Вечные семнадцать

      Два дня пролетели в странном, затянутом ритме нового существования. После шока первой охоты Костя, внутренне еще трясясь, но внешне демонстрируя подобие спокойствия, подошел к Карлайлу, который что-то записывал в журнал в своем кабинете. — Доктор Каллен, — начал он, стараясь звучать почтительно, — можно попросить помощи с литературой? Не медицинской, — поспешно добавил он, видя, как брови Карлайла поползли вверх. — Чтобы мозг разгрузить, просто что-нибудь повествовательное: романы, детективы, может, какую-нибудь легкую теорию, чтобы не балду гонять.       Упрекнув по уже ставшей привычке за такие выражения Эдварда, Карлайл отложил перо, его золотистые глаза с интересом изучали его. В мыслях промелькнуло:       ...проявление интеллектуальной потребности, отличный знак, попытка структурировать время, нежелание погружаться в чисто животное существование.       Вслух же он сказал лишь: — Разумно, следуй за мной.       Он провел его в небольшую, но плотно заставленную книжными шкафами комнату-библиотеку. Запах старой бумаги, кожи и пыли был густым и приятным. Карлайл, не задумываясь, вытащил несколько томов. — «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, — он протянул книгу с темно-зеленым переплетом. — Исследование тщеславия, порока и вечной молодости, что, полагаю, может быть для тебя особенно актуально. Агата Кристи «Таинственное происшествие в Стайлз». Логика, дедукция, занимательные головоломки. И «Так говорил Заратустра» Ницше. Для общего развития, но будь осторожен, некоторые идеи могут быть излишне резкими для неподготовленного ума.       Костя взял Агату Кристи — Карлайл одобрительно кивнул, как будто выбор детектива вместо философского трактата говорил о здоровом прагматизме.       Костя удалился в свою комнату — свою, без соседа, храпящего на соседней кровати, без запаха горелой яичницы из коридора – и погрузился в чтение. Он проглотил сборник рассказов за три часа, поражаясь скорости восприятия и запоминания. Потом два часа просто лежал, уставившись в потолок, и с тоской думал о том, как убить время без интернета. Он вернулся к Карлайлу, попросил следующую книгу, а тот, не отрываясь полностью от работы с какими-то пробирками, забрал Агату Кристи и дал ему «Дориана Грея».       «Дориана» парень одолел за пять часов, делая паузы, потому что текст был плотнее, а некоторые пассажи заставляли его нервно хихикать, глядя на свою собственную, теперь вечно юную внешность. И снова наступили часы безделья, заполненные только слушанием мысленного потока Карлайла о свойствах хинина.       В третий раз, когда он появился в дверях кабинета с книгой в руках, Карлайл посмотрел на него, и на его идеальных губах появилась мягкая, почти отеческая улыбка: он тихонько рассмеялся, коротко и тепло. — Кажется, я недооценил скорость твоего восприятия и аппетит к печатному слову, — сказал он, забирая «Дориана Грея».       В его мыслях Костя ясно уловил легкое, но приятное удивление:       ...похоже на гиперлексию, усиленную новой нейронной активностью. Большинство молодых аристократов его круга читают куда менее жадно, предпочитая светские развлечения.       Костя не мог объяснить вслух, что он просто отчаянно искал замену бесконечному скроллингу в телефоне.       Эх, подруга, родненькая моя, посмотрела бы ты сейчас на меня: читаю Ницше, как миленький, а не рейжу в компьютерной игре, как нормальный человек.       Пока Карлайл доставал с верхней полки следующую книгу, Костя, стоя рядом в своей вечно мешковатой одежде, сиреневая рубашка сменилась на темно-синюю, но сидела не лучше, задал вопрос, вертевшийся у него в голове с самого начала. — Доктор Каллен, а какой вампирский дар у вас? — спросил он, стараясь звучать просто любопытно, а не как шпион.       Карлайл, поправляя книги на полке, на мгновение замер: он обернулся, и его лицо было спокойным, но в глазах мелькнула тень чего-то глубокого и давнего. — Ничего столь же яркого, как твой, — ответил он честно. — Это редкость, на самом деле. У меня, скорее, отсутствие чего-либо: я почти не испытываю тяги к человеческой крови. Можно назвать это гипертрофированным состраданием или уникальным психологическим иммунитетом, что позволяет мне находиться среди людей, быть врачом, не опасаясь срыва. Я встречал других, обладавших подобной сдержанностью, но в меньшей степени. — он умолчал, где именно встречал, но Костя в его мыслях ясно прочитал всплывающий образ: мраморные залы, красные плащи, имя «Аро», произнесенное с теплой, но отстраненной почтительностью.       Карлайл, закончив с книгами, прислонился к шкафу, приняв расслабленную, почти человеческую позу: скрестил руки на груди, слегка отклонил голову, его грудь ритмично поднималась и опускалась в безупречной имитации дыхания. Костя же стоял напротив, как статуя: абсолютно неподвижный, не моргающий, с идеально прямой спиной, которую невозможно было бы выдержать живому человеку дольше минуты — контраст был комичным.       Костя, решив не тянуть резину и удовлетворить и свое любопытство, и, возможно, подготовить почву на будущее, спросил прямо: — А кто такие Вольтури? Я уловил это имя в ваших мыслях.       Карлайл не выразил ни удивления, ни раздражения, он лишь мягко вздохнул, как человек, вспоминающий сложную, но давно пройденную главу жизни. — Правящий клан, — сказал он четко. — В Италии. Они существуют с античных времен и исполняют роль верховного суда и правительства в нашем мире. Поддерживают закон, скрывающий наше существование от людей. Их трое: Аро, Кайус и Маркус. Аро обладает даром, схожим с твоим в основе, но реализованным иначе: при физическом контакте он видит каждую мысль, каждое чувство, каждое воспоминание, которое когда-либо было в сознании человека. Это делает его невероятно проницательным, а его коллекцию одаренных вампиров — самой полной. Кайус не обладает ярким даром, но его жестокость и подозрительность являются его главными инструментами. Если бы он был судьей, обвинительный приговор звучал бы всегда. Маркус же… пассивен. Его дар — видеть связи между существами, эмоциональные узы, преданность. Я с ним почти не общался. — А почему вы ушли от них? — не удержался Костя. — В 1720-х годах, — ответил Карлайл без колебаний. Его голос стал тише, но не потерял твердости. — Мы разошлись во взглядах на человеческую жизнь. И весьма кардинально. Для меня она священна – для них нет. Благодарю за вопрос, Эдвард, это и правда тебе следует знать. Они власть нашего скрытого общества.       Знаю, — мысленно отозвался Костя. — Знаю, что ты почти двести лет был один, а я — твой первый, прости Господи, педагогический эксперимент. Ну что ж, доктор, держись. Твой подопытный кролик — саркастичный недоучка из будущего, но он постарается не разочаровать.       Неделя пролетела в странном ритме. Костя больше не боялся перемещаться по дому.       Подумаешь, разобью что-то, — рассуждал он. — Карлайл же у Вольтури был, у него, наверное, целое состояние в старинных коврах и фарфоре припрятано, на один шкаф наскребет.       Он стал использовать свое новое тело, как ребенок новую игрушку. Он носился по дому на «мягкой» скорости, которая все равно была быстрее олимпийского спринта, изучая каждую комнату, каждый угол. Карлайл же в такие моменты лишь улыбался, сидя в кресле с книгой, и если Костя задевал дверной косяк или слишком громко ставил ногу, мягко говорил: – Помедленнее, Эдвард. Или выйди в сад, там просторнее.       Костя тренировался: он пытался ходить, как человек, — с легким раскачиванием, с естественной сутулостью, что давалось невероятно трудно, держать кружку так, чтобы она не треснула в его руке. На улице он подбрасывал камни, как мячики, оттачивая силу броска, чтобы не отправить булыжник на орбиту. Когда что-то не получалось, он вставал в позу супергероя из комиксов, о которых здесь, увы, никто не знал, и с преувеличенной серьезностью пытался снова. Карлайл иногда, проходя мимо, мягко поправлял его стойку или советовал сосредоточиться на мышцах предплечья, а не на бицепсе.       При этом Костя строго соблюдал те негласные правила Карлайла, которые подсмотрел в его мыслях в первый день: не заходить в кабинет без спроса, не шуметь поздно, быть пунктуальным, если Карлайл просил подойти к нему. Он даже пытался научиться «прыгать по-человечески», а не взмывать на три метра вверх от легкого толчка.       Одежда была вечной проблемой — он все еще ходил в вещах Карлайла, которые висели на нем, как на вешалке. Поход в город откладывался: Карлайл, видимо, все еще не был уверен в его способности контролировать жажду в толпе.       Вот ведь, — думал Костя, вспоминая канон. — Беллу Свон чуть ли не с первого дня в люди выпускали, и ничего. А я, видимо, менее внушаемый, или Карлайл просто перестраховывается, как с первым ребенком. Ну что ж, пусть – лучше перебдеть.       Самым забавным для Карлайла были «зависания» Эдварда. Слушая постоянный, насыщенный терминами поток мыслей Карлайла, Костя часто застывал на месте, пытаясь расшифровать, что, скажем, означает «гемодинамический шок» или «патогенез грамотрицательной бактериемии». На это уходили секунды, в течение которых он стоял посреди комнаты или коридора, уставившись в одну точку с глупым, сосредоточенным выражением лица. Карлайл, замечая это, лишь мягко качал головой, и в его мыслях звучало умиленное:       ...когнитивная обработка новой информации, адаптация нейронных связей выглядит, правда, несколько… заторможенно. Эдвард, ключевой фактор патогенеза грамотрицательной бактериемии – эндотоксин ЛПС грамотрицательных бактерий. Его попадание в кровь запускает массивный выброс провоспалительных цитокинов, что вызывает системную воспалительную реакцию, повреждение эндотелия, нарушение микроциркуляции и коагуляции, приводящее к полиорганной дисфункции и септическому шоку.       Для Кости же это было просто: «Опять он загрузил мне в голову аудиолекцию, от которой я туплю. Спасибо, доктор».       ...молодой человек, не стоит закатывать глаза. Представь, что в кровь попали злые бактерии. У них на «шкурке» есть особый яд. Когда наш организм его замечает, он зовет иммунитет на борьбу.       И вот, в один из таких дней, зарядившись энергией от очередной главы аудиокники про меркуриальные препараты, которые, как выяснилось, были чертовски депрессивными для мозга вампира, Костя решил пройтись по гостиной в своем «человеческом» темпе. Он слишком сосредоточился на том, чтобы шаги были «тяжелыми» и «громкими», как у смертного, и совершенно забыл рассчитать инерцию.       Он сделал шаг, нацеливаясь обойти небольшой столик у дивана, но его нога, вместо того чтобы плавно перенести вес, с невероятной силой оттолкнулась от пола. Результат был мгновенным и оглушительным: он врезался бедром в край столика, тот с грохотом перевернулся, разбрасывая по полу книги и бумаги, а сам Костя, споткнувшись о свою же собственную несущуюся ногу, грациозно, благодаря вампирским рефлексам, кувыркнулся через спинку дивана и шлепнулся на ковер, зарывшись лицом в бархатную обивку.       Наступила тишина, нарушаемая только мягким шуршанием падающих на пол страниц. Костя лежал неподвижно, медленно осознавая произошедшее. Он не больно ударился, но чувство глупости было всеобъемлющим. Он медленно приподнял голову, его взгляд, полный немого вопроса «что это, черт возьми, было?», встретился с взглядом Карлайла.       Тот стоял в дверях кабинета. Сначала его лицо было маской врачебной серьезности, но потом углы его губ задрожали – он прикрыл глаза на мгновение, и из его груди вырвался тихий, сдержанный, но совершенно искренний смешок. Не насмешка, а тот самый смех взрослого, наблюдающего, как щенок врезается в стеклянную дверь. — Кажется, — произнес Карлайл, подходя и с легкостью поднимая перевернутый столик, — мы еще не полностью освоили понятие «мышечная память» и «кинетическая энергия». — он протянул руку, чтобы помочь Косте подняться. — Встань и запомни: твоя сила постоянна. Тебе не нужно «прикладывать» усилие, чтобы сделать шаг — тебе нужно его сдерживать. Представь, что ты идешь по яичной скорлупе, которую нельзя раздавить, но по которой нужно пройти. Не «шагай», а «переноси вес». Попробуй еще раз.       Костя, все еще красный от внутреннего стыда, хотя внешне это, конечно, не проявлялось, взял его руку и поднялся. Он отряхнулся, глядя на разбросанные книги. — Простите за беспорядок, — одной рукой взлохматив волосы на затылке, сказал он. — Ничего страшного, — Карлайл уже собирал бумаги, его движения были быстрыми и точными. — Это часть процесса обучения. Главное — анализировать ошибку, а не расстраиваться из-за нее. Хотя, — он снова не удержал короткий смешок, и в его золотых глазах светилась теплая, понимающая улыбка, — зрелище было весьма… наглядным. В следующий раз, возможно, стоит выбрать для экспериментов менее меблированное пространство.       И Костя, глядя на эту улыбку, понял, что его бесительно-раздражающее положение «подопытного кролика вечного отца-наставника» стало понемногу обретать какие-то привычные, почти домашние очертания. Даже если домашние очертания включали в себя разгромленную мебель, упрёки за неподобающие слова и лекции по биомеханике.       Прошла еще неделя, и Костя, окончательно освоившись в роли вечного, неспящего подростка с синдромом гиперактивности, начал потихоньку сходить с ума от скуки. Его внутренний монолог превратился в непрерывный поток саркастичных наблюдений, которыми он щедро делился сам с собой.       Ну что, день сурка, — думал он, расхаживая по своей комнате. — Шаг вправо – лекция про осанку, шаг влево – упрек за лексикон. Бегом на охоту – старайся не выглядеть как маньяк. Возвращаемся, моемся – о, божечки, нельзя швырять полотенце в угол, надо вешать аккуратно. Читаем книжки, а потом опять ходим кругами. Вечная жизнь – это как быть на карантине, который никогда не кончится, только без интернета и доставки пиццы. Мама родная.       Его поведение, продиктованное привычками из XXI века, начало вызывать у Карлайла легкое, но устойчивое недоумение. Однажды Костя, обнаружив, что его, вернее, Карлайлова рубашка после охоты покрыта пятнами земли и хвои, недолго думая, набрал в таз воды из колодца неподалёку, натер ее куском хозяйственного мыла, который нашел в кладовке, и принялся энергично тереть и полоскать, развесив потом на веревке, которую сам же растянул на манер гирлянды, за домом. Карлайл, вышедший почитать на улице, застыл на месте, наблюдая за этой сценой. В его мыслях замелькали обрывки:       …самостоятельная гигиеническая обработка текстиля, практические навыки, нехарактерные для его социального слоя. Откуда знакомство с техникой ручной стирки? — Эдвард, — мягко окликнул он. — Ты что делаешь? — Стираю, — бодро ответил Костя, с силой выжимая рубашку. Ткань хрустнула, но выдержала. — Воняет лесом и… ну, знаете, какой я неаккуратный во время охоты, а потом ведь неудобно в грязи ходить. — Эдвард, даже у вампиров, у нас, есть служанка, чтобы не вызывать подозрения у общества, которая приезжает раз в две недели, — заметил Карлайл, его тон был вежливым, но в нем чувствовалось искреннее любопытство. — А, — Костя на мгновение застыл.       Блин, конечно, тут же прислуга в этом веке. Я-то из общаги, где носки до последнего носятся, а труселя пока не станут стрингами. – Ну, я не хотел просто беспокоить. И так научился, когда, — он лихорадочно соображал, — когда служанка болела, помогал по хозяйству.       Карлайл кивнул, но в его золотых глазах оставалась тень сомнения.       ...Элизабет Мейсон была скорее той, кто нанимал два десятка слуг, а не заставляла единственного сына стирать белье. Странно.       Еще более эпичный конфуз произошел, когда Костя решил «погладить» другую рубашку, помятую после долгого сидения. Не найдя утюга, который в 1918 году был уже распространен, но в доме холостяка-вампира отсутствовал или же был запрятан, он, руководствуясь смутными воспоминаниями о бабушкиных методах, налил в металлическую кружку кипяток из чайника и начал водить ею по ткани, как утюгом. Карлайл, зайдя на кухню с очередной колбой, стал свидетелем этого действа: его лицо выразило такую степень чистого, неподдельного недоумения, что Костя чуть не лопнул от смеха. — Это новый метод удаления складок? — спросил Карлайл наконец, произнося слова с осторожностью хирурга, исследующего неизвестный симптом. — Глажка кастрюлей, — не подумав, выпалил Костя. — Ну, кружкой, тепло же, пар. Должно работать.       В голове Карлайла прозвучал четкий, ясный вывод:       ...импровизация в быту, указывающая на опыт жизни в стесненных условиях, возможно, в студенческом пансионате или военном лагере. Но откуда у наследника поместья? Ох уж эта молодежь, после войны многое меняется…       Костя, поймав эту мысль, едва сдержал истеричный хохот.       Военный лагерь! Ох уж эта молодежь! Да я просто из общаги, дорогой вы мой граф Дракула!       Потом были мелочи: то он, задумавшись, ставил локти на стол во время их «трапезы» из шкафа запасливого доктора, и Карлайл беззвучным взглядом заставлял его убрать их. То он, расстроенный, что порвал страницу в книге, не рассчитав силу, выругался на английском мате шепотом, но столь выразительно, что Карлайл, находившийся в своем кабинете, тут же отозвался голосом, доносившимся точно в ухо: — Эдвард, культура речи. Всегда.       Костя мысленно закатил глаза: неужели не устает? Откуда столько терпения? Нормальный человек уже махнул бы рукой, а этот… этот как робот-наставник. И ведь каждый чих слышно! Никакой приватности.       Представляю, каково было Белле в доме Калленов в Форксе: она там в туалет ходила, а вся семья, с их суперслухом, сидела внизу и слушала? А эти их пафосные диалоги про «льва и овечку»? Боже, как остальные не ржали в голос? Эммет, наверное, давился от смеха в подушку. Или это у них было такое любимое развлечение – слушать, как Эдвард с Беллой несут околесицу, а потом тихо угарать в кулуарах?       Однажды, после очередного мягкого, но неумолимого замечания о том, что «неприлично отводить взгляд во время разговора, это демонстрирует неискренность», Костя подумал:       Так скоро и по губам бить начнет за сквернословие или заставит вымыть рот с мылом. Он в некоторых вопросах прямо каменная стена, доверять-то ему можно, это да, если что – спрячет, защитит, научит. Но, блин, так и тянет нахулиганить назло, сказать что-нибудь эдакое. Хотя нет, стоп... Я же не канонная истеричка, я благодарный циник – уважать надо.       Но самым забавным открытием стало то, что Карлайл, оказывается, мог быть невероятно дотошным и едким критиком. Как-то раз, вместо привычного потока медицинских терминов, в сознание Кости ворвался другой внутренний монолог: Карлайл читал книгу, но не научную, а какую-то приключенческую новеллу, судя по сюжету. И он ее разбирал на части.       …герой получает удар саблей по плечу и через три абзаца уже активно фехтует. Нонсенс. При таком глубоком ранении дельтовидной мышцы и вероятном повреждении ключицы подвижность руки была бы крайне ограничена, не говоря уже о болевом шоке.       Костя, лежа у себя на кровати, фыркнул.       …труп, пролежавший неделю в реке, описан как «слегка побледневший». Автор явно не знаком с процессами мацерации и газообразования. В лучшем случае это было бы раздутое тело с отслаивающимся эпидермисом.       Костя захихикал, зарывшись лицом в подушку.       …попытка реанимации путем вливания алкоголя в горло бездыханному человеку — это не просто бесполезно, это гарантированная аспирация и смерть от удушья. Какой идиот.       Костя уже не мог сдерживаться: он закатился тихим, беззвучным смехом, трясясь на кровати. Это было невероятно! Трехсотлетний вампир-врач читал бульварный роман и мысленно разносил его в пух и прах с точки зрения медицинской достоверности. Это было гениально.       Он не удержался и, спустившись вниз, с самым невинным видом спросил: — Доктор Каллен, а что вы читаете? Что-то захватывающее?       Карлайл взглянул на него поверх книги: на его лице была легкая, расслабленная гримаса. — О, это… Скажем, легкое чтиво. Что-то похожее на Томаса Майна Рида «Всадник без головы». Не очень качественное с фактической точки зрения, но отвлекает. — Слышал, как вы анализируете сюжет, — невинно сказал Костя, и его глаза блестели от веселья. — Очень познавательно, прямо комментарии от специалиста. Продолжайте, пожалуйста, это лучше любой сказки на ночь.       Карлайл смотрел на него несколько секунд, а потом его губы дрогнули, и он тихо рассмеялся – не смущенно, а с настоящим, теплым весельем. — Предпочитаешь мою критику первоисточнику? Ну что ж, — он снова углубился в книгу, и через мгновение в голове Кости снова зазвучал его голос, на этот раз с едва уловимой иронией:       …и теперь наш «герой» прыгает с тридцатифутового утеса в бушующий океан, чтобы спасти даму. При ударе о воду с такой высоты даже при идеальном входе ногами велик риск компрессионного перелома позвоночника и потери сознания. Спасение, полагаю, маловероятно.       Костя, сдерживая новый приступ смеха, сел в кресло напротив и приготовился слушать.       Вот это да, мой личный вампирский Comedy Club. Жаль, попкорна нет.       Чувство абсурда и комичности ситуации росло. Он сидит в 1918 году в доме вампира, слушая, как тот разносит в клочья плохо прописанный приключенческий роман, и это – лучшее развлечение за последнюю неделю уж точно. И этот же самый вампир завтра с утра будет учить его, как правильно держать вилку, грубо говоря, и делать «человеческие» микровыражения лица: моргать определённое количество раз в секунду, правильно сутулиться, а не как престарелый пьяница и изображать учащенное дыхание, если случается ситуация, которая предполагает определённые эмоции.       Вечность, — подумал Костя, смотря, как Карлайл с легким пренебрежением переворачивает страницу. — Вечность, оказывается, может быть чертовски скучной, немного контролирующей, но местами – до смешного странной, и, кажется, я начинаю привыкать. Хотя бы к части «до смешного».       Он откинулся в кресле, позволив себе на секунду забыть о прямой спине, и продолжил слушать внутренний, саркастичный и безупречно логичный голос своего создателя, разносящий в пух и прах литературные нелепости. Это был, пожалуй, самый мирный и забавный вечер с момента его «пробуждения» без наставлений от «гувернера».