Вечные семнадцать

      Жизнь в доме на опушке леса, и без того бывшая специфической, с появлением Эсме приобрела новый, сюрреалистичный и одновременно удивительно человечный оттенок: Эсме, подобно растению, вырванному из привычной почвы и помещенному в чужую, непривычную среду, медленно, день за днем, начинала пускать корни в этой новой реальности, хотя понимание того, кто она теперь и что представляет из себя этот мир, приходило к ней мучительно медленно и обрывочно. Для Кости, в чьей голове с самого начала был загружен готовый, хоть и насмешливый, «фанатский» каст знаний о вампирах из поп-культуры, все эти сверхспособности, жажда и вечная молодость были хоть и шоком, но чем-то концептуально знакомым, этакой извращенной игрой, в которую его засунули против воли. Для Эсме же, выросшей в мире, где вампиры были лишь мрачными сказками у камина, все это было чистым, нефильтрованным ужасом и чудом, перемешанным с ее личной, невыносимой болью, и ее сознание цеплялось за знакомые якоря: вежливость, забота, желание создать уют, — пытаясь хоть как-то осмыслить абсурдность своего положения.       Костя, этот вечный, любопытный ураган в теле аристократа-подростка, наблюдал за ними со стороны, и его саркастичный внутренний комментатор работал на полную катушку — его особенно забавляла разница в подходах Карлайла. С ним, с Костей, доктор с первого дня вел себя как суровый, но справедливый полевой командир, чья задача — из сырого, опасного рекрута сделать дисциплинированного солдата, способного выжить: каждое движение, каждое слово, каждая поза подвергались немедленной, иногда раздражающе педантичной коррекции. «Выпрями спину, Эдвард», «контролируй шаг», «дыши ровно, даже если не нужно», «не сквернословь», «анализируй ошибку, а не злись на себя» — это были ежовые рукавицы, железная дисциплина, вбиваемая с намерением построить внутренний каркас, который потом удержит куда более страшного зверя — жажду, и Костя, как он теперь с удивлением для себя осознавал, был этому безмерно благодарен, потому что он видел альтернативу.       Альтернативу он наблюдал сейчас, глядя, как Карлайл объясняет те же самые основы Эсме. Его голос, обычно такой четкий и властный, хоть и терпеливый, когда он говорил с Костей, становился мягким, как бархат, обволакивающим, почти шепотом с Эсме: он не поправлял ее сутулые плечи, а лишь мягко касался их, предлагая: — Попробуй почувствовать, как твои мышцы помнят правильную осанку, это поможет сосредоточиться.       Он не командовал «контролируй шаг», а говорил: — Не торопись, пожалуйста, давай просто попробуем дойти до окна, чувствуя каждый сантиметр под ногой.       Он не сыпал анализами ее промахи, а успокаивал: — Все в порядке, это нормально, в первый раз у всех так. Посмотри, даже Эдвард когда-то врезался в стену с такой силой, что оставил на ней вмятину.       И в его мыслях, которые Костя, конечно же, слышал, не было сухого, аналитического разбора моторных функций, а лишь постоянная, тревожная забота:       ...эмоциональная лабильность высока, риск психогенного регресса при излишнем давлении, необходимо мягкое подкрепление положительных реакций, избегание триггеров, связанных с материнством.       Охота для Эсме была не тренировкой, а травмой: Карлайл водил их отдельно — сначала сам, потом отдельно с Костей, потом, дождавшись, пока тот вернется в более-менее управляемое состояние, уходил с Эсме. И Костя, сидя дома и прислушиваясь к отдаленному эху их мыслей, улавливал не яростную борьбу с инстинктом, как было у него, а тихие рыдания, панику и глухое отвращение Эсме к самой себе после акта. В мыслях Карлайла в такие моменты не было гордости за маленькую победу, как бывало с Костей, а лишь тяжелая, врачебная скорбь и осторожные, выверенные слова утешения.       И глядя на все это, Костя, к собственному изумлению, начинал по-настоящему ценить те самые ежовые рукавицы.       Его «папа-Карлайл» не давал ему развалиться, не позволял погрузиться в жалость к себе или панику, он заставлял вставать, анализировать, делать снова и снова, пока не получится, и эта непреклонность, как оказалось, была куда милосерднее, чем бесконечное, растворяющее сострадание: она давала не просто контроль, она давала уверенность. Уверенность в том, что ты не беспомощная жертва обстоятельств, а ученик, который может научиться, солдат, который может выстоять.       Как-то раз, проходя мимо гостиной, где Карлайл в сотый раз терпеливо объяснял Эсме, как «дышать», чтобы успокоить внутреннюю дрожь, Костя уловил обрывок ее мыслей:       …его глаза такие добрые, золотые, как осеннее солнце, и руки такие надежные, он спас меня из самой бездны, он как ангел-хранитель, такой сильный и такой нежный, и в этом доме так тихо, и пахнет книгами, и этот мальчик, Эдвард, он такой странный, но в нем столько жизни. Господи, как же я хотела бы, чтобы мой Джозеф…       Мысль, сладкая, как патока, и пронизанная такой щемящей, материнской тоской, ударила Костю прямо в мозг: он замер на месте, его лицо исказила непроизвольная гримаса. — Меня сейчас вырвет, — громко, на всю гостиную, заявил он, ни к кому конкретно не обращаясь, и, развернувшись на пятках, ринулся прочь, вылетел через черный ход и растворился в вечернем лесу, оставив за собой лишь легкое дуновение ветра.       Эсме, смущенно смолкла, ее алые глаза округлились. — Что с ним? Я что-то не так подумала?       Карлайл, который за эти годы научился расшифровывать даже самые саркастичные и абсурдные реакции Эдварда, мягко вздохнул, и на его губах появилась понимающая, чуть усталая улыбка. — Нет, дорогая, все в порядке. Просто твои мысли для его восприятия иногда слишком насыщенны — он привык к моему внутреннему монологу, который состоит в основном из латыни и названий болезней. Твои эмоции для него — как слишком сладкий десерт после долгой диеты: он не знает, как на это реагировать, кроме как бежать.       Эсме кивнула, но в ее взгляде оставалось легкое недоумение и та самая, всепрощающая нежность, которая Косте казалась подозрительной.       Костя замечал и другие перемены: Эсме ходила в красивой одежде Карлайла — туники и блузки, сшитые когда-то для его светской жизни, по привычке, ведь тот жил некоторое время у Вольтури, но никогда не использовавшиеся, висели на ее хрупкой фигуре, делая ее похожей на девочку, нарядившуюся в мамины вещи. Карлайл перестал ездить в город, боясь оставлять двоих новичков, один из которых был эмоциональной миной замедленного действия, а второй — саркастичным ураганом, способным натворить дел от скуки. Их мир вновь сузился до дома и леса вокруг, но от этого он не стал менее насыщенным.       А Эсме, тем временем, понемногу оттаивала, и оттаивая, она инстинктивно, как растение тянется к свету, начала проявлять заботу. Сначала это были робкие попытки: поправить скатерть на столе, когда Костя, увлеченно решая задачу, положил на нее локти, спросить, не хочет ли он чаю, на что Костя только уставился, пробормотав: — Я вампир, Эсме, мы кровь пьем, чай — это как минимум культурная апроприация.       Эсме могла предложить помочь починить расстегнувшуюся на его рубашке пуговицу, после чего Костя отпрыгнул на три метра, заявив, что сам справится, и в итоге оторвал пуговицу вместе с тканью.       Костя, хоть и видел в ее мыслях лишь добрые, нежные намерения, похожие на сахарную вату — сладкие, воздушные, но относился к этим проявлениям с подозрительностью дикого зверька. Его внутренний циник кричал:       Не верю! Где подвох? Никто просто так не может быть настолько ванильным: она либо святая, либо притворяется, а святых, между прочим, сжигают на кострах, особенно в нашей ситуации! Карлайл, ты же охотник на ведьм, очнись!       Однажды, когда Эсме, заметив, что он весь вечер просидел, скрючившись над сборником шахматных задач, подошла к нему с одеялом, как будто вампиры могли замерзнуть, и мягко сказала: — Тебе бы отдохнуть, Эдвард, глаза устанут.       Костя не выдержал: он среагировал с рефлекторной скоростью новичка, спасающегося от медведя: метнулся через всю комнату и встал за спиной Карлайла, который как раз просматривал почту, используя его как живой щит. — Пап, — заявил он громко, хватаясь за плечо Карлайла, — мне срочно требуется гуманитарный коридор или нейтральная территория: тут становится опасно! Уровень слащавой заботы зашкаливает, я не уверен в своей психической устойчивости!       Карлайл, не отрываясь от письма, спокойно спросил: — Что случилось на этот раз? — Мне предлагают отдохнуть! И глаза пожалели! — с драматическим ужасом в голосе воскликнул Костя. — Я, может, лучше в угол встану, как провинившийся! Это менее травматично для моей хрупкой вампирской души, чем эта тотальная забота!       Карлайл наконец поднял на него взгляд, и его золотистые глаза блеснули смехом — он тихо усмехнулся, коротко и тепло. — Я думаю, Эсме просто проявляет участие, Эдвард, это не повод для паники. — Участие — это когда говорят: «Эй, дурень, иди уже спать». А не: «О, бедный мальчик, дай тебя укрою, чтобы ты не замерз в своем бессмертном теле», — парировал Костя, все еще держась за его плечо и косясь на Эсме, которая стояла посреди комнаты с одеялом в руках и смотрела на эту сцену с тем самым выражением мягкого, печального недоумения.       И Костя, глядя этих двоих — на строгого, но смягченного смехом «папу-Карлайла», на хрупкую, слишком добрую будущую «маму-Эсме», которая пока что больше похожа на запутавшуюся старшую сестру, и на себя, вечного сорванца и циника в этой странной семье, — вдруг понял, что его собственная, пройденная с Карлайлом школа выживания, со всеми ее подзатыльниками, упреками и железной дисциплиной, была не просто необходимой — она была подарком, потому что она сделала его сильным. Сильным настолько, что он мог не бояться ни собственной жажды, ни то что сорвется, а лишь слегка подшучивать над всем этим, чувствуя под ногами не зыбкую почву отчаяния как у Эсме в мыслях, а твердый, надежный фундамент, который для него когда-то, своим непреклонным терпением, заложил доктор Карлайл Каллен. И за это, как ни крути, ему действительно нужно было сказать спасибо, пусть даже и мысленно, и в своей самой саркастичной манере.       С этого момента слово «папа» стало их локальной, полуофициальной шуткой. Костя называл так Карлайла, когда хотел подчеркнуть абсурдность его строгости или, наоборот, найти у него защиту от чего-то, чаще всего — от излишней заботы Эсме. Карлайл принимал это с достоинством, иногда с легкой иронией в голосе, отвечая: — Как отец, я должен тебе напомнить, что уходить от разговора с девушкой все равно нехорошо.       Или же: — Сынок, убери, будь добр, ноги со стола.       Это был их код, их общий язык, сложившийся за три года вынужденной близости и взаимного притирки.       Юмор Кости становился все более открытым, он шутил постоянно: над тем, как Карлайл, объясняя что-то Эсме, принимал позу задумчивого профессора, над своими собственными неудачами в рисовании, над абсурдностью их положения в целом, а Карлайл, с каждым днем все лучше понимая этот странный, ироничный склад ума своего первого «сына», начал не только понимать его шутки, но и отзываться на них — легкой улыбкой, поднятой бровью, а иногда и тихим, бархатным смешком, для него это был новый, неожиданный вид общения, лишенный трагизма нынешней ситуации с Эсме. Эсме же, воспитанная в строгих рамках приличий начала века, часто лишь крутила головой, ее лицо выражало вежливое, но полное непонимание: что, собственно, смешного в том, что Эдвард называет доктора Каллена «папой» в очевидно шутливом тоне?       И пока Костя отбивался шутками и сарказмом от навязчивой нежности Эсме, а Карлайл балансировал между ролью строгого наставника для одного и терпеливого, нежного целителя для другой, между доктором и молодой женщиной начало возникать что-то еще: не сразу, не вспышкой, а медленно, как первые ростки после долгой зимы. Карлайл, с его веками одиночества и вынужденной сдержанности, находил в хрупкости и доброте Эсме что-то, что отзывалось в его собственной, глубоко запрятанной потребности в простой человеческой, или почти человеческой, теплоте, не связанной с долгом или медицинской необходимостью. Эсме же в его силе, терпении и этой странной, отцовской строгости, которую он проявлял к Эдварду, видела ту самую надежную опору, защиту и доброту, которых ей так не хватало в жизни. Их беседы становились длиннее, тише, в них появлялись паузы, наполненные не неловкостью, а чем-то другим — Костя, с его даром, конечно же, видел это первым, он ловил в мыслях Карлайла, когда тот смотрел на спящую, вернее, находящуюся в неподвижном отдыхе, Эсме, не холодный анализ, а тихую, почти растерянную нежность. А в мыслях Эсме, когда Карлайл объяснял ей что-то, касаясь ее руки, чтобы поправить позу, появлялся не только страх и грусть, но и робкая, теплая искорка чего-то, очень похожего на облегчение и доверие.       Мысли Карлайла, которые Костя ловил постоянно, стали для него чем-то вроде фоновой интеллектуальной музыки — он уже настолько привык к потокам терминов вроде «гемостаз», «патофизиология», «нейронные синапсы» и «метаболические процессы кетоза у хищных млекопитающих», что начал многое понимать интуитивно. Этот холодный, четкий, безупречно логичный внутренний голос был теперь надежнее любой колыбельной — он структурировал хаос внешнего мира, превращая его в последовательность решаемых задач.       Обалдеть, — думал Костя, слушая, как Карлайл мысленно анализировал состав почвы в саду с точки зрения биохимии, — я теперь, наверное, могу сходу диагностировать цингу или сибирскую язву — не жизнь, а сплошной медицинский интерактив.       Мысли Эсме были полной противоположностью — мягким, душистым облаком, состоящим из заботливых намерений и робкой, все крепнущей привязанности к Карлайлу: она смотрела на мир глазами вечной матери, лишенной своего ребенка, и это наполняло ее каждый жест, каждую мысль тихой, немного грустной нежностью, которая поначалу сводила Костю с ума, но к которой он, против воли, начал привыкать.       Он не мог не заметить, как возвращались они с охоты: Карлайл, если водил Эсме, почти всегда нес ее обратно на руках — не из-за слабости, а потому что она, не справившись с контролем или наткнувшись на слишком сильные воспоминания, впадала в состояние, близкое к кататоническому ступору, и ее алые глаза были полны слез, которые не могли пролиться. Карлайл входил в дом с этой хрупкой ношей, его лицо было сосредоточенным, а мысли — острыми как скальпель:       ...пост-травматический регресс, вызванный ассоциативной связью между актом хищничества и потерей потомства — необходимо усилить курс ментальной стабилизации, возможно, через арт-терапию или систематическую десенсибилизацию. Физиологические показатели в норме, психологические — требуют коррекции.       А Эсме в мыслях корила себя:       ...я ни на что не способна, я обуза, а он такой терпеливый, а я только все порчу…       Однажды, дождавшись, когда Карлайл уложит Эсме отдохнуть и выйдет в гостиную с привычным видом усталого, но собранного врача, Костя, развалившись на диване с книгой, которую держал вверх ногами, просто чтобы позлить Карлайла, спросил небрежно: — А вот смотри, мистер доктор Айболит, по поводу Эсме, да и меня, ты же нас обратил: надо было об этом Вольтури каким-нибудь рапорт подавать? Типа «прошу учесть в списках личного состава, прибыло две единицы вечно голодных новобранцев»?       Карлайл сел в свое кресло, его золотистые глаза внимательно изучили Костю: он знал, что тот не просто болтает. Вслух он начал объяснять мягко, четко, подбирая слова, которые могли бы услышать и понять сверхчувствительные уши Эсме наверху. — Есть определенные правила, Эдвард, установленные для безопасности всех: создатель, тот, кто обращает, несет полную ответственность за своего новообращенного. Он должен научить его всему: контролю, скрытности, нашим законам, если же новорожденный нарушит правила, навлечет на себя внимание людей, создатель будет наказан вместо него. Однако волноваться не стоит, главное — никогда не привлекать внимания людей к нашему миру, ведь это основа всего.       Параллельно, в его мыслях, которые текли для Кости как вторая, нецензурированная версия, звучало жестче и конкретнее:       ...ответственность создателя абсолютна и карается смертью в случае провала, непривлечение внимания — не пожелание, а закон, за нарушением которого следует немедленное вмешательство Вольтури, их карательные отряды не задают вопросов. Если человек узнает о нас — свидетель устраняется, а виновный вампир и его создатель уничтожаются. Я пошел на огромный риск, обратив вас обоих, особенно так близко по времени, но альтернатива была неприемлема.       Костя кивнул, делая вид, что просто усвоил информацию, но внутри все похолодело: он-то по фильмам смутно представлял себе Вольтури как каких-то вычурных итальянцев в плащах, но холодная, железная логика Карлайла придавала этим «правилам» совсем иной, смертоносный вес. — Понятно, вампирская мафия, — сказал он просто. — Значит, ты у нас теперь и папа, и начальник гарнизона, и заложник нашей возможной тупости — весело.       Динамика между Карлайлом и Эсме, тем временем, развивалась с такой скоростью, что Костя физически не мог сдерживать свои комментарии — он не хотел их сдерживать. Это было слишком богатым материалом.       Эсме, движимая инстинктом, потихоньку начала наводить порядок в том самом «бараке», который была комната Кости: она подбирала с пола разбросанные книги, рисунки, детали головоломок и аккуратно, ну, насколько это получалось у новорожденного вампира, что часто заканчивалось помятыми обложками или сломанными карандашами, раскладывала их по полкам. Костя, возвращаясь и не находя своих вещей в привычном творческом хаосе, только закатывал глаза. — Эсме, родная, — говорил он, стоя на пороге своей внезапно прибранной комнаты, — это мило, честно, но я теперь как слепой крот. Моя система хранения была гениальна: на полу — то, что нужно часто, на стуле — то, что нужно завтра, на кровати — то, что не нужно никогда, а теперь все на полках. Я ничего не найду — ты лишаешь меня жизненной навигации!       Эсме, слыша это, только смущенно улыбалась, а в ее мыслях текло:       ...но так же лучше, аккуратнее. Он такой юный, нужно помогать ему.       И Костя, ловя эту мысль, вздыхал: он понимал, что она хотела как лучше, могла даже и сломать что-то в порыве заботы, но зла не желала.       Постепенно, через постоянные шутки и этот странный бытовой контакт, Эсме начала проникаться его юмором: она еще не всегда понимала шутки, но стала улавливать интонацию, ту самую, где за сарказмом скрывалась беззлобность.       Костя же разошелся не на шутку: увидев, как Карлайл поправляет Эсме прядь волос, отведя взгляд в сторону, он с весельем выкрикивал с верхнего этажа: — Эй, вы там! Парочка! Может, уже в одну комнату переедете? А то мне неудобно вас своим присутствием смущать! И, Эсме, родненькая, уговори этого изверга наконец выбросить те розги для наказаний, а то я живу в постоянном страхе! — разумеется, никаких розг не существовало, но образ строгого Карлайла с розгой был слишком комичен, чтобы им не воспользоваться.       Или, застав Эсме за разглядыванием ткани на новый занавес, он, пролетая мимо, мог крикнуть: — Эсме, ну пожалуйста! Я умоляю! Не надо в своих мыслях представлять меня в кружевном передничке — я вампир, а не фарфоровая куколка для украшения интерьера! Моя эстетика — это готический беспорядок и чёрные гробы, а не милые бантики!       Карлайл в такие моменты обычно лишь вздыхал, но в его вздохе звучала не досада, а привычная усталость от вечного балагана, который устроил в его жизни этот неугомонный ураган. Эсме же сначала краснела, что с их мраморной кожей выглядело как легкое перламутровое свечение, а потом начинала тихо смеяться — сначала неуверенно, а потом все искреннее.       Однажды, за завтраком, кружкой свежей лосиной крови, Эсме, глядя на Костю задумчивым взглядом, вдруг сказала: — Джозеф, — и сразу же поперхнулась, глаза ее наполнились паникой и болью. — О, простите, Эдвард, я…       Костя, вместо того чтобы смутиться или проигнорировать, сделал самое серьезное, важное лицо, какое только мог изобразить. — Все в порядке, — произнес он торжественно. — С этого дня я — Эдвард Джозеф Каллен! Звучит пафосно, солидно, в духе семейства Дракулы, одобряю.       Карлайл, сидевший напротив, поднял бровь — голос его был сухим, как осенний лист. — С каких это пор, мистер Мейсон, ты взял мою фамилию? И, насколько мне известно, у тебя уже есть второе имя, данное при рождении. — А, это мелочи! — отмахнулся Костя. — Мейсон — это скучно, а второе имя я, как порядочный вампир, забыл. Теперь я ваш, папенька: усыновил, так сказать, по факту совместного преступления против человеческой природы, так что я — Каллен.       Карлайл посмотрел на него несколько секунд, а потом медленно потянулся и потрепал его по беспорядочным бронзовым кудрям: жест был быстрым, почти небрежным, но в нем была такая неподдельная, отеческая нежность, что Костя на миг онемел. А в мыслях Карлайла, которые он тут же поймал, звучало тепло и просто:       ...трудный пациент — демонстрирует хроническую поведенческую дезадаптацию, склонность к рискованным и социально неадекватным поступкам, однако сформировалась устойчивая психоэмоциональная связь — он стал, выражаясь ненаучно, «своим». И, пожалуй, субъективно фамилия «Каллен» для него теперь органичнее, чем запись в журнале смертей.       Апофеозом этой кампании легкого троллинга и странного семейного сближения стал день, когда Костя, порывшись в ящике своего стола, нашел ту самую маленькую шкатулку: он взял кольцо матери Эдварда, холодное и тяжелое, подержал его в ладони, а потом, дождавшись, когда Карлайл будет один в кабинете, влетел туда с такой скоростью, что бумаги на столе взметнулись вихрем. — Нате! — сказал он, шлепнув кольцо на раскрытую медицинскую книгу перед Карлайлом. — Держите, это ради вашего будущего.       Карлайл уставился на кольцо, потом на Эдварда. — Объяснись, — потребовал он ровным тоном, но в глазах мелькнуло понимание. — Ну, я тут подумал, — Костя развалился на стуле напротив, приняв самую непринужденную позу. — Вы мне ж папа, хоть и вечно ворчите, а Эсме… ну, явно не как дочка. Так что давайте, развивайте успех, не будьте вечным вдовцом, а то скучно: возьмите, сделайте предложение, обручите ее, заведите еще пару дюжин вампирят, я буду старшим братом и буду их учить хулиганить. Кольцо, кстати, отличное, мамин вкус — на уровне.       Карлайл смотрел на него, и на его безупречном лице происходила странная борьба. Сначала появилось привычное строгое неодобрение, потом — легкая растерянность, затем — тень глубокой, старой грусти, и наконец — что-то вроде смиренной, усталой улыбки: он взял кольцо, покрутил его в длинных, изящных пальцах, и сапфир блеснул в свете лампы. — У меня не было жены, Эдвард, — произнес он тихо, но твердо. — И я не «вдовец» в традиционном смысле. — А теперь будет! — парировал Костя, не сдаваясь. — Не будьте занудой и холостяком: вечность — она для двоих куда веселее, я уверен. Ну, или для троих, если считать меня, ваш вечный источник головной боли и проблем.       Карлайл вздохнул, но вздох этот уже был не гневным, а каким-то обреченным на принятие. — Покинь мой кабинет, — сказал он беззлобно, но в голосе прозвучала привычная команда. — И если я еще раз услышу от тебя советы по моей личной жизни, я заставлю тебя переписать от руки весь трактат о кроветворении 18-го века в оригинале, на латыни.       Костя, хихикая, и ворча, что папа-врач это всемирное зло, выскользнул из кабинета, но не прежде чем заметил, как Карлайл, уже думая, что он ушел, снова поднял кольцо и посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом: в его мыслях были привычные медицинские термины и тихая, сложная смесь надежды, страха и того самого, глубокого чувства.       Оставшись один в коридоре, Костя прислонился к стене и тихо рассмеялся: его план, если, конечно, это можно было назвать планом, а не импульсивным желанием пошутить и подтолкнуть события, сработал. Теперь в их странном маленьком мирке, помимо уроков контроля, охоты и шуток про осанку, витало еще кое-что — тихое, серьезное и бесконечно важное, и он стоял у истоков этого, что, конечно же, не мешало ему уже планировать, как он будет дразнить их на «свадьбе», если она, конечно, случится.       Обещаю, моя речь будет состоять исключительно из медицинских терминов и саркастичных поздравлений, — пообещал он сам себе, направляясь на кухню за своей очередной порцией «завтрака». — Карлайл оценит или прибьет, но, скорее всего, просто вздохнет. В целом, как обычно.