый создатель, оставляя позади первое, неистовое свидетельство новой, вечной жизни.