Вечные семнадцать

      Годы, подобно воде, просачивались сквозь пальцы их вечной жизни, оставляя на берегу памяти странные, забавные, а порой и тревожные отложения. Карлайл, наблюдая за инцидентом с Эсме и торговцем, испытывал не только облегчение, что ситуация была взята под контроль, но и странное, глубокое удовлетворение, граничащее с гордостью, когда анализировал действия Эдварда, в его мыслях, холодных и четких, как отчет патологоанатома, проносилась оценка:       ...Эдвард демонстрировал отсутствие первичного охотничьего инстинкта при прямом контакте с раненым человеком и доступной вампирской кровью в ротовой полости Эсме, сохранил когнитивные функции, способность следовать протоколу экстренного удержания и запросу помощи, проявил базовые навыки первой помощи, идентифицировав необходимость замедления распространения токсина. Субъективный уровень доверия и способности к автономным действиям в кризисной ситуации повышен.       Вернувшись на поляну и убедившись, что человек стабилен, он коротко кивнул Эдварду: — Иди к Эсме, я разберусь здесь.       И Костя, не споря, рванул домой, чувствуя, как груз ответственности с грохотом сваливается с плеч, оставляя лишь легкую дрожь в коленях от пережитого адреналина.       Шли годы: Эсме, несмотря на всю ласковую заботу Карлайла и относительную стабильность, периодически срывалась — ее контроль был хрупким, как старинное стекло, и сильный стресс или неожиданная близость человека могли его разбить. Но теперь, после того первого раза, у них был отработанный, почти комедийный в своей абсурдности протокол: как только Костя, своим вездесущим слухом, улавливал в мыслях Эсме первые признаки спутанности и нарастающей жажды, он, словно супергерой по вызову, материализовался рядом с ней. Если же она успевала укусить человека за руку или ногу, Костя, не теряя ни секунды, и проклиная все на свете, срывал с себя часть одежды – пояс, шарф, оторванный рукав – и накладывал импровизированный жгут выше раны, стараясь замедлить распространение яда. Если была классика романов про вампиров – шея, он просто пытался удержать Эсме, крича в пространство: — Доктор Каллен, пошла шестая секунда заражения, сюда!       Сам он никогда не брался высасывать яд, прекрасно помня предостережения Карлайла о риске потерять контроль и о том, что нужна хирургическая точность, которой у него не было.       Каждый такой срыв оставлял Эсме в состоянии глубокой, мрачной прострации: она замыкалась в себе, ее алые глаза теряли всякий блеск, а в мыслях, которые Костя не мог не слышать, звучал бесконечный, изматывающий рефрен:       ..я монстр, убийца, я лишила того мальчика отца! Как я могла? Мой Джозеф… если бы он знал, какая я…       Карлайл каждый раз пытался ее успокоить: он садился рядом, брал ее холодные руки в свои и говорил мягко, ласково, подбирая простые, утешительные слова о том, что это инстинкт, что она учится, что все будет хорошо, но в его голове, параллельно этому нежному монологу, бушевал поток сухой психиатрической терминологии:       ...у Эсме наблюдается хроническое постинкубационное депрессивное расстройство с элементами обсессивно-компульсивного самобичевания, триггер – акт агрессии, ассоциирующийся с травмой потери потомства. Необходимо рассмотреть возможность когнитивно-поведенческой терапии, адаптированной для вампирской психики.       И Костя, слушая этот разрыв между тем, что говорилось вслух — ванильная нежность — и тем, что думалось — ледяной анализ — каждый раз с комичным отчаянием бился лбом о ближайшую поверхность – стол, косяк двери, свою же ладонь.       Боже, да замолчи ты уже со своим диагностическими статистическим руководством по психическим расстройствам! Скажи ей, что любишь ее и все простится! Но нет, он будет думать о «нейронных коррелятах вины»!»       Но что поражало Костю больше всего, так это реакция Эсме после этих приступов самоуничижения: она, словно выбравшись из трясины отчаяния, снова устремляла взгляд на мир – и этот взгляд был полон такой болезненной, всепрощающей, самоотверженной любви, что у Кости волосы вставали дыбом. Она решала, что раз уж она монстр, то будет дарить миру столько ласки, любви и помощи, сколько сможет, даже в ущерб себе.       Она начинала еще более тщательно убирать, ломая в процессе вдвое больше вещей, пыталась «готовить» что-то невообразимое, Карлайл потом тайком это утилизировал, и смотрела на них обоих взглядом, полным такой щемящей нежности, что Костя не выдерживал.       Однажды, после очередного такого «ванильного апокалипсиса», когда Эсме удалилась в свою комнату, чтобы «привести мысли в порядок», Костя подошел к Карлайлу, который сидел в кабинете и что-то записывал с видом человека, пытающегося решить уравнение со всеми неизвестными. Чтобы Эсме не услышала и не поняла, Костя, скривив лицо от напряжения, заговорил на итальянском: он выдавливал слова медленно, по слогам: — Padre… — начал он. — Lei pensa. Di essere. Un mostro. Poi… vuole. Amare tutto il mondo, — «папа, она думает, что она монстр. Потом хочет любить весь мир», он ткнул пальцем себе в висок и сделал вращающий жест. — Non è logico. È… pericoloso. Troppa zucchero, — «это не логично, это опасно. Слишком много сахара».       Карлайл поднял на него взгляд, и в его золотистых глазах мелькнуло понимание, смешанное с усталой благодарностью за попытку: он кивнул. — Lo so, figlio mio, — тихо ответил он, и в его мыслях, уже на понятном Костя языке, прозвучало:       ...я знаю, сын мой.       А дальше вновь Костя начал слышать классические структуриррованные мысли Карлайла:       ...синдром гиперкомпенсации на фоне депрессии, попытка искупить мнимую вину через тотальное самопожертвование: да, это опасно. Она может навлечь на себя внимание, пытаясь «помочь» кому-то, или сломаться окончательно, когда поймет, что не может дать миру того, чего хочет.       И пока Карлайл продолжал свои тихие, ласковые попытки успокоить Эсме, мысленно прокладывая маршруты через дебри ее травмированной психики, в нем самом что-то окончательно созревало: он наблюдал за этой хрупкой, сломленной, но бесконечно доброй женщиной, которая, даже считая себя чудовищем, пыталась дать миру только любовь. И он, проживший века в одиночестве понял, что хочет быть тем, кто даст ей опору, защиту и законное право называть это место домом — не как целитель пациенту, а как муж – жене.       Как-то раз, собравшись на «охоту», Карлайл сказал Косте, глядя куда-то мимо него: — Мы с Эсме уходим, надолго.       И в его мыслях, чтобы Костя не прочел и не испортил сюрприз своим неизбежным балаганом, зазвучал беглый, витиеватый французский, полный абстрактных философских терминов, абсолютно непонятных Косте.       ...ne t’inquiète pas, nous serons de retour avant la nuit. C’est juste une formalité administrative.       Опять на своем птичьем, — Костя, уловив лишь незнакомый поток, только фыркнул. — Ну ладно, ваше величество, идите, развлекайтесь, только не заблудитесь.       Эсме, конечно, не знала о планах Карлайла. Когда он, в глухой части леса, опустился перед ней на одно колено и достал то самое кольцо с сапфиром, ее мысли превратились в один сплошной, сияющий, оглушительный восторг — она приняла кольцо, конечно. Но когда Карлайл мягко сказал, что теперь им нужно заехать в город, чтобы «оформить кое-какие бумаги», она и представить не могла, что окажется в мэрии с тряпочкой у рта и носа, становясь миссис Эсме Каллен.       Когда они вернулись, Эсме сияла — ее мысли были такой запутанной, сладкой кашей из радости, неверия и счастья, что Костя, вышедший к ним на крыльцо, только замер, уставившись на нее. — Вы точно с охоты пришли? — спросил он, подозрительно оглядывая их. — Или вас там по голове чем-то стукнуло? У нее в голове, ну, как будто фейерверк из розовых пони и сердечек.       Карлайл, сохраняя невозмутимость, положил руку на плечо Эсме — мысли его, теперь снова на понятном Костя языке, были полны тихого торжества и легкой усталости.       ...миссия выполнена: правовой статус закреплен, эмоциональный ответ пациента положительный, признаки депрессивного эпизода отсутствуют.       Вслух же он сказал просто: — Эсме теперь моя жена, и она носит мою фамилию.       Костя замер, его рот приоткрылся — он уже собирался выдать что-то вроде:       Что, серьезно? И без меня? А где банкет, где торт, где моя речь, полная медицинских терминов и сарказма?       Но Карлайл, предвидя это, поднял руку, останавливая его. — Я знаю, — сказал он сухо. — Я знаю, что ты устроил бы целое шоу со своими шутками, и вся церемония превратилась бы в фарс — на этот раз мы обошлись без этого.       Костя, на секунду обезоруженный, все же нашелся. — Эй, народ, а как же свадьба без главного развлечения: без ребенка, который лепестки роз разбрасывает? Я б разбрасывал с криками «горько!» и комментариями о биологической невозможности данного действа!       Эсме тихонько рассмеялась, и в ее смехе не было ни капли обиды, только та самая, всепрощающая нежность. Карлайл вздохнул, но вздох этот был легким, почти счастливым.       И Костя, конечно, не унимался: он еще долго шутил, что теперь они «мама, папа и я – дружная семья», и что «пофиг, что эта семья тыбзит кровь и спит в гробах». — Мы не спим в гробах, Эдвард, — терпеливо поправлял Карлайл в сотый раз. — А я хочу! — заявлял Костя. — Это же классика и атмосфера!       И надо же было такому случиться, что в одну из следующих поездок в город Карлайл действительно вернулся с гробом: не простым, а красивым, из темного полированного дерева, с мягкой бархатной обивкой внутри. Он выгрузил его перед домом с видом человека, совершающего акт высшего педагогического безумия.       Костя выбежал, увидел его, и его лицо озарилось такой неподдельной, детской радостью, что даже Карлайл не смог сдержать улыбку. — Офигеть! Вы реально купили, папенька! — завопил Костя и, недолго думая, вприпрыжку подбежал, откинул крышку и плюхнулся внутрь. — Ух ты, тут мягко и просторно! — он устроился поудобнее, сложив руки на груди. — Теперь я настоящий вампир, только креста и чеснока не хватает! И осинового кола, для полноты ощущений!       Карлайл, стоя над ним, мягко покачал головой. — Чеснок, как ты, наверное, уже догадался, на нас не действует — это миф. Насчет остального — ты слишком плохо себя вел.       В его мыслях, однако, пронеслось логичное:       ...зачем ему чеснок? Это нелогично, никакого практического применения, кроме создания неприятного запаха в комнате, ведь осиновый кол – чисто символический артефакт, связанный с европейским фольклором, а не с физиологией.       Так в комнате Кости появился гроб — он стал его любимым местом для чтения особенно мрачных философских трактатов – «для антуража», как он объяснял.       Но реальность в лице Эсме продолжала вносить коррективы: ее срывы, хоть и стали реже, все еще случались. После очередного инцидента, когда Костя едва успел скрутить ее на подходе к заблудившемуся человеку, который собирал грибы, Карлайл, анализируя ситуацию, сказал: — Возможно, тебе стоит начать ездить в город за покупками вместо меня, а я буду оставаться с Эсме — так безопаснее.       Костя внутренне ахнул.       Ну его нафиг, я без навигатора и google maps в незнакомом городе 1929 года потеряюсь в пяти минутах от дома, нет уж. — Не, пап, — вслух отрезал тот, — У меня топографический кретинизм в терминальной стадии, я в лесу-то каждое дерево запомнил, потому что тут десять квадратных километров, а не мегаполис.       Карлайл поднял брови, и в его взгляде читался здоровый скепсис. — В самом деле? Тот, кто с первого раза запомнил расположение всех хирургических инструментов в моем кабинете и может найти нужный с закрытыми глазами, страдает топографическим кретинизмом? — Это другое! — отмахивался Костя. — Это логика, а улицы – это хаос!       В конце концов, Карлайл, просчитав все риски, объявил решение, которое давно зрело в его голове. — Нам нужно переезжать, оставаться здесь становится опасно: слишком много случайных людей стало появляться в окрестностях. И пора — мы засиделись.       Все кивнули: для Кости это было новым приключением. Карлайл объяснил, что они переезжают в Рочестер, штат Нью-Йорк, он уже присмотрел там уединенный дом, подальше от людных мест, в лесистой местности, где Эсме будет спокойнее. — Рочестер… — протянул Костя, копаясь в обрывках воспоминаний о каноне.       Сейчас 1929 год, скоро, если верить канону, оригинальный Эдвард должен был уйти в самоволку и начать мочить плохих парней, как какой-нибудь Ягами Лайт с тетрадью смерти. Или это было в более ранних годах? Боже мой, ну это же позерство чистой воды, я лучше тут побуду циничным домоседом.       Начались сборы: Костя, верный себе, предложил: — А давайте все ненужное сожжем на костре? Все равно много не увезем, а там купим новое, будет символично – сожжем прошлое!       Карлайл, конечно, не поддержал эту идею. — Этот дом останется нашим тылом, Эдвард, мы можем вернуться сюда. За ним будут присматривать нанятые люди из города — никаких костров.       Костя пожал плечами — из своих вещей он отобрал лишь самое ценное: папку с лучшими рисунками, включая карикатуры на семейство, набор любимых красок и карандашей, пару механических головоломок, несколько книг, которые перечитывал по сто раз, и, конечно, свой гроб, а вот одежду он с легким сердцем оставил – Карлайл купит новую, лучше и по размеру.       Карлайл, наблюдая, как Костя с трудом, но лихо втаскивает свой гроб в кузов грузовика, который они наняли для переезда, покачал головой, и на его губах появилась та самая теплая улыбка. — Ты не меняешься, Эдвард, совсем не меняешься. — А зачем? — бодро отозвался Костя, залезая в машину рядом со своим «спальным местом». — Я и так идеален, ну, почти. Эй, доктор Каллен, а на новом месте в первую очередь купим чеснок для атмосферы?       Карлайл, садясь за руль, лишь покачал головой, но в уголке его губ, как всегда, дрогнула сдержанная, теплая улыбка. Машина тронулась, увозя их в новый город, новую главу их вечной, странной, смешной и бесконечно драгоценной семейной саги, где в багажнике и на заднем сиденье, среди чемоданов, мирно покоился полированный гроб – как самый нелепый и самый верный символ того, что их дом – это не место, а они сами, даже если «они» – это строгий врач-вампир, его добрая, вечно кающаяся жена, и их саркастичный, неисправимый «сын», считающий гроб лучшим подарком в жизни.       Колеса, наконец, перестали стучать по булыжной мостовой, и дом, который Карлайл выбрал на этот раз, предстал перед ними во всей своей солидной, немного строгой красе: он был из темного кирпича, с высокими узкими окнами и покатой крышей, увенчанной каменной трубой. Здание было чуть просторнее предыдущего, но главное — в нем тоже был камин, о чем Карлайл упомянул с легкой, почти незаметной улыбкой, бросая взгляд на Эсме, а Костя, услышав это, лишь театрально закатил глаза к небу, мысленно представляя бесконечные вечера у огня с философскими беседами, от которых его клонило броситься с обрыва. Ему не терпелось рвануться с места, осмотреть все уголки на сверхъестественной скорости, почувствовать дуновение сквозняков в пустых комнатах, но тяжелая рука Карлайла легла ему на плечо, мягко, но неумолимо пригвоздив к месту. — Всему свое время, Эдвард, — голос Карлайла был спокойным, как поверхность глубокого озера. — Сначала правила, всегда, особенно здесь и сейчас.       Он собрал их в просторном, пустом холле, где пахло пылью, старым деревом и слабым ароматом чьего-то забытого табака — Карлайл встал перед ними, и в его позе, в выпрямленной спине и сложенных за спиной руках, читалась многовековая привычка быть главным, тем, на ком держится хрупкое равновесие их странной семьи. Он снова, как и в первый день, обрисовал границы их существования: легенду о мистере и миссис Каллен и младшем брате Эсме Эдварде, приехавшего из-за болезни последнего, а иное и тяжело выдумать, глядя на худого Эдварда, обращенного в период испанки, в надежде на более здоровый климат. Рассказал и про особенности мира 1929 года, где Великая Депрессия уже накрывала страну невидимой, но тягучей тенью, где банки закрывались, надежды рушились, а по улицам Рочестера, штата Нью-Йорк, бродили отчаявшиеся люди, что делало их самих, Калленов, — без признаков человеского голода, в хорошей одежде, с деньгами — заметными, а потому требующими удвоенной осторожности: необходимость контроля, постоянного, ежеминутного, над каждой мышцей, над каждым инстинктом, хоть они и поселились вдали от основного скопления людей.       Костя слушал, вполуха ловя знакомые по прошлым инструктажам фразы, но его взгляд блуждал по голым стенам, выискивая потенциал для будущих экспериментов. Мысли же его то и дело уносились в сравнения:       1929 год, чертовски дико: кризис, безработица, скоро «Унесенные ветром» напишут, а Гитлер еще в Европе только набирает силу, и мы тут, вампиры, обустраиваем быт — сюр.       Затем последовала экскурсия: дом был пуст, мебели — минимум, лишь несколько громоздких, темных шкафов да пара стульев, оставленных прежними владельцами. Карлайл вел их неторопливо, его шаги были бесшумны на скрипящем паркете: он показал комнату на первом этаже, которую определил под свой кабинет: просторное помещение с большим окном, где должен был стоять массивный письменный стол. — Здесь я буду вести дела, — пояснил он, проводя рукой по воздуху, словно намечая контуры будущей мебели. — А здесь, — он указал на неприметную дверь в соседней стене, — будет небольшая комната для медицинских нужд: стойки, инструменты, микстуры — нам необходимо всегда иметь под рукой средства для поддержания легенды и на случай непредвиденных ситуаций с контролем.       Поднимаясь по широкой деревянной лестнице на второй этаж, Карлайл продолжал распределять пространство — он остановился у первой двери в коридоре. — Это будет наша с Эсме комната, — сказал он, и его взгляд, теплый и одобряющий, скользнул по лицу девушки. — С большой кроватью, что важно для видимости, ведь если кто-то посторонний войдет, все должно выглядеть конвенционально. Хотя, конечно, сон нам не нужен, и я буду проводить ночи в кабинете или у камина.       Эсме кивнула, ее пальцы слегка сжали складки простого платья, мысли ее были заняты образами: легкие занавески, может быть, пастельного розового цвета, узорчатый ковер. — А вот эта комната рядом, — Карлайл перешел к следующей двери, — будет твоей, дорогая, настоящей твоей комнатой: ты можешь обставить ее как пожелаешь, наполнить любыми вещами, которые тебе по душе, ведь ты — хозяйка этого дома, и тебе решать, как он будет выглядеть изнутри. — на слове «хозяйка» он сделал легкий, почти галантный акцент.       В голове Кости моментально вспыхнула мысль, ясная и саркастичная:       Хозяйка? Да она же девчонка, почти ровесница мне по внешности, ох уж эти викторианские пережитки в голове у трехсотлетнего вампира под названием «Женщина, обустраивающая гнездышко».       И, наконец, они дошли до конца коридора, до самой дальней, угловой комнаты — Карлайл распахнул дверь, впуская их туда. — А это — твое царство, Эдвард, полная свобода: хочешь — кровать, хочешь — гроб, но в последнем случае, — тут голос Карлайла стал суше, «врачебным», — Будь готов самостоятельно давать исчерпывающие объяснения любому визитеру, включая представителей церкви, если такие будут, почему подросток из благопристойной семьи предпочитает для ночного отдыха атрибутику, ассоциирующуюся с погребальными практиками.       Костя широко и дерзко улыбнулся, его золотые глаза сверкнули озорством. — Без проблем, пап, кайфанусь по полной! Сделаю себе логово вампира, как в дешевых романах, чтобы дух захватывало.       Карлайл лишь вздохнул, но в уголке его губ дрогнула тень улыбки, этот «сын» был для него сложнейшей деталью, непредсказуемой реакцией в стерильной пробирке, но и источником странного, почти человеческого раздражения и веселья, которые скрашивали вечность.       Последующие месяцы пролетели в хлопотах по обустройству: они не спешили, заказывая мебель из каталогов и дожидаясь ее доставки. Эсме расцвела, занявшись этим, ее комната превратилась в оазис нежности: стены цвета слоновой кости, кружевные покрывала на креслах, акварельные пейзажи в тонких рамках, но главным ее увлечением стали растения: вдоль окон выстроились ряды горшков с папоротниками, геранью, плющом. Эсме часами могла сидеть, поливая их, осторожно поворачивая листья к свету, формируя веточки — это был ее способ тренировать чудовищную силу пальцев, превращая ее в бережную точность, — аромат земли и зелени стал визитной карточкой ее части дома.       В комнату Кости она заходила со смешанным чувством ужаса и восхищения — Карлайл, заглянув туда раз, мысленно произнес:       ...Господь милостливый, за что?       Комната напоминала смесь готического собора, кабинета сумасшедшего ученого и будуара сатаниста: стены были выкрашены в матовый черный, на них мелом нарисованы причудливые узоры, стилизованные черепа и летучие мыши вместо плакатов, в углу стоял настоящий анатомический скелет, любезно «одолженный» у Карлайла после долгих уговоров: — Пап, ну мне же для антуража! И я обещаю учить анатомию, ну доктор Каллен!       Этот скелет теперь был увешан цепями и болтающимися замками, в центре комнаты же, вместо кровати, красовался массивный гроб из темного дерева, обитый внутри бархатом, кресла и диван были черными, кожаными, выглядели мрачно и неудобно, но Костя часто валялся на этом диване, мечтая вслух: — Вот подождите, папенька, настанет конец двадцатого века и начало двадцать первого века, и я тут такое готическое движение разверну! Буду этаким вечно юным, грустным и красивым вампиром-интеллектуалом: девчонки с ума сойдут, так что пока я тренируюсь.       Карлайл только качал головой, погружаясь в бумаги в своем кабинете, где царил строгий порядок и пахло книгами и антисептиком.       Так прошло несколько лет: размеренная, в своем роде идиллическая жизнь в Рочестере, пока в один из вечеров, когда Костя и Эсме тихо спорили о том, стоит ли добавить в гостиную еще одну этажерку для книг, дверь в дом распахнулась: на пороге стоял Карлайл, и на его руках, как хрупкая, разбитая кукла, лежала девушка. Она была не просто красива, она была ослепительна, даже в грязи, в оставшейся крови, в разорванном когда-то дорогом платье: лицо, которое хоть и являлось совершенным, было искажено следами запекшейся крови, шея и руки в синяках — обращение в вампира было в процессе.       Черты этой девушки были вырезаны самим вдохновенным скульптором.       Мысли Карлайла, которые Костя ловил на лету, были сухими, клиническими:       ...множественные контузии, признаки сексуального насилия, массивная кровопотеря, шок, дыхание прерывистое, пульс нитевидный, шансов у человеческого тела нет, было принято экстренное решение.       Запах крови в воздухе заставил Эсме отшатнуться, а у Кости в горле встал ком, но он моментально схватил Эсме за руку, чтобы сдержать, если потребуется.       Карлайл, не говоря ни слова, прошел мимо них наверх, в ту самую «брачную» комнату, и осторожно уложил тело на большую кровать — Костя стоял внизу, как вкопанный, чувствуя странный, доселе незнакомый спазм где-то внизу живота, нарастающее тепло и понимание: он с ужасом смотрел на ширинку своих брюк, где явственно обозначилась неприличная выпуклость.       Что за хрень? — панически метались его мысли. — Я же вампир: у меня все должно быть иначе, заморожено!       Он ждал, пока Карлайл выйдет, сменив запачканный кровью пиджак на чистую рубашку — как только дверь кабинета Карлайла на первом этахе закрылась, Костя влетел туда, не стуча. — Что это? — выпалил он, его голос звучал выше обычного. — Почему у меня, — Костя показывал на область паха, однако прямо не говорил, — На ту девушку: это что за физиологический прикол?       Карлайл, сидевший за столом, медленно поднял на него взгляд, и вдруг тихо рассмеялся: это был не насмешливый, а скорее отеческий, понимающий смех. Он встал, подошел к Косте и потрепал его по вечно взъерошенным волосам. — Успокойся, Эдвард, это не прикол, это биология — наша биология. Мы не мертвы в буквальном смысле, мы изменены, наши системы работают, хотя и иначе: гормоны, инстинкты, включая репродуктивный, — они никуда не делись, просто были подавлены шоком превращения, голодом, необходимостью выживания, но теперь, когда ты сыт, в безопасности, а твоя психика адаптировалась, — здесь Карлайл слегка подчеркнул слово, намекая на всю «уникальность» психики Кости, — тело начинает вспоминать свои функции: ты увидел молодую, привлекательную особь противоположного пола, которая, как ты и сам видел, становится все более обворожительной — яд вампиров усиливает все, что было при жизни. И твое тело отреагировало так, как оно и должно реагировать у физиологически зрелого самца, пусть и нашего вида, это нормально — неудобно, но нормально.       Он говорил спокойно, а в мыслях параллельно проговаривал другой вариант, не упрощенный, используя медицинские термины, как на лекции:       ...наша физиология — кристаллизированная анатомия с жидкостным гистерезисом на основе токсина, твоя эректильная функция обеспечивается не гемодинамикой, а гидростатическим давлением специализированного секрета в кавернозных телах. Гонады вырабатывают не сперматозоиды, а гаметоидные структуры с ядовитой цитоплазмой, несущие кристаллизованный геном, при эякуляции происходит передача патогенно-генетического матрикса, способного к кросспородной фертилизации за счёт комплементарности с человеческой яйцеклеткой. — Если это яд, то может ли быть так, если акт происходит между вампиром и человеком, чтобы человек обратился в вампира? — спросил Костя, вспоминая канон, где Белла что-то не превращалась из-за такого.       ...превращения нет, потому что секрет лишён трансмутационных энзимов слюнных желёз, контакт происходит в репродуктивном тракте, а не в кровотоке, его функция — зиготообразование, а не клеточный апоптоз с регенерацией. Фактически, твоё тело использует токсин как универсальный клеточный катализатор — в одном случае для эрекции, в другом для передачи ДНК: механика человеческая, биохимия — вампирская.       Костя слушал, и понемногу приходил в себя — Карлайл же наоборот испытывал удовольствие, чувствуя себя родителем, который объясняет ребёнку, откуда берутся дети.       В этот момент в кабинет, слегка постучав, вошла Эсме: она выглядела встревоженной, но сдержанной. — Карлайл? Кто она?       Карлайл перевел взгляд на нее, и его выражение смягчилось. — Ее зовут Розали, я нашел ее на улице, когда ситуация была критической — я принял решение обратить ее. — он сделал паузу, глядя то на Эсме, то на Костю. — Возможно, она станет хорошей спутницей для Эдварда, чтобы ему не было скучно.       В памяти Кости тут же всплыли обрывки знаний:       Розали, 1933 год, жених, изнасилование... О, потом она устроила классную месть как в ужастиках. — Пап, давайте обойдёмся без этого! — воскликнул он, мысленно уже видя попытки Карлайла сыграть в свадебку. — Она только что превратилась, ей бы с собой разобраться, а ты уже под венец? Нетушки, так не пойдет, я же у тебя сестричку просил, младшую, вот пусть она ею и будет — а то сразу «спутница». У нас тут семья или брачное агентство?       Карлайл собирался что-то ответить, но в этот момент всеми ими, даже не обладающим даром Эсме, было уловлено едва заметное изменение в атмосфере дома: тишина наверху стала настороженной — они замерли. Карлайл первым двинулся к двери, жестом ведя их за собой — они поднялись наверх и остановились у двери комнаты, после чего Карлайл постучал, а его стук был мягким, но четким. — Мисс, можно войти?       Ответа не последовало, но Карлайл осторожно открыл дверь — Розали сидела на краю кровати. Она была одета в простое платье Эсме, которое сидело на ней чуть мешковато, но не могло скрыть безупречных линий ее фигуры, ее волосы, цвета спелой пшеницы, спадали на плечи легкими волнами, но самое потрясающее — это были ее глаза: широко открытые, красные глаза новорожденного, однако они сияли неестественным, сверкающим блеском, полным ужаса, непонимания и любопытства: она окинула их взглядом, и ее губы, полные и красивые, сложились в надменную, испуганную гримасу. — Где я? — ее голос звучал мелодично, но в нем дрожала сталь и паника. — Кто вы?       Костя, стоявший чуть позади, мгновенно ощутил шквал ее мыслей: внешне — ледяная королева, внутри — вихрь:       ...я не понимаю, я не понимаю, что происходит — я ведь должна была... я точно помню, что всё кончилось. Было так холодно и больно, а потом просто тишина, но теперь я снова здесь. Только это не моя комната, и это тело — оно какое-то не моё, оно не болит, но всё чувствует как-то по-другому, слишком остро! Почему я всё так ясно помню: платье, мама так хотела, чтобы я надела то самое платье, а потом эти лица, их дыхание, смех Ройса! «Моя невеста», — говорил он, и эти руки, боже, эти руки везде — я пыталась кричать, но не могла, а сейчас я могу, но я боюсь издать хоть звук. Что они со мной сделали? Я красивая? Я всё ещё красивая? Мама всегда говорила, что моя красота — это всё, что у меня есть, а теперь я какая-то холодная и странная, как кукла, я не хочу быть куклой — я хочу домой.       Эдвард невольно глубоко вздохнул, чисто символически, и, прежде чем Карлайл успел ответить, спокойно, глядя куда-то поверх ее головы, произнес: — Проснулась, Спящая Красавица?       Он уже собирался добавить что-то про поцелуй принца, но вовремя закусил язык, снова вспомнив историю изнасилования: юмор юмором, но тут нужно было быть осторожнее. Он резко замолчал, и в комнате повисла напряженная тишина, которую теперь нарушало лишь тихое потрескивание поленьев в камине где-то внизу.