Вечные семнадцать

      Охота постепенно переставала быть чистым актом животного насилия: теперь это напоминало скорее изнурительную тренировку по сдерживанию самого себя. Карлайл, неумолимый и терпеливый, превращал каждую вылазку в урок: его голос, звучавший то в ухе, то прямо в сознании Кости, стал ориентиром в бушующем море инстинкта. — Медленнее, Эдвард. Не бросайся на кровь, чувствуй, как вес переносится на мышцы ног. Дыши, дыши глубоко — ещё глубже. Это имитация, но она фокусирует разум, сосредоточься.       И однажды, глядя в спокойные золотые глаза Карлайла, Костя сделал не один, а три осторожных, рассчитанных шага к насторожившемуся оленю, прежде чем темная волна жажды накрыла его с головой. Это был миг, доля секунды контроля, но когда он, придя в себя уже по колено в крови и самоосуждении, встретил взгляд Карлайла, то увидел в нем не привычное сострадание, а что-то новое — чистую, немую гордость. Никаких слов, просто кивок, твердый и одобрительный, но этого оказалось достаточно, чтобы чувство глупой, детской радости перебило даже отвращение к самому себе.       После таких относительных успехов Костя возвращался домой с энтузиазмом исследователя, получившего новый инструмент: он носился по дому, испытывая границы своего тела и контроля. Он мог замереть в беге у самой стены, не коснувшись ее, мог подбросить тяжелую книгу и поймать ее одним кончиком пальца, не помяв обложку, мог, сидя в кресле-качалке, заставить его плавно качаться с идеально ровной амплитудой. Он шутил сам с собой, комментируя свои действия.       Ну что, Эдвард-Паук, сегодня учимся лазить по потолку? А нет, паучье чутье и липкая паутина не входит в стандартную комплектацию вампира — жаль.       Он мог, задумавшись, не рассчитать силу и перевернуть легкий столик, но теперь уже не паниковал, а смотрел на него с комичным недоумением, как будто стол сам виноват, что оказался на пути. Карлайл наблюдал за этим с той мягкой, почти отеческой умиленностью, с какой смотрят на щенка, который только открыл для себя существование собственного хвоста.       Однажды утром, глядя в окно на серое, низкое небо, Карлайл мягко заметил: — Скоро выпадет первый снег, и нам все же необходимо в город, Эдвард, за одеждой и по делам.       Слово «город» прозвучало как приговор и приключение одновременно. Чикаго 1918 года осенью был городом-крепостью, осажденным невидимым врагом: «Испанка» витала в воздухе страхом, а не запахом, но для вампирских чувств эта атмосфера была осязаемой — густой смесью ужаса, боли, дезинфектантов и смерти.       Карлайл выбрал время ближе к вечеру, когда на улицах было пустыннее из-за комендантского часа и общего ужаса перед скоплениями людей, а также потому, что осенний холод заставлял людей и подражающих им вампиров кутаться, скрывая бледность лиц и неестественную гладкость кожи Кости и Карлайла.       Костя облачился в очередной комплект одежды старшего вампира — темные брюки, заправленные в высокие сапоги, правда, внутрь пришлось натолкать тряпок, чтобы они не слетали, белую рубашку с высоким воротником, на которую напялили жилет и тяжелое шерстяное пальто, также сидевшее на нем мешком, скрывавшим худобу его фигуры. Карлайл, перед выходом, вручил ему небольшой бинт, пропитанный все той же едкой камфарно-полынной смесью. — На крайний случай, — пояснил он, и в его мыслях Костя прочел четкий протокол:       ...при первых признаках вегетативной реакции — искусственной тахикардия вампирского сердца, сужение зрачков, спазма гортани — приложить к носу. В кармане у меня склянка с медвежьей кровью для экстренного перорального приема, если сдерживание станет невозможным.       Они вышли — холодный, колючий воздух ударил в лицо, но не вызвал дискомфорта, лишь ярче очертил миллионы запахов: угольная пыль, конский навоз, жженый кофе, и под всем этим — сладковато-гнилостный шлейф болезни, доносившийся из переполненных больниц. Но хуже запахов были мысли.       Как только они свернули на немноголюдную, но все же оживленную улочку, на Костю обрушился водопад: не поток, а именно водопад — каскад из сотен внутренних голосов, перекрывающих друг друга. Панический шепот матери за окном первого этажа:       …температура снова поднимается, Господь милостливый, только не это!       Усталая, пустая дрема солдата на скамейке:       …домой, просто домой…       Раздраженные расчеты лавочника:       …цены растут, а покупать некому, ишь ты, все мрут иль сидят по домам.       И повсюду — страх, страх, страх, острый, как лезвие.       Костя схватился за голову, споткнувшись — мир поплыл, звуки слились в оглушительный гул. Он почувствовал, как прохладная, твердая рука Карлайла хватает его за локоть, впиваясь почти болезненно. — Эдвард! — его голос пробился сквозь шум, как луч сквозь туман. — Прижмись ко мне, только мои мысли — слушай меня!       И Костя, отчаянно цепляясь за этот якорь, заставил себя отфильтровать все остальное. Он сузил фокус своего дара, как учились сужать фокус зрения — посторонние мысли отодвинулись, превратившись в неразборчивый, фоновый гул, похожий на отдаленный говор толпы, а в центре остался один голос — чистый, размеренный, холодный.       …у женщины в зеленом платье признаки цианоза губ, вероятная гипоксия на фоне пневмонии, требует немедленной госпитализации, но мест нет. У ребенка в окне слева лающий кашель, возможен круп, воздух насыщен вирусными частицами, эффективность масок из марли не превышает тридцати процентов. Необходимо ускорить шаг, вестибулярный аппарат Эдварда демонстрирует признаки перегрузки.       Это было спасением: ледяная, медицинская логика Карлайла выстраивала барьер между ним и хаосом человеческих страданий. Костя выпрямился, делая глубокий, имитационный вдох, и кивнул. — Идем, я в порядке, — прошептал он.       Так они и шли по улицам осажденного города — высокий, статный доктор, ведущий под руку своего бледного, слишком худого и немного заторможенного «племянника», что подразумевает заранее придуманная легенда, только что пережившего личную трагедию и все еще находящегося в шоке. Карлайл направлял его шаг, мягко поправлял, если тот начинал двигаться слишком плавно, и все время вел свой внутренний, диагностирующий все вокруг монолог, который для Кости стал спасительным белым шумом.       Портняжная мастерская оказалась маленькой, заставленной рулонами тканей и пахнущей нафталином и пылью — колокольчик над дверью звякнул жалобно. Портной, сухопарый мужчина в нарукавниках и с булавками в уголке рта, взглянул на них устало, но узнав Карлайла, просиял. — Доктор Каллен, какая честь! Вы ведь помогли моей сестре в госпитале. — Все в порядке, мистер Феллоуз, — мягко улыбнулся Карлайл, и в его улыбке была и профессиональная скромность, и искренняя радость за пациента. — Рад был помочь, но сегодня я к вам по другому делу. Это Эдвард, мой племянник со стороны покойной сестры, он остался сиротой из-за распостранившейся болезни, а я взял его к себе — ему требуется полный гардероб.       Портной с сочувствием посмотрел на Костю, который стоял, стараясь дышать ровно и не впиваться взглядом в теплую, живую шею мужчины.       ...бедный мальчик, — пронеслось в его мыслях, простых и добродушных. — Худой как щепка, совсем худой, и глаза какие-то нездоровые, горячечные, наверное, тоже переболел.       Карлайл, уловив направление мыслей портного и без всякой телепатии, мягко подхватил: — Он еще не совсем оправился после потери и болезни. Будем надеяться, что новая одежда придаст ему бодрости.       Началась процедура снятия мерок: холодная, скользящая по коже сантиметровая лента, щекотливое прикосновение пальцев портного. Костя стоял, как истукан, мысленно повторяя про себя термины из потока сознания Карлайла, чтобы не дернуться и не отшвырнуть человека в стену от неожиданности.       Надподъязычные мышцы, плечелучевая, большая грудная. Или нет, у меня ее, кажется, нет вообще?       Портной, закончив, покачал головой. — Юноша, вам бы питаться получше, кости да кожа. Доктор, вы уж проследите.       Карлайл кивнул, и в его мыслях мелькнуло:       ...астеническое телосложение, индекс массы тела критически низкий для человека, но стабилен для вампира, необходимо обыграть это в обществе.       Вслух же он сказал: — Обязательно, он уже на поправке.       Тут портной, выбирая ткани, спросил: — А кем же вы планируете стать, молодой человек, в наше неспокойное время? Выбрали уже свою стезю?       Карлайл на мгновение замешкался, а в его мыслях промчались варианты:       ...учеба, нужно придумать историю с частными уроками. Возможно, отъезд в другой город для обучения…       Но Костя, поймав этот момент неопределенности и не желая, чтобы Карлайл врал слишком много, опередил его. — Доктором, — сказал он четко, глядя куда-то поверх головы портного. Голос прозвучал весьма уверенно. — Как дядя Карлайл — хочу помогать людям, бороться с эпидемией, с испанкой. Я намерен посвятить свои силы купированию этой пандемии, хочу разрабатывать схемы для подавления вирусной репликации и предотвращения фатальных осложнений, — он ввернул термины, недавно услышанные в мыслях Карлайла.       Эффект превзошел ожидания: лицо портного расплылось в умиленной, почти слезливой улыбке. Он посмотрел на Карлайла с благоговением. — Слышите, доктор? Какие благородные мысли! Доктор Каллен, вы — прекрасный пример для юноши, это прелестно, что вы взяли его под свою опеку. Он будет славным продолжателем вашего дела!       Карлайл, слегка ошеломленный такой стремительной разработкой легенды, лишь вежливо склонил голову. — Он хороший юноша, — произнес он, и в его голосе Костя услышал неподдельную, странно теплую нотку. — У него доброе сердце.       Весь обратный путь Костя прошел, прижимая к носу тот самый пропитанный бинт, потому что смесь облегчения, глупой гордости за удачно сыгранную роль и остаточного напряжения от близости людей снова разожгла в горле знакомый огонь, но теперь он мог контролировать это. Он шел, слушая только ровный, аналитический поток мыслей Карлайла, который уже думал, как или пойдёт в город с Эдвардом, или попробует оставить его одного, хоть это и весьма рискованно: молодых вампиров лучше держать возле себя, чтобы суметь проконтролировать и остановить.       Дома, скинув тяжелое пальто и большие сапоги, Костя облегченно вздохнул и плюхнулся в кресло, уже не обращая внимания на осанку. — Ну что, — выдохнул он, — как я? Получился из меня благородный страдалец с высокими стремлениями?       Карлайл, развешивая свою верхнюю одежду, обернулся: на его лице была та самая, редкая, живая улыбка. — Получился, — согласился он. — Хотя «испанка» — это был рискованный ход. Но сработало блестяще — ты быстро учишься. — Приходится, — Костя усмехнулся, глядя на свои слишком длинные, чужие пальцы. — Когда твой создатель — это ходячая медицинская энциклопедия с принципами и склонностью к отеческой опеке, волей-неволей начинаешь шевелить извилинами.       Карлайл покачал головой, но в его золотых глазах не было упрека, лишь то самое, начинающее привыкать удивление и одобрение. — «Ходячая медицинская энциклопедия», — повторил он, и в его голосе прозвучал оттенок мягкой иронии. — Что ж, учитывая обстоятельства, принимаю это как комплимент, однако это не отменяет гигиену: теперь иди и помой руки.       Костя застонал, но встал, чувствуя, что даже эта слегка абсурдная перебранка о бытовых мелочах — уже стала привычной.       Прошло еще две недели, насыщенные тишиной, которая для Кости была наполнена постоянным, умным гулом мыслей Карлайла: доктор погрузился в изучение последних медицинских бюллетеней об испанке, и его внутренний монолог стал еще более насыщенным и сложным. Костя, сидя в своей комнате или бесшумно перемещаясь по дому, ловил обрывки:       ...вирус демонстрирует тропизм к легочной ткани, вызывая цитокиновый шторм, который объясняет высокую летальность среди молодых лиц с активной иммунной системой. Применение ацетилсалициловой кислоты, судя по последним данным, может усугублять геморрагический синдром — необходимо рассмотреть гипотезу о воздушно-капельном распространении с учетом скорости эпидемического роста.       Это было как слушать двадцать четыре часа в сутки аудиолекции от гениального, но слегка оторванного от реальности профессора, который, между прочим, мог разорвать того, кто прервет его поток, голыми руками.       Во внешнем же мире Карлайл оставался воплощением терпеливой, отеческой нежности по отношению к Косте и безупречной, чуть отстраненной вежливости по отношению ко всем остальным, но под этой мягкостью всегда чувствовалась стальная непреклонность врача, знающего, что лучше для пациента, даже если пациент — вечно голодный новичок-вампир — с этим не согласен.       Одежда, заказанная у портного, должна была быть готова, и назрела необходимость новой поездки в город. Карлайл, сидя за утренней кружкой крови, которую он пил с видом дегустатора дорогого вина, привычка, которая, кажется, выработалась еще двести лет назад при жизни у Вольтури, озвучил план: нужно было забрать вещи, зайти в обувную лавку — его собственные туфли изнашивались от постоянных перемещений на сверхчеловеческой скорости, да и для Кости нужна была обувь, которая не слетала бы с ног. К вопросу износа Карлайл отнесся с научной точки зрения, объяснив Косте: — Ткань и кожа разрушаются не от силы как таковой, а от трения и резкого приложения нагрузки. В первые дни твое подсознание, все еще связанное с человеческой мышечной памятью, инстинктивно ограничивало пиковые усилия, чтобы не повредить собственные, еще не адаптированные сухожилия и кости — одежда страдала меньше. Теперь, когда тело полностью приняло свою природу, а контроль сознания еще не идеален, пиковые нагрузки возросли, отсюда и разрывы — нужно учиться распределять усилие более равномерно.       Также в списке значились книжный магазин — пополнение запасов по философии, истории архитектуры и, конечно, медицине для Карлайла, и «что-нибудь повествовательное, и сборник задач» для Кости, который свято уверял, что его мозг «просит гимнастики». — Я буду паинькой, — клятвенно заверял Костя, строя самые невинные глаза, какие только мог выдать его вампирский лик. — Сидеть, читать, ни на кого не нападу, а в крайнем случае есть ваша волшебная вонючая тряпочка. Просто оставьте мне ее, и все.       Карлайл долго смотрел на него, его золотистые глаза были двумя сканерами, анализирующими правдивость, риск и возможные последствия. В его голове проносились расчеты:       ...уровень агрессии снизился на сорок три процента после последней удачной охоты с элементами контроля, запасы крови достаточны для подавления острого приступа, изоляция в доме предпочтительнее риска публичного инцидента в городе, но необходим протокол экстренной связи.       Внешне же он лишь вздохнул, этот тихий, усталый вздох родителя, сдающегося перед натиском целеустремленного подростка. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но при первом же признаке... — он не договорил, но его взгляд говорил сам за себя: «Я вернусь быстрее, чем ты успеешь моргнуть, и последствия будут весьма педагогическими».       Перед самым отъездом, уже облачившись в пальто и шляпу, Карлайл обернулся на пороге. — Эдвард, я, возможно, заеду в старое поместье твоих родителей. Может, стоит что-то забрать на память?       Костя внутренне екнул.       Поместье? Родители? О чем он... А, ну да, Эдвард Мейсон, аристократ, сирота: блин, я же ничего не знаю!       Внешне он лишь пожал плечами с наигранным безразличием. — Берите что сочтете нужным, доктор Каллен. Однако если найдете фотографии или что-то личное, то принесите, пожалуйста — остальное на ваше усмотрение.       Карлайл с мягким, понимающим кивком вышел, оставив Костю наедине с тишиной, нарушаемой лишь треском поленьев в камине. Костя устроился с книгой по политической экономии 1910 года — чтиво, от которого клонило в сон даже с вампирской выносливостью, и попытался вникнуть в перипетии тарифной политики.       А за окном мир медленно менялся: сначала отдельные, редкие хлопья, потом гуще, плотнее, пока все не затянулось белой, мерцающей пеленой. Первый настоящий снег — не тот мокрый, быстро тающий слякотный снег его родного города, а сухой, искристый, пушистый, ложащийся идеальным, немыслимо белым покрывалом на землю, ветви, крышу: это было волшебство.       Костя отложил книгу и подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу, а потом не выдержал: он не стал натягивать пальто или сапоги — зачем? Холод был ему нипочем. В одной лишь тонкой рубашке Карлайла, все еще болтавшейся на нем, и брюках он распахнул дверь и выскользнул наружу.       И его понесло: в прямом смысле. Он не побежал — он взмыл, растворившись в белой мгле. Снег хрустел под его босыми ногами, но не холодил, а Костя смеялся, и смех этот был тихим, но абсолютно искренним, вырывавшимся наружу после недель напряжения и контроля. Он мчался между деревьями, оставляя за собой не следы, а лишь легкую воронку завихряющегося снега, лепил снежки — не просто шары, а идеальные сферы с зеркально гладкой поверхностью, и швырял их в стволы сосен, где они разбивались с хрустальным звоном, он падал на спину в сугроб и, взмахивая руками и ногами с нечеловеческой скоростью, создавал за секунду идеального, гигантского снежного ангела с проработанными перьями крыльев, потом вскакивал и начинал лепить снеговиков — целую армию: толстых, тонких, с морковными носами-спицами и угольками-глазами, расставленных в причудливом строю. Он носился так, что за ним тянулся вихрь сверкающих кристаллов, похожий на шлейф кометы.       И пел: громко и фальшиво, на весь лес, которого все равно никто не слышал: — Отпусти и забудь! Что прошло уже не вернуть! Отпусти и забудь — новый день укажет путь! — пародируя диснеевскую песню, которая в этом мире еще даже не родилась.       Он и не заметил, как на опушке, скрытый тенью и падающим снегом, возникла темная, неподвижная фигура — Карлайл вернулся раньше. Он стоял, прислонившись к дереву, и смотрел: его лицо, обычно такое сдержанное и выразительное лишь тончайшими нюансами, было почти пустым от изумления,а потом, очень медленно, на нем начала появляться улыбка. Не та, мягкая, отеческая, а другая — беззащитная, теплая, полная такой глубокой, тихой нежности и странной грусти, будто он наблюдал за чем-то хрупким и прекрасным, что давно считал утраченным навсегда. Он простоял так минут двенадцать, просто наблюдая, как этот странный, саркастичный, вечно попадающий впросак мальчик, в котором он уже видел своего сына, носится в снегу с чистосердечной, детской радостью сверхъестественного существа, открывшего для себя простую магию зимы.       Костя, конечно, заметил его присутствие почти сразу — тот самый знакомый, четкий поток мыслей ворвался в его сознание:       ...гипертрофированная двигательная активность как форма снятия психоэмоционального напряжения, демонстрация улучшенного контроля над моторикой в нестандартных условиях, полное отсутствие агрессивных паттернов, частота сердечных сокращений повышена, но равномерна. Выражение лица — непритворная эйфория.       И под этим холодным анализом — тот самый слой тихого, почти болезненного умиления.       Костю это не смутило — ему было плевать. Он был счастлив в этот миг по-настоящему, даже помахал в сторону Карлайла снежком, прежде чем швырнуть его в очередную сосну.       Наконец, Карлайл сделал шаг из тени — снег хрустнул под его каблуком, звук был неестественно громким в завороженной тишине леса. — Эдвард, — позвал он мягко, но так, чтобы было слышно. — Пора в дом.       Костя с бронзовыми кудрями, покрытыми инеем, и рубашкой, промокшей от снега, но уже начинавшей высыхать, остановился как вкопанный — на его лице застыла широкая, немного глупая улыбка. — Вы видели? — спросил он, и в его голосе звенел неподдельный восторг. — Видел, — Карлайл кивнул, и его улыбка стала чуть шире. — Очень... экспрессивно, но теперь иди, простудишься. — он сделал паузу, осознав абсурдность сказанного, и тихо фыркнул. — В смысле, замерзнешь. Хотя и это маловероятно — просто иди.       В доме, в тепле камина, Карлайл разложил привезенное: новую одежду для Кости — наконец-то сшитую по меркам, из темно-серой и черной шерсти, несколько рубашек, жилет, обувь, которая сидела идеально, стеганый ночной халат, от которого Костя скривился. — Мне что, ходить в нем? — на что Карлайл лишь поднял бровь. — Для антуража, если кто-то заглянет.       Книги — тома для Карлайла и стопка для Кости: новый детектив, сборник логических задач и головоломок, и, к его удивлению, томик Шекспира. — Для общего развития, — пояснил Карлайл. — И тренировки эмоционального восприятия через текст.       А потом Карлайл достал небольшой, потертый кожаный саквояж. — Из поместья, — сказал он тихо. — Не многое уцелело, многое разграбили, однако кое-что есть, — он вынул несколько потускневших фотографий в серебряных рамках: строгая дама, суровый мужчина в форме, маленький мальчик с серьезным лицом — тот самый Эдвард Мейсон.       Костя смотрел на них без особого чувства — это были чужие люди, а потом Карлайл протянул небольшую шкатулку из темного дерева. Внутри, на бархатной подушке, лежало кольцо: простое золотое кольцо с одним небольшим, но удивительно чистым и глубоким сапфиром. — Кольцо твоей матери, — сказал Карлайл, и его голос был необычно нежным. — Думаю, оно должно остаться у тебя.       Костя взял кольцо — оно было прохладным и тяжеловатым для своего размера, и в его памяти, памяти Константина, а не Эдварда, всплыл кадр из фильма: Белла Свон, неловкая и бледная, и Эдвард Каллен, надевающий ей на палец именно такое кольцо.       Вот блин, — промелькнула у него мысль, — так вот откуда ноги растут. Значит, это Эдик его канонной Белле потом отдаст, а я сейчас что, хранитель фамильных реликвий для будущей невесты персонажа, в которого вселился? Подарю Джейкобу.       Он поднял взгляд на Карлайла, который наблюдал за его реакцией с мягкой, грустной внимательностью. — Спасибо, — сказал Костя искренне, зажимая кольцо в кулаке. — Я сохраню его.       Карлайл кивнул, удовлетворенный, потом его взгляд скользнул по промокшей рубашке Кости и его растрепанным, заснеженным волосам. — А теперь, — произнес он, и в его тоне вновь зазвучала знакомая, отечески-строгая нота, — пока ты не протоптал снег до весны и не распугал всю живность в радиусе пяти миль, иди и переоденься в сухое, приведи в порядок волосы. Выглядишь так, будто тебя через метель протащили, что, в общем-то, недалеко от истины.       Костя, все еще держа в руке холодное золото кольца, не мог сдержать улыбку — даже его момент чистого, безудержного счастья не мог длиться вечно без последующего замечания о внешнем виде. — Слушаюсь, слушаюсь, — пробормотал Костя, направляясь к лестнице, но на полпути обернулся. — А снеговиков не трогайте, ладно? Я их с душой лепил.       Карлайл, уже углубившийся в новый медицинский журнал, лишь махнул рукой, не отрывая глаз от страницы, но уголки его губ снова дрогнули в той самой теплой улыбке.