Вечные семнадцать

      Недели текли, превращаясь в месяц, и их странное трио постепенно обретало причудливые, но прочные очертания: Костя, чей сарказм и энергия казались неиссякаемыми, стал живым, вездесущим ферментом в этом медленно застывающем растворе новой семьи, его шутки были неотъемлемой частью домашнего фона, как треск камина или шелест страниц в руках Карлайла.       Мысли Карлайла, к которым Костя прислушивался постоянно, оставались для него главным источником «интеллектуального белого шума» и стабильной радиопередачи — это был непрерывный поток сухой, бесстрастной логики, насыщенный медицинскими и научными терминами. Когда Карлайл наблюдал за тем, как Эсме пытается аккуратно поставить вазу на стол, его внутренний монолог звучал так:       ...мелкая моторика демонстрирует улучшение: тремор снизился на 15%, сила сжатия откалибрована с погрешностью в 0.5 фунта, однако психоэмоциональный фон нестабилен, требуется мониторинг уровня кортизола-аналога в вампирском метаболизме.       Размышляя о предстоящей поездке в город, он анализировал:       ...необходимо приобрести не менее семи комплектов одежды для каждого с учетом коэффициента износа ткани при пиковых скоростных нагрузках, для Эсме предпочтительны натуральные ткани с низкой электролизацией, чтобы минимизировать сенсорный дискомфорт.       Это был гипнотизирующий поток данных, холодный и точный, как показания приборов, и Костя к нему привык, находя в нем странное успокоение.       Мысли Эсме продолжали быть его полной противоположностью – теплым, мягким, немного грустным облаком: ее внутренний мир состоял из заботливых намерений, тихих воспоминаний и робкой привязанности. Видя, как Костя влетает в комнату, переворачивая стопку книг, она думала:       ...какой живой, нужно будет попробовать испечь те печенья, которые он вчера описывал. Ох, хоть мы и не едим, может, просто для вида сделать? Как же он похож на озорного щенка.       Ее мысли текли плавно, без резких скачков, наполненные желанием создать уют, накормить, обогреть, даже понимая всю абсурдность этих действий в их нынешнем состоянии.       Костя, конечно, не упускал возможности прокомментировать вслух любые признаки сближения между Карлайлом и Эсме: увидев, как Карлайл поправляет Эсме прядь волос, отведенную ветром, который сам же Костя и устроил, пролетев мимо на скорости, он тут же заявил, широко ухмыляясь: — Ну что, доктор Каллен, у меня скоро новая мама будет? Ого, а это будет как в сказках — злая мачеха, которая станет заставлять меня убирать дом и пересчитывать крупинки каши?       Карлайл, не отрывая взгляда от Эсме, мягко, но твердо поправил: — Эдвард, выражайся культурнее, и не придумывай глупостей. Эсме не «мачеха», а наша гостья, а убирать дом тебе давно пора и без чьих-либо указаний.       Костя, ничуть не смутившись, рассмеялся. — Понял-понял, значит, злая мачеха в этом дуэте — вы, папенька! Все ясно! Эсме, ты слышала, он сам признался!       Эсме, слыша это, только тихо покачала головой, но в ее глазах светилась та самая, мягкая умиленность: она уже привыкла к тому, что Эдвард — это вечный ураган: то он, задумавшись, мог запрыгнуть на обеденный стол и начать декламировать что-то на ломаном французском, почерпнутом из книг, с пафосными жестами, а Карлайл, проходя мимо, неизменно останавливался и, не поднимая глаз от своего журнала, бросал: — Ты неправильно произносишь дифтонг в слове «œur», Эдвард, и ударение смещено — если уж взялся, делай правильно.       На что Костя только закатывал глаза и парировал: — Да это я так, для атмосферы — создаю колорит!       Он много рисовал, и его альбомы теперь были заполнены не только анатомическими зарисовками, но и карикатурами: Карлайл в образе сурового школьного учителя с указкой, Эсме в виде ангела с разбитыми крыльями, держащего метлу, символизировавшую ее попытки уборки, и он сам — в виде беса с кудрями и широкой ухмылкой, разбрасывающего книги и чернила.       Однажды, в момент особого вдохновения, он, вися вниз головой на спинке дивана, глядя на мир перевернутым, задал вопрос, который давно крутился у него в голове: — А вот смотрите, профессор Каллен. Вот гипотетически, если смешать, ну, скажем, 20% человеческой крови и 80% животной, то глаза какого цвета будут? У нас с вами золотые, у Эсме пока алые, то, получается, будет какой-то микс? Янтарный с красными прожилками, типа модный градиент?       Карлайл, сидевший в кресле и правивший какие-то бумаги, отложил перо — его золотистые глаза стали внимательными, аналитическими, а мысли заструились мгновенно:       ...вопрос демонстрирует попытку систематизации эмпирических данных. Пигментация радужки напрямую коррелирует с составом диеты на молекулярном уровне гемоглобин человеческой крови содержит специфические железосодержащие комплексы, влияющие на рефракцию света в кристаллической структуре вампирской роговицы.       Вслух же он ответил с привычной, лекционной четкостью: — Цвет глаз — маркер диеты: алый спектр указывает на доминирование человеческого гемоглобина, золотой — животного, смешение в указанной пропорции, вероятно, не приведет к чистому красному пигменту, но может вызвать сдвиг в оранжево-янтарный диапазон с возможным красноватым отсветом при определенном освещении. Эффект будет зависеть от индивидуального метаболизма и длительности такой гибридной диеты. Чистый, ярко-алый цвет требует регулярного и исключительного потребления человеческой крови.       Костя, слушая этот поток терминов, фыркнул. — Ну, профессор, вы даете, я просто из любопытства спросил, а вы мне целую диссертацию. Повезло, что я не у вас в университете учусь, а то были бы сплошные «неуды» за неправильное произношение «гемоглобина».       Карлайл тихо рассмеялся, коротко и сухо. — Тогда бы ты, по крайней мере, научился произносить его правильно.       Потом лицо Карлайла стало серьезнее: он откинулся в кресле, сложив пальцы. — Кстати, мы с тобой упускаем важный аспект твоего дара: слышать мысли — это одно, понимать их, когда они на другом языке, — другое. Если ты хочешь когда-нибудь безопасно существовать в мире, тебе необходимо изучать языки: итальянский, французский, немецкий… — он сделал паузу, увидев, как лицо Эдварда исказилось гримасой ужаса. — Сорванец наш, что я говорил по поводу закатывания глаз? — Ну нет, — застонал Костя, драматически сползая с дивана на пол. — Только не это! Я и так страшных слов у вас в мыслях наглотался — мои бедные извилины!       В ответ в его сознание ворвалась четкая, быстрая фраза на итальянском, произнесенная внутренним голосом Карлайла:       ...La disciplina è la base di ogni conoscenza. Inizia con i verbi irregolari.       А следом, уже на понятном языке, прозвучало мысленное пояснение:       ...дисциплина — основа любого знания, начни с неправильных глаголов.       Костя отскочил от дивана, будто ужаленный, и метнулся за спину Эсме, которая сидела рядом и наблюдала за этой сценой с мягкой улыбкой. — Не верь его нежной улыбке! — воскликнул он, указывая на Карлайла. — Он демон и тиран! Педагогический садист! Он сейчас загорится идеей и засадит меня за учебники на сто лет вперед!       Эсме тихонько рассмеялась: ей казалось, что Эдвард невероятно мил в своем протесте, а Карлайл был воплощением той самой доброй, но строгой отцовской фигуры, какой и должен быть мужчина в семье, особенно по меркам теперяшнего времени — она видела в его строгости не жестокость, а заботу, желание дать Эдварду все необходимые инструменты для выживания.       Как-то раз, когда Карлайл в очередной раз отложил поездку в город из-за необходимости быть рядом с Эсме, Костя, проходя мимо, не удержался: — Да встречайтесь вы уже официально, чего томиться-то? Она даже в вашей одежде ходит, ну, Доктор Каллен, это ж почти что обручальные кольца! Поезжайте, купите ей платье, а то она у нас вечно в мужских рубашках щеголяет.       Карлайл посмотрел на него с тем выражением, которое обычно предшествовало длинной лекции о такте и уважении к личным границам, но Эсме опередила его: она подошла к Карлайлу, осторожно взяла его руки в свои — жест был робким, но решительным — и тихо сказала: — Карлайл, если тебе нужно уехать по делам, я справлюсь. Я очень постараюсь, а Эдвард мне поможет, правда?       Она повернула к Косте свое бледное, серьезное личико — Костя, застигнутый врасплох этим проявлением доверия и инициативы, сначала закатил глаза, но потом вздохнул и присоединился. — Ну, в общем, да. Я, конечно, не гарантирую, что она не попытается «приготовить нормальный ужин», разобрав плиту на запчасти, но в целом, я проконтролирую: силушки-то у меня хватит ее удержать, если что.       Карлайл смотрел на них обоих: на Эсме с ее полными решимости алыми глазами и на Эдварда, который старался выглядеть беззаботным, но в его позе читалась готовность к ответственности. В его мыслях пронеслась быстрая оценка рисков:       ...уровень контроля Эсме над базовыми моторными функциями стабилизировался, психоэмоциональные срывы менее интенсивны, Эдвард демонстрирует рост ситуационной осознанности и способность следовать инструкциям в кризисных ситуациях — риск минимален при условии четких границ. — Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра я уезжаю: мне нужно в город из-за документов, в магазины, но, — он пристально посмотрел на Костю, и в его голосе зазвучала та самая, отцовски-непреклонная нота, — ты, Эдвард, не отходишь от Эсме как более владеющий контролем: сидишь с ней, держишь за руку, если понадобится для фокуса, отвечаешь за нее своей головой. Понял?       Костя, вместо того чтобы кивнуть с серьезным видом, широко ухмыльнулся. — Скорее уж своей задницей, пап, ею я рискую чаще.       Карлайл вздохнул, и этот вздох был красноречивее любого выговора. — Эдвард… — Понял, понял! Отвечаю головой, туловищем и всеми конечностями: буду как ее тень, только более веселая и разговорчивая!       На следующий день, после отъезда Карлайла, Костя устроился на диване рядом с Эсме, как и обещал: он держал ее за руку, как и было приказано, потому что она была нестабильна: присутствовало легкое дрожание в пальцах,а он мог чувствовать малейшее напряжение в ее мышцах и вовремя отвлечь. Костя сидел, слушая ее мысли, которые текли мирным, задумчивым ручьем.       …так тихо без него, но Эдвард здесь. Этот дом, он начинает чувствоваться как спокойное место — Карлайл такой надежный, я ему доверяю, и его сыну тоже, ведь Карлайл в нем уверен... — Я не его биологический сын, — вдруг сказал Костя вслух, не открывая глаз, пытаясь изобразить сосредоточенность.       Эсме вздрогнула, а в ее мыслях мелькнуло удивление:       ...он услышал.       А вслух она тихо ответила: — Я знаю. — Ага, — кивнул Костя, все так же не глядя на нее. — Я младше его всего-то на три сотни лет, так, мелкая разница в поколениях.       Эсме замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, в ее мыслях замелькали обрывки:       ...он слышит каждую мысль, каждую, и может ответить — это так странно… А почему у меня нет такой способности?       И следом — легкая, печальная мысль:       ...грустно…       Костя, поймав эту мысль, наконец открыл глаза и повернулся к ней: он старался скопировать тон Карлайла, когда тот что-то объяснял — спокойный, ровный, лишенный обычной иронии. — Эсме, это нормально, такие дары — они редкость, у большинства вампиров их нет: просто обычная сверхсила, скорость, все такое. У тебя их нет — и ладно, не расстраивайся, — он помолчал, а потом, не удержавшись, добавил снова с легкой усмешкой: — Зато ты, наверное, не слышишь, как он мысленно ругает меня длинными медицинскими терминами и комментирует каждый наш шаг с точностью кардиохирурга на пару с анастезиологом — это, поверь, благословение.       Эсме посмотрела на него, и ее губы дрогнули в слабой улыбке: она не сказала ничего, лишь чуть сильнее сжала его руку в ответ, и в этой тишине, нарушаемой только тиканьем старинных часов и их немыми диалогами, состоящими из вслух произнесенных ответов на непроизнесенные вопросы, что-то важное и новое окончательно встало на свои места в доме на опушке леса, даже если один из его обитателей при этом планировал, как он будет дразнить «папу» за его чрезмерную опеку, как только тот переступит порог.       Прошли месяцы, плавно перетекавшие один в другой, как страницы в толстой, хорошо переплетенной книге, Карлайл, наблюдая за прогрессом Эсме и укрепляющимся, пусть и своеобразным, самоконтролем Эдварда, постепенно начал позволять себе короткие, необходимые отъезды в город — это случалось нечасто, но уже не вызывало того леденящего ужаса, что был в первые недели после ее обращения. Он научился доверять Эдварду, этой невероятной, потешной силе природы в обличье аристократа, способной, как выяснилось, на удивительную ответственность, когда дело касалось кого-то, кроме него самого.       Разница в подходах к двум его подопечным стала еще более явной и, для Кости, бесконечно забавной: с ним Карлайл был как суровый, но справедливый архитектор, возводящий крепость из неподатливого материала: он устанавливал четкие, незыблемые границы, безжалостно ругал за их нарушение, физически удерживал и направлял, требуя дисциплины во всем, от осанки до тона голоса — это была школа выживания, построенная на принципах железной воли и неукоснительного подчинения, и она давала результаты – Костя, хоть и с постоянным ворчанием и шутками, эту дисциплину впитывал. Эсме же Карлайл вел как по тонкому льду, с бесконечной, трепетной нежностью, ласково направляя, подбадривая, избегая резких слов и жестких мер — это была терапия, а не муштра, и прогресс, увы, был куда более медленным и хрупким. Если Эдвард через считанные месяцы уже мог появляться с Карлайлом в городе для коротких вылазок, то для Эсме об этом не могло быть и речи еще долго, возможно, годы.       Костя же, предоставленный самому себе в долгие часы, пока Карлайл занимался Эсме или был в отъезде, а Эсме погружалась в чтение или тихие домашние дела, предавался своим излюбленным занятиям: он читал запоем, проглатывая тома по истории, экономике, философии и, конечно, приключенческие романы, он носился по лесу с дикой скоростью, лазил по деревьям, шутя, что он «Маугли на стероидах», прыгал с вершин сосен, раскинув руки, и кричал на лету: «Бэтмен отдыхает! Ну и что, что у него, конечно, круче костюм!» Его энергия казалась безграничной, а юмор – неиссякаемым.       Эсме особенно нравилось, когда Карлайл садился вечером в кресло с книгой, а Костя, как по сигналу, мгновенно оказывался рядом, выхватывал у него из рук медицинский журнал или трактат по хирургии и подсовывал взамен какой-нибудь исторический роман или сборник стихов. — Нет-нет, уважаемый доктор Каллен, — говорил он с деловым видом, — эта радиопередача сегодня будет скучной, возьмите вот это: там про любовь, предательство и дуэли — гораздо веселее слушать, как вы будете это мысленно комментировать с точки зрения летальности ранений и неэффективности методов кровопускания в XVIII веке.       Эсме тихо смеялась, а Карлайл, вздыхая, но без реального протеста, принимал подменную книгу, и действительно, через пару минут в голову Кости начинал литься поток:       …рапира вошла под углом в 45 градусов, что при такой глубине проникновения гарантированно повредило бы плевральную полость и крупные сосуды — Герой бы истек кровью за две минуты, а не произносил пафосные речи.       Костя, сидя рядом, давил хохот.       Карлайл нашел и гениальный способ заставить Эдварда учить языки, минуя его прямое сопротивление: он просто начинал мысленно повторять итальянские слова или фразы, как мантру, идя по дому, мысленно говорил:       ...рazienza, pazienza — необходимо проверить запасы anticoagulante, pazienza, Эдвард, pazienza.       Или, глядя на запущенную комнату Кости, думал:       ...disordine totale — абсолютный беспорядок требует — immediate azione — немедленного действия.       Костя, постоянно подключенный к этому каналу, невольно впитывал слова, как губка: он ворчал, проклинал «промывание мозгов», но через пару месяцев уже мог понять базовые бытовые фразы.       Также нередко Карлайл пел песни про себя, используя какой-нибудь абсурдный мотив:       ...quante notti nun te veco, Nun te sento 'int'a 'sti bracci'.       Эсме зачарованно наблюдала и за другой сценой: иногда, проходя мимо Эдварда, который мог висеть вниз головой с балки или застыть в неестественной позе, размышляя над чем-то, Карлайл, не прерывая шага, хватал его за запястье, легко снимал с балки или выпрямлял, и, не говоря ни слова, усаживал рядом с собой на диван — он брал книгу на итальянском, открывал ее между ними и начинал читать про себя, изредка поворачивая голову Кости к странице, безмолвно указывая:       ...смотри сюда, концентрируйся.       А в его мыслях, параллельно тексту, текли четкие, ясные пояснения, переводы сложных конструкций, объяснения грамматики. Костя, поначалу корчась и пытаясь вырваться, постепенно успокаивался и невольно впитывал информацию, потому что отключить этот поток было невозможно. — Да зачем мне этот ваш итальянский? — ворчал он потом. — Вольтури, наверное, уже международный язык английский выучили, чего это я буду париться?       Эсме, услышав это, задумчиво сказала: — А может, и мне стоит выучить на всякий случай?       Карлайл мягко покачал головой. — Вольтури прекрасно говорят на английском, не беспокойся, Эсме. Но, — он перевел взгляд на Эдварда, и в его глазах зажегся тот самый, знакомый огонек педагогической решимости, — поскольку «сынок» теперь Каллен, а я, как его… папа, провел среди них немало лет, моя обязанность — научить его их языку, чтобы, если уж случится оказаться среди них, он чувствовал себя своим. Чтобы мог не только слушать их речь, но и читать мысли, понимать истинные намерения за красивыми словами, чтобы знал, как им понравиться, как не навлечь беду, как, если потребуется, вывернуться. Это не прихоть, Эдвард — это инструмент выживания.       Однажды, когда Эсме была глубоко погружена в книгу, и Костя, судя по ее мыслям, понял, что она не отслеживает их разговор, он задал Карлайлу вопрос, давно его интересовавший. — Скажи, а у вампиров бывает вторая половинка? Или это все как у людей — кому как повезет, а то и вечно одному ходить?       Карлайл отложил перо, которым что-то записывал — его лицо стало задумчивым. Вслух он ответил медленно, тщательно подбирая слова: — Это сложный вопрос: то, что иногда называют «певцом крови» — это острая, почти неконтролируемая реакция на запах крови конкретного человека, однако к любви это имеет опосредованное отношение, это скорее вызов, испытание. Вторая половинка — это скорее о желании разделить вечность с кем-то, о симпатии, влечении, комфорте, постоянстве, да, и об эгоизме тоже. Это не фатальная судьба, как у оборотней с их запечатлением, а выбор: сложный, трудный, но выбор.       Параллельно, в его мыслях, которые Костя жадно ловил, всплывали слухи, накопленные за века: он слышал, как Карлайл вспоминал Маркуса из Вольтури, того самого вечно печального, апатичного вампира, вспоминал, как тот когда-то, много веков назад, встретил Дидим, сестру Аро, женщину с даром излучать ауру счастья. Как они стали не просто любовниками, а настоящими союзниками, двумя половинками одного целого, настолько счастливыми вместе, что планы Аро о мировом господстве перестали их волновать, и как, когда они задумали уйти, Аро, притворившись согласным, убил Дидим, чтобы Маркус, чей дар был слишком ценен, остался, и как после этого Маркус превратился в того самого «зомби», лишенного страсти, вечно скорбящего призрака, возможно, даже не подозревавшего об истинной причине смерти своей любви.       ...вот так, — пронеслась мысль Карлайла, холодная и четкая. — Вот цена, которую могут потребовать за подобную связь в нашем мире: не романтика, а уязвимость. Самое сильное чувство становится точкой приложения рычага контроля, самым слабым звеном, из-за чего следует выбирать с умом.       Прошло время, наступил 1922 год: однажды Карлайл уехал в город по неотложным делам, оставив Эдварда присматривать за Эсме. Все было как обычно: Эсме тихо вышивала, вернее, пыталась, чаще разрывая ткань, Костя лежал на ковре в гостиной, решая какую-то сложную экономическую задачку, и вдруг он почувствовал изменение — мысли Эсме, обычно плавные и задумчивые, спутались, закрутились в тугой, тревожный клубок: в них замелькали обрывки:       …запах такой теплый, сладкий… Как тогда молоко… Нет, не молоко. Кровь, живая так близко…       Костя мгновенно вскочил, жажда — она почуяла человека. Для него самого близость человеческой крови была чем-то вроде назойливого зуда: вроде и хочется почесать, но в целом можно перетерпеть, особенно если недавно «поел» и знаешь, что влетит от Карлайла, да и, мало ли, шутки про стояние в углу перестанут быть шутками.       Он тут же переключился с мыслей Эсме на внешние, пытаясь найти источник: нашел. Неподалеку, по лесной дороге, шел мужчина, вероятно, торговец, возвращавшийся домой.       Его мысли были просты и ясны:       …надеюсь, товар в городе хорошо продался, куплю Мэри ленту новую и крошке Энн пряник: главное, чтобы жена не слишком ругалась, что задержался. — Эсме, нет! — крикнул Костя, но было уже поздно.       Эсме, как выпущенная из лука стрела, рванулась к двери: ее скорость, скорость новорожденного, охваченного слепым инстинктом, была чудовищной — Костя бросился за ней, но отстал на какие-то две секунды, но этого хватило.       Когда он влетел на полянку, его ждала картина, словно сошедшая со страниц готического романа, но в его голове она моментально обрела абсурдные, панические черты: Эсме вцепилась в шею мужчины, который уже безвольно обвис в ее руках, ее алые губы были испачканы кровью, а по подбородку стекали алые капли.       Блин, — пронеслось в голове у Кости, — ну точь-в-точь как в этом кринжовом фильме в первой части в конце, где проходимец чуть не сожрал Беллу в балетном зале, вот только тут я не романтичный герой, а неудачливый нянька.       Действуя на автопилоте, натренированном за годы жизни с Карлайлом, Костя рванулся вперед: он вспомнил все те медицинские захваты, которые Карлайл применял к нему в моменты срывов: он подбежал сзади, ловко завел руки Эсме за спину в жесткий, но рассчитанный замок, одной своей рукой фиксируя оба ее запястья, а другой рукой он, не отпуская ее, судорожно порылся в кармане, вытащил всегда носимый с собой пузырек с едкой жидкостью и пропитанный бинт, потом прижал этот вонючий тампон к ее носу и рту. — Дыши, черт тебя дери, дыши этой дрянью! — прошипел он ей в ухо, с трудом удерживая бьющееся в его захвате тело. Эсме была невероятно сильна – сила новорожденного, умноженная на ярость инстинкта, давала о себе знать.       Так, а в фильмах как-то проще было, все там друг друга одним мизинцем удерживали: или это у меня не тот гриф?       Он понимал, что просто так она не очнется, и понимал кое-что еще, вычитанное когда-то из мыслей Карлайла: человек укушен, но не убит. Значит, вампирский яд еще не полностью попал в кровоток, сердце, вероятно, еще бьется — его нужно высосать, и сделать это должен кто-то очень опытный. Костя знал, что сам он не справится – не хватит ни хладнокровия, ни точности, он мог просто добить бедолагу.       И тут он попытался сделать то, что делал всегда в моменты растерянности, – услышать мысли Карлайла, услышать этот якорь холодной логики — но в эфире была лишь паническая тишина: Карлайл был еще далеко.       Тогда Костя сделал единственное, что пришло в голову: он набрал побольше воздуха, чисто рефлекторно, и крикнул — не просто закричал, а вложил в крик всю мощь своих вампирских легких и силу голосовых связок, способных разбивать стекла. — Доктор Каллен, SOS! Код красный, мать твою!       Звук рванулся через лес, сбивая с веток птиц и заставляя шелестеть листву — где-то на дороге, уже в нескольких милях от дома, Карлайл, ехавший в своем автомобиле, буквально вздрогнул всем телом: его сверхчувствительные уши уловили не просто крик, а отчаянную, паническую ноту в голосе Эдварда, которую он слышал крайне редко. Не раздумывая, он резко свернул на обочину, выскочил из машины, бросил ее прямо у дороги и рванул в сторону дома со скоростью, от которой воздух завывал.       Костя, все еще сидя верхом на Эсме и удерживая ей руки и бинт у лица, почувствовал знакомый, стремительно приближающийся поток мыслей: холодных, острых, как скальпель.       ...адреналиновый выброс у кричащего, локализация – западная опушка, запах человеческой крови, свежей, и вампирской слюны. Оценка ситуации: инцидент с новорожденным, протокол экстренного вмешательства.       Это было как глоток ледяной воды — он немного расслабил хватку, но не отпустил.       Карлайл материализовался на поляне почти мгновенно — его взгляд, быстрый и всевидящий, за секунду оценил все: бледное, искаженное инстинктом лицо Эсме в захвате у Эдварда, безвольное тело человека с двумя аккуратными проколами на шее, кровь на губах Эсме и на земле. — Доклад, — одним словом скомандовал он, и его голос был тихим, но обладал силой стального прута.       Костя выпалил: — Она его укусила, не до конца, наверное, сердце еще бьется, я слышал раньше. Яд не весь попал, я держу ее, но она не приходит в себя, бинт не помогает сильно!       Карлайл кивнул, его движения стали быстрыми и точными, как в операционной: он присел к человеку, двумя пальцами нащупал пульс на шее, а мысли его лихорадочно работали:       ...сонная артерия, пульс слабый, нитевидный, брадикардия, яд парализует сердечную мышцу: необходимо немедленное удаление токсина. Раневая поверхность неглубокая, края ровные.       Внешне он был абсолютно спокоен: он наклонился к ране, и Костя, отводя глаза, увидел, как его губы на секунду прикоснулись к шее мужчины: прозвучал тихий, отсасывающий звук. Карлайл отплюнулся в сторону темную, густую субстанцию, потом повторил процедуру еще раз, дальше быстро достал из внутреннего кармана пиджака небольшой флакон с антисептиком и чистый бинт, обработал рану и наложил аккуратную повязку. — Он жив, придет в себя через несколько часов с провалом в памяти и головной болью, — отчеканил Карлайл, поднимаясь, а его взгляд упал на Эдварда, все еще сидящего на Эсме. — Ты можешь увести ее в дом?       Костя покачал головой, его лицо выражало крайнее напряжение. — Пытался, не получается, она как бетонная скульптура с мотором от самолета внутри — я только держать могу.       В глазах Карлайла мелькнула оценка: он видел, что Эдвард, несмотря на панику, не потерял голову, не набросился сам, а действовал по инструкции, пусть и импровизируя — доверие, осторожное и выстраданное, дало о себе знать. — Тогда останься с ним, — приказал Карлайл, кивнув на человека. — Следи за пульсом, дыханием, если же что-то изменится — кричи, я быстро.       Костя, кивнув, разжал захват на Эсме, но прежде чем отойти, сунул Карлайлу в руку свой вонючий бинт. — Нате, пригодится.       Карлайл почти что фыркнул, хватая бинт одной рукой, а другой подхватывая Эсме, которая все еще была в полубессознательном состоянии ярости и жажды: он прижал ей к лицу бинт, обхватил ее сзади, гораздо более уверенным и сильным захватом, чем у Кости, и в следующее мгновение они оба исчезли в направлении дома, оставив за собой лишь легкое дуновение ветра.       Костя остался один на поляне с бесчувственным человеком: он сжал кулаки, подошел и осторожно опустился рядом на корточки, уставившись на бледное лицо торговца.       Так-так, мистер, не двигайся, хорошо? Дыши ровно, сильно своей кровью не воняй, а я тут посижу, побуду твоим ангелом-хранителем, только в вампирском обличье, с небес к тебе ещё не прислали коллекторов. Карлайл сказал «быстро», надеюсь, его «быстро» — это действительно быстро, а то я тут один, а у меня уже начинается нервный тик от ответственности и желания пошутить про вкусно покушать, чтобы не сойти с ума.       И он сидел, слушая тихое, неровное дыхание человека и вглядываясь в лесную чащу, откуда вот-вот должен был вернуться Карлайл – строгий, непреклонный и единственный, кто знал, как выпутываться из таких ситуаций с минимальными потерями.