Вечные семнадцать

      Время, которое для обычных людей текло неделями и месяцами, для них двоих пролетало странными, сгущенными отрезками, где дни, наполненные тренировками и чтением, сменялись ночами тишины, нарушаемой лишь треском камина и нескончаемым, умным гулом мыслей Карлайла, которые уже стали привычны для Кости, а затем снова наступали дни. Карлайл, убедившись в минимальной, но стабильной надежности самоконтроля новообращенного вампира, стал изредка брать его с собой в город на короткие, строго регламентированные вылазки: это уже не были большие, стратегические походы за гардеробом, а скорее учебные миссии: зайти в обувную лавку, чтобы Костя сам выбрал пару ботинок, которые не болтались бы на ноге и пришлись бы по вкусу, заглянуть в магазинчик канцелярских товаров или в книжную лавку на углу, где пыльные полки были завалены томами, пахнущими временем и забвением. Карлайл, наблюдая за тем, как Эдвард вращает в руках тетрадь в кожаном переплете или разглядывает набор карандашей, однажды мягко спросил, не хотел бы тот попробовать рисовать, ведь это отличный способ тренировки мелкой моторики и концентрации, на что Костя, отчаянно скучавший без хоть какого-то творческого выхода, с готовностью кивнул.       Так в доме появились принадлежности для рисования, соответствующие 1918 году, а затем и 1919-му, и 1920-му: толстые альбомы из грубой, зернистой бумаги, графитные карандаши разной твердости, которые надо было точить перочинным ножиком, тушь и перья для черчения, акварельные краски в маленьких, твердых плитках, которые следовало размачивать, и даже пастельные мелки в бумажной обертке. Костя, впервые взяв в руки карандаш, ощутил странный диссонанс: его новая, идеально управляемая рука могла бы выцарапать этим грифелем рисунок на стали, но сейчас ему нужно было наносить на хрупкую бумагу легчайшие, почти невесомые штрихи.       Первые его опыты были, мягко говоря, комичными: на страницах альбома появлялись кривые домики с трубой, из которой вился не менее кривой дым, солнышки с лучами разной длины, каракули, отдаленно напоминающие котиков или уточек, а потом, по мере того как ностальгия брала верх, он пытался изобразить персонажей из аниме или кадры из запомнившихся фильмов. Получалось ужасно: пропорции были чудовищны, лица кривы, а попытки нарисовать, скажем, Человека-паука в его классической позе, заканчивались тем, что супергерой больше походил на рахитичного осьминога, застрявшего на заборе.       Карлайл, проходя мимо и заглядывая через плечо, обычно замирал на секунду, его золотистые глаза внимательно изучали творение, а потом на его губах появлялась та самая, сдержанная, но теплая улыбка, а в мыслях проносилось что-то вроде:       ...примитивная стадия развития изобразительных навыков, соответствующая, однако, попытке перенести сложные визуальные образы на плоскость, что свидетельствует о хорошей зрительной памяти. Но анатомия, увы, хромает на все четыре конечности.       Вслух же он обычно говорил: — Интересная попытка, Эдвард, но, возможно, стоит начать с чего-то более простого? С натуры, например.       Костя, глядя на свои каракули, мысленно ржал над их убогостью, но вслух только вздыхал и закатывал глаза, на что Карлайл немедленно реагировал мягким, но неумолимым упреком: — Эдвард, это некультурно, выражение лица – это тоже часть общения, и подобный жест демонстрирует пренебрежение, а не простую усталость.       Когда Костя переключился на попытки рисовать людей и тех самых аниме-персонажей более осознанно, проблема с анатомией встала во весь рост — Карлайл, заметив это, без лишних слов начал методично ее решать. Он приносил из своей библиотеки увесистые тома по анатомии человека с подробными гравюрами мышц и скелета, клал их перед Костей открытыми на нужных страницах, а потом, в процессе своих вечерних чтений, мог вдруг поднять руку и, не отрывая глаз от книги, сказать: — Обрати внимание на крепление двуглавой мышцы плеча к лучевой кости, именно это создает этот изгиб, когда рука согнута. Попробуй изобразить.       А порой он сам становился наглядным пособием: сидя в своем кресле у камина с томиком латинских текстов, он мог замерть в естественной, но выразительной позе. — Рисуй кисть, — говорил он, поворачивая руку так, чтобы свет падал на сухожилия и костяшки пальцев. — Обрати внимание на тени между фалангами.       Или, встав у окна, он показывал, как поворачивается торс при ходьбе, объясняя работу косых мышц живота и широчайшей мышцы спины. Костя сидел с альбомом на коленях и старался запечатлеть эти уроки, слушая при этом непрерывный, фоновый поток мыслей Карлайла:       …инкубационный период вируса варьируется от одного до четырех дней, что объясняет столь быстрое распространение в закрытых коллективах, применение хинина показало незначительную эффективность, в то время как поддерживающая терапия кислородом дает более обнадеживающие результаты.       Это было похоже на то, как в его прошлой жизни он включал на фоне документальный фильм или подкаст, пока занимался своими делами, только здесь «подкастом» был внутренний монолог вампира-врача о глобальной пандемии.       И хоть метод обучения был более чем нестандартным, он работал: постепенно кривые палки с шариками на концах стали превращаться в более-менее узнаваемые человеческие фигуры, а пропорции перестали вызывать приступы хохота даже у самого Кости. Карлайл, просматривая его новые работы, стал кивать с одобрением, а в его мыслях появлялись оценки:       ...улучшенное понимание перспективы, верная передача объема с помощью светотеней — прогресс очевиден.       Карлайл также окончательно убедился, что Костю можно оставлять одного дома на более продолжительное время, особенно теперь, когда эпидемия испанки пошла на спад и его работа в городской больнице стала более рутинной, хоть и не менее напряженной: обычные операции, прием пациентов, все то, чем занимается врач в мирное время. Перед каждым своим отъездом он оставлял четкие инструкции, как полководец — гарнизону крепости: что можно делать, что нельзя, где лежат запасы крови и сильнопахнующие препараты на экстренный случай. Костя слушал, кивал, а потом, как только дверь закрывалась за Карлайлом, часто плюхался на пол посреди своей комнаты и предавался благородной лени, которую через пару часов сменяла атака скуки, заставлявшая его носиться по дому, как ураган, переставлять мебель, тихо, но с невероятной скоростью, или строить из книг сложные, шаткие башни.       Карлайл, возвращаясь, неизменно заставал следы этого творческого или деструктивного беспорядка, а также нового, купленного им же самим развлечения для своего подопечного: то набор сложных механических головоломок из латуни, то новый сборник шахматных задач, то книгу по криптографии. Он приносил это, видя, как Костя слоняется без дела, и мягко произносил: — Вот, попробуй занять себя этим, думаю, тебе понравится.       Комната Кости, некогда аскетичная, теперь напоминала эталонную берлогу подростка: гибрид библиотеки, художественной мастерской и детской комнаты не в меру разбалованного отпрыска. Книги громоздились стопками на полу и столе, между ними валялись разобранные головоломки, листы с набросками и законченными рисунками, теперь уже вполне сносными, принадлежности для рисования — тюбики с масляными красками, дорогая и редкая для частного использования вещь, но Карлайл не скупился, пастельные мелки в деревянных ящичках, кисти разных размеров. Постель была вечно смята, а сам Костя часто валялся прямо на полу, уставившись в потолок или листая книгу — Карлайл, заходя к нему, неизменно вздыхал тем самым, родительски-усталым вздохом и говорил: — Эдвард, убери комнату и заправь постель, отнеси кружки на кухню. Здесь не сарай.       И Костя, кряхтя и ворча про себя, но беззлобно, подчинялся, потому что в этих бытовых упреках была странная, успокаивающая нормальность, будто они и вправду были просто отцом и сыном, а не древним существом и его невольным творением.       Смена времен года стала для Кости отдельным развлечением: он обожал выбегать на улицу в любую погоду: резвиться в снегу, носиться по первому весеннему лесу, покрытому проталинами, ловить летние сумерки, наполненные гулом насекомых, и шуршать осенней листвой, которая вздымалась за ним цветными вихрями.       Охота давалась все легче, контроль крепчал с каждой неделей, и хотя срывы еще случались, они уже не были тотальными, а больше походили на кратковременный провал в ярость, после которого он приходил в себя быстрее и с меньшим чувством вины. Карлайл гордился им, это было очевидно по тому, как он смотрел на него после удачной, относительно чистой охоты, и по тем редким, но весомым словам похвалы: — Сегодня ты был почти идеален — еще немного.       А однажды, за вечерней кружкой крови, они заговорили о природе их диеты, и Костя, отмахнувшись, брякнул: — Да не, я это, вегетарианец вампирский. Это модно, епт.       Карлайл поднял бровь на слово «епт», но в целом, остался доволен формулировкой, а в его мыслях промелькнуло:       ...стабильная самоидентификация в рамках выбранного этического кодекса — отличный знак.       Еще одной страстью Кости, помимо рисования, стала экономика: вспоминая свою неудавшуюся учебу на логиста, он с азартом накинулся на экономические трактаты, которые Карлайл приносил из города. Он читал Адама Смита, Карла Маркса, что вызывало у Карлайла, знакомого с реалиями разных эпох, лишь задумчивое молчание, решал сложные задачи по оптимизации логистических цепочек, которые сам же и придумывал, а потом ему в голову пришла идея: у Карлайла в больнице, среди пациентов или коллег, наверняка были профессора, математики, экономисты – люди, скучающие в четырех стенах. Костя начал писать свои решения, свои экономические модели и головоломные задачи на отдельных листах и просил Карлайла передавать их «тому умному профессору с третьей палаты» или «доктору экономических наук, который лежит с воспалением легких». Карлайл, поначалу удивленный, согласился, представляя это как благое дело для поднятия духа выздоравливающих интеллектуалов — он объяснял им, что его племянник, юный Эдвард, страстно увлечен наукой, но вынужден находиться на домашнем лечении, и был бы счастлив получить профессиональную оценку своих скромных трудов.       Ответы, которые Карлайл приносил обратно, были феерическими. Костя, читая в его мыслях воспоминания о реакциях профессоров, корчился от смеха, ведь тот вспоминал, как седой экономист, сначала скептически хмурясь, вчитывался в листок, а потом начинал бормотать: — Но это же гениально просто! Кто ему показал метод линейного программирования? Он же только в зачаточном состоянии!       Или как математик, разбирая решение одной задачи, восклицал: — Да это чистой воды варварство, но, черт возьми, оно почему-то работает! Откуда у этого юнца такие нестандартные подходы? Ох уж эта молодежь.       Так, в череде уроков анатомии через рисунок, экономических баталий на бумаге, охотничьих тренировок и бесконечных мягких упреков о порядке в комнате, пролетели месяцы, сложившиеся в годы: незаметно календарь перелистнул страницу на 1921-й год, и однажды вечером, сидя в гостиной – Карлайл в своем кресле с новой книгой по хирургическим методам, а Костя, развалившись на ковре перед камином, собирал какую-то невероятно сложную механическую головоломку, – Карлайл отложил том и посмотрел на своего воспитанника: на того самого тощего, взъерошенного юношу, который когда-то в панике врезался в больничную стену, а теперь с невозмутимым видом щелкал латунные детали, слушая при этом внутренний, критический разбор Карлайлом только что прочитанной главы о сшивании сосудов. — Знаешь, Эдвард, — тихо произнес Карлайл, и в его голосе прозвучала непривычная задумчивость, — когда-то, очень давно, я и представить себе не мог, что у меня появится ребенок на попечении, а я буду с такими… заботами.       Костя поднял глаза, перестав щелкать деталями — он встретился взглядом с этими золотистыми, мудрыми глазами, в которых отражался огонь камина и что-то еще, глубокое и старое. — Плохие заботы? — спросил он, нарочито небрежно, но внутри затаив дыхание.       Карлайл улыбнулся, и это была не улыбка врача или учителя, а просто улыбка человека, который смотрит на что-то дорогое. — Нет, — ответил он просто. — Самые лучшие.       И в тишине комнаты, под треск огня, Костя понял, что как бы он ни иронизировал, как бы ни роптал на строгость и вечные замечания, эта странная, вынужденная, невероятная жизнь, которая началась в панике и крови, стала для него за эти три года не просто выживанием — она стала домом.       Однажды Карлайл объявил, что ему необходимо съездить в Висконсин на несколько дней, где проходил важный медицинский симпозиум, посвященный послевоенной реабилитации и новым методам борьбы с легочными инфекциями, и его присутствие как специалиста, прошедшего через ад испанки, было весьма желательным. Костя, выслушав это с преувеличенно мрачным видом, лишь махнул рукой, заявив, что справится, а то, что он за эти три года не съел ни одного почтальона или заблудшего грибника, должно же о чем-то говорить. Карлайл, уезжая, оставил ему исчерпывающий список дел и целую полку непрочитанных книг, после чего удалился с видом человека, который, хоть и доверяет, но все же будет ежечасно мысленно возвращаться к своему подопечному, анализируя возможные риски.       Два дня пролетели для Кости в привычном ритме одиночества, нарушаемом лишь его собственными экспериментами по скорости и попытками нарисовать Карлайла по памяти в самых нелепых позах. И вот, на третий день, он услышал знакомые медицинские термины в мыслях. Взмыв с ковра в гостиной, он в одно мгновение очутился в прихожей и распахнул дверь еще до того, как гость успел к ней подойти, готовый обрушить на Карлайла поток саркастичных вопросов о том, не задержался ли тот, увлекшись разговорами о селезенке, и не боится ли он, что его вечный подросток от скуки либо кого-нибудь съест, либо, того хуже, отправится на тайную вечеринку и пристрастится к курению, хотя вампиры и не курят, но ведь можно попробовать, чисто для антуража.       Слова замерли у него на губах: на пороге стоял Карлайл, но он был не один. В своих руках, бережно, как хрустальную вазу, он держал молодую женщину, закутанную в его собственное дорожное пальто. Она прижималась к его груди, ее лицо, тонкое и нежное, с чертами, напоминавшими сердце, было бледным и потрясающе красивым даже в своем смятении, а волосы цвета светлой карамели выбивались из-под обернутого вокруг головы платка. И глаза – ее глаза были ярко-алыми, как два всполоха свежей крови, глазами новообращенного вампира.       Карлайл, встретившись взглядом с остолбеневшим Костей, мягко, но твердо кивнул, давая понять, что вопросы пока неуместны, и бережно спустил женщину на землю, не отпуская ее руки, словно боясь, что она упадет или сделает неловкое движение. В его мыслях, которые тут же хлынули в сознание Кости, была не привычная медицинская аналитика, а сжатый, эмоционально насыщенный отчет, больше похожий на исповедь.       ...пациентка Эсме Платт, суицидальная попытка послеродовой депрессии на фоне домашнего насилия, смерть новорожденного от лёгочной инфекции, обнаружена в состоянии клинической смерти в морге Эшленда, нестабильное эмоциональное состояние, отсутствие моторного контроля, высокий риск регресса в депрессивную фазу, необходимость крайней осторожности в коммуникации.       Костя, переваривая этот шквал информации, просто смотрел то на Карлайла, то на женщину, которая, казалось, вот-вот расплачется или рассыплется от напряжения. Он, выразительно показав глазами эмоции, послал Карлайлу запрос: «Блин, ну а понятнее, я привык к твоим терминам, но можно для тупого подростка, пожалуйста?»       Карлайл, все еще держа Эсме за руку, метнул на него быстрый взгляд, и в его мыслях прозвучало уже более четко и просто:       ...Эсме Платт, двадцать два года, попытка суицида, падение со скалы, множественные несовместимые с жизнью травмы, внутреннее кровотечение, перелом позвоночника, узнал ее, лечил когда-то в шестнадцать лет от перелома ноги, не мог позволить ей уйти, не мог. Ребенок ее умер двумя днями ранее, лёгочная лихорадка, она в отчаянии, муж был жесток, вся жизнь – череда потерь, сила духа невероятная даже в таком состоянии, обратил в морге, только что пробудилась, полная дезориентация, необходима максимальная осторожность и поддержка. Она потеряла все, а я дал ей шанс — теперь она с нами. Веди себя соответствующе. — Эдвард, — вслух произнес Карлайл, и его голос был необычайно мягким, убаюкивающим, каким он никогда не говорил с Костей, даже в самые их первые, панические дни. — Это Эсме, она попала в беду, и теперь будет жить с нами. Эсме, это Эдвард, мой воспитанник.       Эсме робко подняла на Костю свои алые глаза, и в них, сквозь боль и растерянность, промелькнуло что-то теплое, материнское, когда она услышала слово «воспитанник». В ее мыслях, тихих и печальных, как осенний дождь, поплыли обрывки:       ...мальчик, такой юный мальчик, должно быть, тоже много пережил. Карлайл заботится о нем, какой он добрый, а глаза у мальчика уже золотые, как у Карлайла, значит, справился с жаждой и тоже пьёт кровь животных. А мой малыш... мой Джозеф…       Глубокая, острая волна горя на мгновение затопила ее сознание, и она опустила взгляд.       Карлайл, чувствуя эту волну, легче сжал ее руку и начал мягко вести ее в дом, показывая все комнаты. Костя, опомнившись, отскочил в сторону, но затем, решив проявить инициативу, встал в дверном проеме своей комнаты на втором этаже, широко раскинув руки и заблокировав проход. — Стоп, папа-Карлайл, — провозгласил он с преувеличенной серьезностью, делая ударение на «папа». — Ты же сам говорил, что в моей комнате бардак, который может напугать даже тебя, не то что нежную леди. Предупреждаю, заходить на свой страх и риск, я за последствия не отвечаю.       Карлайл, уже поднявшись с Эсме на лестницу, остановился: на его лице промелькнула знакомая Косте смесь легкого раздражения и сдержанного умиления, а в его мыслях пронеслось:       ...демонстративное поведение, попытка установить контроль над ситуацией и своими границами посредством юмора, в целом здоровая реакция, но не вовремя.       Эсме же, услышав обращение «папа-Карлайл» и взглянув на комично растопыренного подростка, снова про себя подумала с той самой, умильной грустью:       ...он называет его папой, как мило… У них такие близкие отношения. — Мы не собираемся в твою комнату, Эдвард, — мягко, но твердо сказал Карлайл. — Я покажу Эсме ее комнату, а ты, — он пристально посмотрел на Костю, — можешь спуститься и помочь приготовить… чай, чтобы создать уютную атмосферу. — Чай, — безжизненно повторил Костя, опуская руки. — Для вампиров. Конечно, самый уютный напиток после свежей крови.       Он повернулся и грациозно, почти бесшумно, съехал по перилам вниз, что заставило Эсме слегка ахнуть — Карлайл лишь вздохнул. — Не обращай внимания, — тихо сказал он Эсме, продолжая вести ее по коридору. — Он своеобразный, но имеет золотое сердце, и у него есть дар, о котором тебе стоит знать: он читает мысли. Не все и не всегда, но может, так что если он вдруг пошутит что-то странное или угадает твое воспоминание, не пугайся.       Эсме широко раскрыла глаза, в ее мыслях замелькало изумление, смешанное с любопытством:       ...читает мысли? Боже мой, но тогда он знает, о чем я сейчас думаю? О Джозефе?       Карлайл, улавливая направление ее мыслей, поспешил добавить: — Он научился быть тактичным, правда, меня это не касается в его понимании. И он понимает, что такое потеря, не волнуйся.       Внизу Костя, на самом деле не собираясь варить чай, а лишь притворяясь занятым на кухне, слушал этот мысленный диалог и мягкий, объясняющий голос Карлайла. Он слышал, как Карлайл показывает Эсме ее комнату, ту самую, что была рядом с его кабинетом, как объясняет устройство дома, рассказывает о жизни вампиров, о диете, о контроле, голос его при этом был таким нежным, таким оберегающим, каким он никогда не звучал, когда объяснял Косте те же самые вещи — тогда это были четкие, почти военные инструкции, перемежаемые строгими замечаниями, а сейчас – это было убаюкивающее, терпеливое наставление, полное жалости и желания уберечь от малейшей грубости.       Интересно, — подумал Костя, пристраиваясь в дверном проеме гостиной и наблюдая, как Карлайл усаживает Эсме на диван, уже переодетую в одну из его просторных рубашек, которая сидела на ней, как платье, — он со мной как с непослушным сыном, которого надо выдрессировать, а с ней как с хрустальной фарфоровой куклой, которую боишься разбить дыханием. Или как с будущей… ну, в общем. Чувствуется разница, епт.       В этот момент его взгляд упал на дорожную сумку Карлайла, скромно стоявшую у двери. И он вспомнил – Карлайл обещал привезти ему новую книгу, тот самый детектив, который он ждал. Не раздумывая, Костя превратился в смазанный вихрь: его движение было настолько быстрым и бесшумным, что для человеческого глаза он просто исчез бы с лестницы и появился у сумки, но Карлайл не был человеком. Он, не прерывая своей мягкой речи с Эсме и даже не поворачивая головы, левой рукой схватил со столика рядом свернутую в трубочку газету и метнул ее в сторону сумки — газета со свистом рассекла воздух и шлепнулась прямо по руке Кости, которая уже тянулась к замку. — Юноша, спина, — произнес Карлайл спокойно, все так же глядя на Эсме. — Эдвард, не кради, ты не вор, если тебе что-то нужно, можно спросить вежливо.       Костя, пойманный с поличным, отдернул руку, скривился и пробормотал: — Да я просто посмотреть хотел, не украсть… — Посмотреть можно, спросив разрешения, — непреклонно парировал Карлайл, и теперь уже повернул к нему голову. — Извинись перед Эсме, ты помешал беседе. — Простите, миссис Платт, — автоматически выдавил Костя, делая преувеличенно виноватое лицо. — Пожалуйста, зовите меня просто Эсме, — тихо ответила она, и в ее мыслях мелькнуло:       ...они как настоящие отец и сын, как же это мило...       Он поймал взгляд Карлайла: тот смотрел на него, и в его золотистых глазах читалось столько всего знакомого: легкая усталость, привычная строгость, скрытая гордость за то, что тот хотя бы не разнес сумку вдребезги, и та самая, глубокая, непоколебимая ответственность, а потом Карлайл перевел взгляд на Эсме, и его выражение мгновенно смягчилось, стало защищающим, почти трепетным.       И Костя, держа в руках новую книгу, глядя на эту картину – изможденную, но прекрасную незнакомку на диване и своего вечного наставника, сидящего рядом с ней с непривычной осторожностью, – понял, что их маленький, странный мирок из двоих человек только что треснул по швам и начал расширяться, принимая в себя новую, хрупкую и раненую душу. И как бы Карлайл ни старался теперь делить свое внимание и свою опеку, для Кости было очевидно одно: правила игры только что изменились. Но, наблюдая, как Карлайл поправляет на Эсме слишком большой рукав своей рубашки с бесконечной нежностью, Костя не чувствовал ревности или обиды, скорее, любопытство и ту самую, привычную уже, саркастичную готовность ко всему, в конце концов, если Карлайл решил завести себе еще одного вампирчика, тем интереснее будет наблюдать, как он будет совмещать роль сурового отца-командира для одного и рыцаря-защитника для другой, а уж материала для внутренних шуток и наблюдений прибавится в разы. И Костя почувствовал дикий, внутренний смех.       Ну конечно, сын-разгильдяй, на которого можно и поругаться, и подзатыльник дать, и который все равно будет шутить и пакостить, и новая, хрупкая будущая «мама», которую нужно оберегать и с которой надо быть нежным, как с хрусталем. Карлайл, ты гений, ты не просто собираешь семью, ты собираешь полноценный семейный ситком 1920-х годов, только вместо смеха за кадром — мои саркастичные комментарии. Ну что ж, добро пожаловать в семью, Эсме, готовься к вечному цирку.       И он, ловя на себе смягченный, предупредительный взгляд Карлайла, развернулся и побрел к лестнице, намеренно шаркая ногами, чтобы изобразить «человеческую» усталость, оставляя их двоих наедине с началом новой, еще более сложной главы их вечной жизни.