Вечные семнадцать

      Жизнь в доме на опушке леса приобрела свой, странный, но постепенно укладывающийся в рамки ритм. Костя, окончательно осознавший, что обратного пути нет, начал смотреть на свое положение с всё большей долей черного юмора и самоиронии: его внутренний монолог стал настоящим стендапом для одного зрителя – его самого.       Ну что ж, — размышлял он, наблюдая, как Карлайл с невозмутимым видом полирует уже и так сияющий медицинский инструмент, — мой новый папа-вампир пока что холостяк и отшельник. Эсме, его будущую жену, он найдет и обратит, если верить канону, только лет через... года через три? Когда она будет умирать от травм, полученных в результате неудачной попытки самоубийства, типо Дазая из бродячих псов, но в другом штате. Интересно, как они познакомятся без Дайвинчика? Ну, то есть, типо: «Ищу себе вечную жену, критерии: молодая, красивая, без вредных привычек, с предрасположенностью к чему-то необычному, желательно умирающая, чтобы не задавала лишних вопросов». Романтика, что уж там.       Мысли Кости все чаще касались дикой разницы между его временем и этим. Однажды, вернувшись с неудачной попытки прогуляться «по-человечески» по лесу, хоть он все еще периодически врезался в деревья, не рассчитав поворот, он машинально сказал, будто выругиваясь: — Да блин, грязный весь, надо бы душ принять и быстро.       И тут же уловил в мыслях Карлайла, который находился в кабинете, легкое удивление:       ...непонимание временных затрат на гигиенические процедуры, будто ожидает мгновенного результата, какая детская нетерпеливость. Ванну необходимо подготовить, растопить воду, что занимает не менее часа.       Костя замер, мысленно хлопнув себя по лбу: да, конечно, тут же нет газовой колонки, включил и через пять минут горячая – тут тебе дрова, котелок, жди, пока закипит. Эх, цивилизация.       Его привычки продолжали выдавать в нем чужака: как-то раз, заметив, что у самого Карлайла слегка потерлись манжеты на одной из рубашек, а Костя привык видеть его в идеальной одежде будто с картинки, парень, движимый сиюминутным порывом и привычкой из своего мира, где все решается парой кликов, подошел к нему и спросил: — Доктор Каллен, а где у вас тут, ну, можно новую рубашку заказать? У вашей манжеты...       Костя машинально ожидал ответа в духе «сейчас посмотрю на Озоне» или «закажу на Wildberries, привезут завтра».       Карлайл поднял свои брови на слово «заказать» мгновенно, его золотистые глаза выражали такое спокойное, глубокое недоумение, что Костя почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Карлайл мягко, но твердо положил перо и потер переносицу — легкий жест усталости и терпения. — По воздуху? Это не телеграф.       Не телеграф, — мысленно ахнул Костя. — Это интернет, дедуля! Но тебе этого не понять. Ладно, ладно, проехали.       Карлайл, все же посмотрев на Эдварда, мягко ответил: — Придется съездить в город к портному, Эдвард, однако пока я боюсь оставлять тебя одного. Запишу это в список. — Ага, — кивнул Костя.       Даже обыденные вещи вызывали у него приступы внутреннего смеха: когда Карлайл разворачивал утреннюю газету, чтобы просмотреть новости, в основном, видимо, отслеживая ход эпидемии, Костя смотрел на толстую, пахнущую типографской краской бумагу как на диковинку.       Вот это да... Настоящая газета: не кликбейтный заголовок в ленте, а вот эта штука, которой можно обернуть рыбу или подстелить, когда красишь. Или, как делает Карлайл, читать, не скролля пальцем по экрану — дикость несусветная.       А когда Карлайл начинал рассуждать о пользе свежего воздуха или умеренности, Костя ловил себя на мысли:       Так, вот это я хоть слышал. Вот помню, что было у фитоняшек в инстаграме. Там что-то про «детокс», «здоровый образ жизни», «ПП», «ЗОЖ». Только тут детокс – это когда ты пьешь кровь оленя, а не зеленый смузи, и «здоровый образ жизни» подразумевает, что ты не ешь людей — крутые стандарты.       Несмотря на все абсурдные ситуации, постепенно наладился и режим охоты. Карлайл, проявляя свою методичную, врачебную предусмотрительность: он обычно отправлялся в лес раньше и охотился не только для себя, но и сцеживал кровь в стерильные колбы, пополняя свой стратегический запас – на случай, если эпидемия в городе потребует его постоянного присутствия и не останется времени на добычу пропитания.       Вернувшись, он ставил колбы в прохладное место в кабинете и лишь потом подходил к комнате Кости. — Эдвард, пора, — говорил он мягко, но так, что это звучало не как предложение, а как констатация факта.       И они шли, но уже не с захватом за запястье, а просто вместе: Карлайл шел впереди, его движения были беззвучными и плавными, как течение глубокой реки, а Костя следовал за ним, стараясь повторять эту бесшумную грацию, но все еще периодически хрустел веткой под ногой или слишком резко менял направление. Они шли гуськом, будто два призрака в осеннем лесу.       И каждый раз, абсолютно каждый раз, происходило одно и то же: Карлайл, почуяв добычу, останавливался, делал едва заметный кивок в сторону кустов или поляны, где стоял олень или лось. И каждый раз, как только взгляд Кости фокусировался на теплом, живом, пульсирующем существе, в его сознании что-то щелкало. Весь наработанный за день контроль, вся дисциплина от Карлайла, все напоминания о плавности и аккуратности улетучивались, сметаемые приливом чистейшего, нефильтрованного инстинкта. Мир сужался до точки – до горячей крови под тонкой кожей.       Он срывался с места, даже не бежал – исчезал в порыве скорости, и через мгновение уже впивался клыками в шею животного: не было ни изящества, ни охотничьей тактики, только грубая, яростная сила и всепоглощающая жажда. Он пил, пока тело под ним не переставало биться, пока последняя капля не высасывалась из жил, и только тогда, когда уже нечего было пить, сознание возвращалось.       Он приходил в себя, сидя на земле в луже чужой крови. Рубашка, все еще Карлайлова, была залита темно-красным, штаны в грязи, руки липкие, а с подбородка и губ стекали алые капли. Он смотрел на свои окровавленные ладони, на бездыханную тушу рядом, и чувствовал не столько ужас, сколько глухое, раздражающее разочарование в самом себе. — Да сколько можно! — вырывалось у него громко, с искренним, почти детским возмущением, когда он в очередной раз осознавал, что опять не справился, опять превратился в безмозглого хищника. — Это же, блин, опять двадцать пять! Я же хотел медленно! Епт твою, аккуратно!       И каждый раз, как по расписанию, появлялся Карлайл, который напоминал о благородной лексике. Он подходил не сразу, давая ему несколько секунд на то, чтобы выдохнуть и осознать произошедшее, а потом его тень падала на Костю, и прохладная, твердая рука ложилась ему на плечо, чуть выше окровавленного места. Прикосновения были всегда нежными, но в них чувствовалась незыблемая сила, якорь, который вытаскивал его из пучины собственного отчаяния и гнева. — Спокойно, — звучал бархатный, умиротворяющий голос где-то сверху. — Ты только начал, контроль над первобытным инстинктом – это не навык, который приобретается за несколько попыток, а долгая работа. Ты делаешь успехи.       В его мыслях Костя ловил не упрек, а анализ:       ...аффективная реакция снижается по интенсивности, период осознания наступает быстрее, чем в прошлый раз, хороший признак. Необходимо продолжать упражнения на концентрацию в спокойной обстановке.       Но вслух Карлайл говорил иначе, он говорил как отец, успокаивающий сына после провала на важном экзамене, которого он, тем не менее, безусловно любит и в которого верит. — Встань, — говорил Карлайл, и его рука помогала Косте подняться. Он не брезговал кровью, не отстранялся, его безупречная одежда тоже оказывалась всегда запачканной, но это, кажется, его вообще не волновало. — Пойдем к ручью, отмоемся, и в следующий раз попробуешь сосредоточиться на моем голосе. Я буду говорить с тобой, пока ты идешь: попробуем отвлечь часть сознания.       И Костя, кивая, чувствовал, как под этой твердой, надежной рукой его собственное внутреннее буйство понемногу стихает. Да, он злился на себя, да, чувствовал себя тупым зверем, но в этом безупречном, вечном, иногда невыносимо правильном существе рядом была какая-то железная, непоколебимая опора, на которую можно было, в конце концов, опереться. Даже если эта опора потом заставит помыть шею за ушами и поправит воротник.       Ну что ж, — думал Костя, бредя за Карлайлом к ручью и отдирая засохшую кровь с пальцев. — Мой личный вампирский Йода: терпеливый, мудрый, и вечно твердящий про «контроль». И, кажется, я понемногу начинаю понимать, почему канонный Эдвард, при всех своих тараканах, был так к нему привязан: потому что, черт возьми, когда весь твой мир состоит из вечной жажды, силы, способной убить, и одиночества, которое длится вечно, такая скала рядом – это не просто удобно. Это, наверное, единственное, что не дает сойти с ума.       Он плеснул на лицо холодной водой из ручья, смывая самые явные следы неудавшейся охоты, и посмотрел на Карлайла, который уже ждал его на тропинке, безупречный и спокойный, как всегда. — Готов? — спросил Карлайл. —Да, — ответил Костя, и в его голосе уже не было прежней истерики, лишь усталое принятие. — Готов.       И они пошли домой, через осенний лес, думая, как в следующую охоту Карлайл будет иначе помогать со всей своей выдержкой.       Когда два вампира только что переступили порог, а запах сырой земли, хвои и железистой крови витал вокруг Кости плотным облаком, когда сам он все еще приходил в себя после привычного теперь пост-охотничьего ступора, когда Карлайл, уже снимавший свой запачканный пиджак, замер, его нос едва заметно дрогнул, а в глазах вспыхнула мгновенная, ледяная тревога. — Человек, — произнес он тихо, но так резко и четко, что Костя вздрогнул. — На лошади, с запада. Минуты через две будет здесь.       Почти одновременно с его словами в сознание Кости ворвался чужой мысленный поток, простой, грубоватый:       …ну, надо ж доктора поблагодарить, по-хорошему. Мой-то парнишка, Джек, на ноги встал, слава Господу. Уж думал, светик белый, вовсе отдаст концы — та хворь его скрутила, не приведи Господи… Ан нет, доктор Каллен подъехал, осмотрел, прописал свои микстуры да пилюли. Сынок их исправно глотал, неделя за неделей и вот, поди ж ты, за два месяца как огурчик! Прямо чудо. Собрал ему, доброму человеку, в подарок — молока парного от нашей Бесси, да яиц свежих, полную корзину, не побрезгует, чай. Он человек хороший, хоть и житьё у него странное… Изба у него аж на отшибе, в чащобе за старым кленовым лесом, одиноко там, жутковато. Ну да дело хозяйское, главное — сын жив. — Фермер, — выдавил Костя, чувствуя, как свежая, оленья кровь, еще не усвоенная до конца, начинает гореть в горле новым, тревожным огнем при одном только упоминании о другом, человеческом, теплом существе где-то рядом. — Наверх, — скомандовал Карлайл, и в его мягком голосе впервые прозвучала та самая, не терпящая возражений властность, отточенная веками принятия решений в критических ситуациях. Он схватил Костю не за руку, а за плечи, и буквально пронес его через гостиную к узкой лестнице, ведущей на второй этаж. — Бегом в дальнюю комнату, она без окон. Ни звука там, контролируй себя — сейчас должно быть легче, ты сыт.       Он втолкнул его в небольшую, темную кладовку, заваленную старыми ящиками, и уже повернулся, чтобы уйти, но Костя стоял, прислонившись к стене, его глаза, все еще отдающие алым отсветом, были широко раскрыты, а в голове начинала нарастать какофония: панический внутренний диалог о том, что сейчас будет человек, теплый, пахнущий потом и молоком, смешивался с отголосками простодушных мыслей фермера, приближающегося к дому.       Карлайл, уже сделав шаг, резко обернулся: он увидел это нарастающее отчуждение в глазах новичка, эту потерю фокуса. Не раздумывая, он шагнул назад, и его прохладные, твердые ладони снова легли Эдварду на плечи, но на этот раз не для того, чтобы вести, а чтобы встряхнуть. Он потряс его один раз, сильно, но без жестокости, как встряхивают того, кто вот-вот потеряет сознание. — Сосредоточься! — его голос прозвучал прямо перед лицом Кости, тихо, но с силой выстрела. — На мне! Только на мне! Закрой все остальные чувства, ты – камень, статуя, холодная, неподвижная статуя. Понял меня?       Этот короткий, резкий толчок, этот всплеск властной энергии, сработал как удар нашатыря. Мгновение шока, и сознание Кости, выбитое из нарастающей паники, щелкнуло, вернувшись в реальность — он кивнул, коротко и резко. — Хорошо, — выдохнул Карлайл, и его лицо на миг смягчилось одобрением. — Теперь тихо сиди.       Он бесшумно закрыл дверь, оставив Костю в абсолютной темноте, а тот медленно сполз по стене на пол, поджав колени к груди, и заставил себя дышать – глубоко, медленно, имитируя человеческий ритм, как учил Карлайл. Снаружи донесся стук копыт, приглушенное ржание, потом – твердые, тяжелые шаги по гравию перед крыльцом.       И тут началось самое сложное: запах. Он пробивался сквозь щели в полу, густой, живой, сложный: лошадиный пот, кожи седла, древесный дым, которым пропахла одежда фермера, и под всем этим – сладковатый, манящий аромат самого человека, смесь крови, здоровья и простой, земной жизни. Костя зажмурился, впиваясь пальцами в собственные предплечья, пытаясь физической болью, которую, увы, почти не чувствовал, заглушить жажду.       Потом пришли звуки: голос фермера, низкий, хрипловатый, с сильным акцентом: — Здрасьте, господин доктор. Я тот самый, с дальнего хутора. Не в коня ли корм, коли помешал? Я мигом, коли заняты.       И голос Карлайла в ответ – но какой! Это был не тот бархатный, чуть отстраненный и непреклонный тон, который он использовал с Костей: это был теплый, участливый, совершенно человеческий голос доброго врача, с легкой, профессиональной усталостью и искренней радостью за пациента. — Мистер Доусон! Нисколько, прошу вас, заходите. Как поживает ваш мальчик?       Офигеть, — пронеслось в голове у Кости, забывшего на секунду про запахи. — Да он гениальный актер! Ох, какой же контраст между их речью, ну и век.       И мысли: теперь он ловил сразу два потока. Простодушный, монументально-медлительный поток фермера, полный благодарности, рассказов о коровах и тревог о предстоящей зиме. И параллельно – холодный, четкий, аналитический и властный поток Карлайла, сразу понимаешь, что врач, который привык, что пациенты исполняют его предписания, что медсестры моментально подают нужные инструменты во время операций, который говорил одно, а думал совершенно другое. — Рад это слышать, очень рад, ведь детский организм обладает удивительной способностью к восстановлению.       ...рецидив маловероятен, учитывая пройденный курс и отсутствие осложнений, но требуется наблюдение в течение месяца, возможны остаточные явления в виде слабости. — Бог мой, вы меня балуете, мистер Доусон. Такое свежее молоко – редкое удовольствие в моем уединении.       ...лактоза может вызвать расстройство пищеварения у человека, если употребить в большом количестве, которое он дал, но для поддержания образа придется принять, позже утилизировать. Необходимо отвлечь его от разговоров о доме, возможных вопросах.       Костя, сидя в темноте, давился от смеха, зажимая ладонью рот: это было невероятно. Его строгий, педантичный создатель-врач вел душевную беседу с фермером, мысленно при этом составляя клиническую картину и план действий, как полководец на поле боя.       Так вот как это работает, — думал он, и в его собственном страхе появилась щель, заполненная черным юмором. — Я тут в шкафу сижу, как Человек-паук у тети Мэй, когда приходят гости, а Питер не успел переодеться, а он, мой личный мистер Старк, там ведет прием, параллельно планируя, куда деть подаренное молоко, чтобы не блевануть, если это вообще возможно — великолепно.       Он попытался переключиться, чтобы не сойти с ума от запаха и смеха, сосредоточься на чем-то своем, например… на мимике. Он вспомнил вчерашний вечер. После недели наблюдений за «человечностью» Карлайла, Костя решил потренироваться перед зеркалом в своей комнате: пытался изобразить улыбку, грусть, удивление медленно, в темпе обычного человека — получалось чудовищно. Его лицо, лишенное необходимости в микро-движениях, выдавало либо маску полной неподвижности, либо такие гротескные, гипертрофированные гримасы, что он сам пугался. Он как раз корчил особенно эпическую «задумчивость», выпятив губы и скосив глаза к переносице, когда дверь тихо открылась, и на пороге возник Карлайл.       Тот замер: его золотистые глаза, обычно такие выразительные, стали абсолютно пустыми на несколько долгих секунд. Он смотрел на Костю, как на редкий, неклассифицированный клинический случай, а потом его губы дрогнули — он прикрыл глаза рукой, и из его груди вырвался сдержанный, но совершенно непрекращающийся тихий смех: он смеялся так, что даже плечи слегка тряслись. — Эдвард, — наконец выдохнул он, снимая руку с лица, на котором все еще играла улыбка, — что ты пытаешься сделать? Сымитировать апоплексический удар?       Костя, пойманный на месте преступления, только развел руками. — Учусь быть человеком, а не ураганом, — пробормотал он.       Карлайл, все еще улыбаясь, подошел и сел на край кровати рядом с ним. В его мыслях промелькнула быстрая цепочка:       ...дезориентация в социальном моделировании, отсутствие базовых навыков невербальной коммуникации, что странно для его происхождения. Хотя, учитывая его самостоятельность в быту, возможно это…       Но вслух он сказал только: — Дай-ка я покажу. Это не магия, это анатомия. — он легким прикосновением пальца коснулся места у уголка рта Кости. — Большая скуловая мышца отвечает за улыбку, а чтобы улыбнуться естественно, а не как энерджайзер, нужно слегка напрячь ее здесь, и одновременно напрячь круговую мышцу глаза – иначе получится оскал или, как у тебя, маска Пьеро. Попробуй не «сделать улыбку», а «почувствовать, как эти мышцы слегка тянут кожу».       Костя попробовал — получилось немного лучше. Карлайл поправлял его, его прикосновения были прохладными и точными, как инструменты хирурга, но намерение было теплым, учительским. И в какой-то момент, когда Костя, наконец, выдал что-то отдаленно похожее на нормальную, медленную и мягкую улыбку, и сам удивился этому, он поймал в мыслях Карлайла мимолетные мысли:       ...интересный случай. Интеллектуальные показатели — на уровне одарённости, нейропластичность и скорость синаптического обучения выше нормы, но есть диссонанс: префронтальная кора, отвечающая за контроль, словно вступает в конфликт с лимбической системой, что рождает эту самую «непредсказуемость». Эмоциональные реакции спонтанны, порой парадоксальны, а этот его юмор… Я бы классифицировал это как паратимию — не совсем уместные аффективные проявления, но в его случае они служат своеобразным социальным адаптантом, смягчающим дисгармонию.       А после Карлайл улыбнулся уголками губ, медленно, как человек.       ...позволь перевести. Ты способный ученик, странный, непредсказуемый, но способный. И забавный.       Сейчас, в темноте кладовки, Костя улыбнулся именно той, отработанной улыбкой, вспоминая этот момент: он начал потихоньку понимать эту строгость Карлайла — это не придирки ради придирок, а инструкция по выживанию. Каждое «сядь прямо», «говори четче», «не закатывай глаза» — это кирпичик в стене, которая отделяла их от мира, где их сожгут на костре как монстров. И эта стена должна быть безупречной.       Внизу беседа подходила к концу — фермер, судя по мыслям, был тронут вниманием «доктора» и уже собирался уезжать, а Карлайл искусно отвел любые попытки зайти в дом. — Ладно уж, не стану больше отнимать ваше время, господин доктор, дела у меня, сами знаете, по хозяйству, невпроворот. Спросонья-то корову не выдоишь, а там и поляна ждёт, — прозвучал грубоватый голос. — Всего вам доброго, мистер Доусон. И снова – поздравляю с выздоровлением сына.       Послышались отдаляющиеся шаги, стук копыт, а через минуту дверь в кладовку бесшумно открылась: в проеме стоял Карлайл. Он выглядел спокойным, но в его золотых глазах Костя прочитал легкую усталость от постоянной бдительности. — Всё, — тихо сказал Карлайл. — Можешь выходить, ты справился.       Костя выполз из темноты, отряхиваясь: он посмотрел на Карлайла, на его безупречный, даже после этой импровизированной встречи, вид. — Вы там были просто блестящи, — с искренним удивлением сказал он. — Я слушал.       Карлайл мягко улыбнулся, и эта улыбка уже была его собственной, без вынужденного излишне светского подтекста, более домашняя, но не лишенная утонченности. — Это навык, Эдвард, такой же, как контроль над скоростью или силой. И тебе придется ему научиться, но позже. Сначала – нормальный душ, чтобы отмыть окончательно запах. Или, как ты говоришь, «быстро помыться», — в его голосе прозвучала легкая, почти неощутимая ирония. — Только помни, «быстро» в нашем случае – это не менее получаса на подготовку горячей воды.       Костя вздохнул, но уже без прежнего раздражения. — Понял, понял, принял. Иду… медленно и аккуратно отдирать следы моей очередной эпической неудачи от ваших штанов.       Карлайл снова тихо рассмеялся, и этот звук, смех старшего вампира, был, пожалуй, лучшим доказательством того, что их странное сосуществование постепенно превращалось во что-то похожее на жизнь близких друг другу людей.