Вечные семнадцать

      Карлайл вошел в комнату первым, его движения были плавными и предсказуемыми, как у хирурга, входящего в палату к особо тревожному пациенту. Эсме же замерла на пороге, ее руки беспокойно теребили складки фартука, который она надела автоматически. Костя же втиснулся последним, приняв позу зрителя в партере, готового к спектаклю, — скрестил руки на груди и слегка отклонился к косяку двери. — Мисс, — начал Карлайл, его голос был тихим, бархатным, идеально откалиброванным, чтобы не напугать, — вы находитесь в безопасности. Меня зовут Карлайл Каллен, это моя жена Эсме, а это, — он на секунду запнулся, подбирая наиболее нейтральное в данных обстоятельствах слово, — наш приёмный сын Эдвард, мы не причиним вам вреда.       Розали не шелохнулась: ее глаза сузились, будто она оценивала трех опасных хищников, внешне она была ледяной статуей, прекрасной, но смертельно оскорбленной богини, а мысли же ее, которые Костя слышал с привычной четкостью, были вихрем чистого, животного ужаса и растерянности.       ...кто они? Это ловушка? Он, он в халате, он врач? Нет, нет, все мужчины — все они хотят одного! Только не подходи, не подходи, не трогай меня… — Где я? — повторила она, и ее голос прозвучал резко, как удар хлыста, но в нем проскальзывала та самая детская дрожь, которую невозможно было скрыть от трехсотлетнего вампира. — Вы в нашем доме в Рочестере, — продолжил Карлайл, игнорируя ее тон, как опытный врач игнорирует брань пациента в бреду. — Я нашел вас на улице, понимаете, мисс, ваши травмы были несовместимы с жизнью, и мне пришлось принять экстренное решение, чтобы спасти вас. Вы сейчас в процессе трансформации, что объясняет ваши новые ощущения. — Трансформации? — фыркнула Розали, ее губы изогнулись в надменную, неверующую усмешку.       ...он говорит, как о бабочке! Я была осквернена, я должна была быть мертва: что он со мной сделал?!       Тут не выдержал Костя: видя, как Карлайл подбирает слова, будто осторожно ступает по минному полю, а новая вампирша внутренне закипает, он не смог удержаться. — Ну, если совсем по-простому, без медицинского сленга, — вставил он, делая шаг вперед, — вас, грубо говоря, перезагрузили с обновленной прошивкой, плюсы: бессмертие, суперсила, суперскорость, кожа, которая не стареет и не покрывается прыщами, что для вас, я смотрю, немаловажно. Минусы: солнце теперь будет вас выдавать, как неоновую вывеску, жажда к крови — ну, вы уже, наверное, чувствуете, и, если захотите быть с нами, вечная диета из оленей. И да, стареть вы тоже не будете, так что ваш будущий муж, если найдется смельчак, будет вечно ходить с комплексом, что выглядит старше своей прекрасной жены.       В комнате повисла гробовая тишина — Карлайл закрыл глаза и сделал глубокий, чисто символический вдох, как будто молил о терпении все высшие силы, в которые он, впрочем, уже давно не верил, Эсме ахнула, прикрыв рот ладонью.       Мысли Розали на секунду застыли в изумлении, а потом взорвались фонтанном ярости и сарказма.       ...какой наглый, идиотский, невоспитанный щенок! Перезагрузили! Я ему покажу, как перезагружают! — Как вы смеете! — ее голос зазвенел, как разбивающийся хрусталь. — Я не какая-то ваша механическая игрушка! И кто вы такой вообще, чтобы так со мной разговаривать, мальчишка! — Эдвард, — Карлайл произнес его имя спокойно, но так, что в воздухе тут же запахло антисептиком и непреклонностью больничного распорядка: его рука легла Косте на плечо, и пальцы слегка, почти незаметно сжались — молчаливое, но железное «хватит». — Пап, вы не понимаете… — начал было Костя. — Эдвард, — повторил Карлайл, и его взгляд стал таким, каким он бывал только перед сложной операцией. — Я думаю, мисс Хейл будет легче воспринимать информацию в более структурированном виде и без посторонних комментариев, пожалуйста, выйди, подожди нас внизу.       Костя взглянул на него, потом на Розали, которая смотрела на эту сцену с новым, жгучим интересом, сквозь свою злость — он развел руками в преувеличенно-обиженном жесте. — Да ладно, я же помогал, разряжал обстановку! Ну, как умею, — он повернулся к выходу, но на пороге обернулся и бросил Розали последнюю реплику, озорно сверкнув золотыми глазами: — Ладно, слушайся этого врачишку, хотя... стой, бойся: он может заставить выучить наизусть латинские названия всех костей в стопе, только за то, что ты сидишь, сутулясь — проверено на мне!       Он вышел, оставив дверь приоткрытой, а в комнате снова воцарилась тишина, но теперь уже другого качества: Розали наблюдала, как Карлайл мягко, но твердо поправил манжет своей рубашки, и ее острый, привыкший к светским нюансам ум начал работать. Мысли закрутились с бешеной скоростью.       ...«Пап»? Он сказал «папа» шутя? Но доктор отреагировал как на привычную дерзость, и этот взгляд, это взгляд отца, который устал от выходок подростка, но не злится по-настоящему, видимо, и правда сын, а та женщина, Эсме, она смотрит на него, как на своего ребенка, интересно. Он не похож ни на одного парня, которого я знала, все те были элегантны, учтивы, а этот как клоун на скорости. А доктор, у него уже есть жена, молодая, красивая, значит, его интересует не мое тело, и он врач, врачи вроде как безопасны — должны быть, по крайней мере.       И, странным образом, этот внутренний анализ, эта классификация их как «семьи» и «медика» заставила жуткое напряжение в ее плечах немного спасть: она все еще была готова к битве, но теперь это была холодная, расчетливая оборона, а не паническое бегство. Она откинулась на подушки, сохраняя царственную осанку, и кивнула Карлайлу, давая понять, что готова слушать дальше. В ее мыслях теперь сквозило язвительное любопытство:       ...ну что ж, доктор, покажите-ка мне ваши медицинские карты и объясните, во что я превратилась, и почему ваш «сын» устраивает шапито, а не ведёт себя как парни на светских мероприятиях, учитывая, его обворожительную внешность, на которую бы купилась не одна девушка.       Костя же, внизу, сначала послушно уселся в кресло у камина: он попытался прислушаться к мысленному потоку сверху, но Карлайл, опытный в контроле, вел объяснение на удивление четко и понятно, используя простые медицинские термины, видимо, чтобы заставить поверить Розали, что тут безопасно, как в больнице, а в мыслях Карлайл как обычно говорил расширенный вариант: скучный и методичный, как лекции по сравнительной анатомии для особо одаренных студентов:       …изменение клеточного метаболизма, фотолюминесцентные свойства дермы, альтернативный источник питания для поддержания гиперактивности мышечных тканей.       Костя зевнул: он слышал эту лекцию семь раз — себе, и один раз — Эсме, девятый был явным перебором. — Тоска, — пробормотал он и, встав, бесшумной тенью метнулся в ночной сад.       Его золотые глаза, приспособленные к темноте, тут же выхватили из мрака слабые, теплые силуэты ночных насекомых.       Бабочки-совки? Мотыльки? А, не суть, — решил он и рванул с места.       Для мира это был лишь внезапный порыв ветра, шелест листьев, для Кости — веселая, абсурдная игра: он носился по саду, его пальцы с хирургической, но бережной точностью выхватывали из воздуха пушистых ночных бабочек, сложивших крылья. Через минуту он замер перед черным ходом, аккуратно держа в сложенных лодочкой ладонях трех сонных, шевелящих усиками созданий. Проблема была в таре — стеклянные банки с жестяными крышками были, конечно, и в 1933 году, но в доме Калленов, с их минималистичным бытом, такой роскоши не водилось, из-за чего пришлось импровизировать: он нашел в кладовой изящную стеклянную банку для печенья с притертой стеклянной же крышкой, быстренько проделал в ней шилом, своим ногтем, аккуратные дырочки для воздуха, выбросил все печеньки, и устроил своих пленников в новом жилище, украсив его травой.       Когда он вернулся в дом, «лекция» явно закончилась: из кабинета Карлайла доносился ровный шелест переворачиваемых страниц и сухой, методичный поток мыслей о взаимодействии яда с клетками крови млекопитающих, с кухни плыл знакомый аромат — Эсме снова что-то «готовила», по памяти воссоздавая рецепты, чтобы хоть как-то заполнить вечность.       Костя мысленно пообещал себе, что когда-нибудь, в далеком будущем, он научит ее пользоваться интернетом с миллионом кулинарных сайтов, и тогда будет вообще не оторвать от духовки.       Он постучал в кабинет, дождался тихого «войдите» и втиснулся внутрь, пряча банку за спиной. — Ну что, накормили нашу красавицу? — спросил он без предисловий. — Да, — Карлайл не оторвался от книги. — Из запасов, оленина, контроль показала превосходный, учитывая обстоятельства. Инстинкты сильны, но рациональное начало явно преобладает, что обнадеживает.       Мысли его дополнили вслух сказанное более колоритно:       ...пищевое поведение стабильно, агрессии при виде альтернативного источника питания не проявила, что свидетельствует о высоком пороге самоконтроля, заложенном в исходной личности, несмотря на очевидную психологическую травму. — Фух, — Костя с преувеличенным облегчением выдохнул и вытащил из-за спины банку. — А то я тут с этим трофеем, и не знал, придется ли его использовать в качестве экстренного пайка или декоративного элемента.       Карлайл, наконец, поднял взгляд. — Эдвард, — произнес он тем тоном, который предшествовал либо долгой лекции, либо легкому подзатыльнику. — Это лепидоптера, ночной вид, по-видимому, из семейства совок, идиллическая, но абсолютно бессмысленная затея: гемоглобин, а следовательно, и гемовая группа железа, необходимая для нашей «диеты», у насекомых отсутствует в принципе, их гемолимфа не только не питательна для наших систем, но и может вызвать дисфункцию вкусовых рецепторов на срок до нескольких недель. Если, конечно, тебе вдруг захочется ощутить вкус хитинового панциря и энтомологических внутренностей, что я, как знающий медицину, крайне не рекомендую.       Вслух же он добавил, уже строже: — И зачем ты их поймал? Отнеси и отпусти. — Так это ж не для еды! — возмутился Костя. — Это подарок для поднятия настроения в палате! Создание позитивной атмосферы: вы же, доктор, должны это одобрять!       Карлайл просто взглянул на него скептическим взглядом, и этот взгляд очень выразительно говорил: «Если через пять минут эта банка не исчезнет из моего кабинета и не появится в небе над садом, следующую лекцию ты будешь конспектировать о строении пищеварительной системы тех же совок, вручную, используя пергамент и чернила».       Костя скомкано кивнул и ретировался, но не в сад — он понес банку наверх, а после тихо постучал в дверь «брачной» комнаты «родителей», где теперь обитала Розали. — Вхожу! Не бейте, я с гуманитарной помощью! — предупредил он и открыл дверь.       Розали сидела у окна и смотрела на свою идеальную, холодную в лунном свете руку. Она резко обернулась, и ее лицо снова стало маской высокомерного презрения. — Тебе чего? Недоношенный вампир-шут? — бросила она, и ее мысли язвительно добавили:       ...опять этот цирк, хотя, что это у него? Банка? Он что, принес консервы? Какой идиот, однако, интересно, что же задумал этот тощий.       Костя, игнорируя колкость, он-то слышал это «интересно», с важным видом подошел и поставил банку ей на колени. — Держи, для поднятия настроения, это местная фауна. Самолично отловлена на сверхзвуковой скорости, гарантирую, они еще в шоке от перегрузок.       Розали посмотрела в стекло: три пушистых серых мотылька, потревоженные светом, лениво пошевелили крыльями внутри своего временного стеклянного неба — на ее лице ничего не изменилось, она даже брезгливо сморщила нос, но в мыслях прорвалось что-то теплое и неожиданное.       ...они глупые и пушистые, как маленькие, сонные зверьки это мило, совершенно идиотски, бессмысленно, но… мило. — Что за безвкусная глупость? — холодно сказала она вслух, отводя взгляд. — Убери эту дрянь.       Костя широко улыбнулся: он слышал каждое слово ее внутреннего монолога. — Рад, что понравилось! — весело заявил он. — Могу еще наловить: светлячков, например, будет светильник-ночник, или жуков-носорогов для боевых дуэлей! Выбор за вами, ваше величество стервозности.       Розали застыла, ее глаза расширились от шока и догадки: она смотрела на его улыбку, на его золотые глаза, которые, казалось, светились изнутри от веселья и понимания. Он не реагировал на ее слова, он реагировал на то, что было за словами, на ее суть, он будто чувствовал ее настоящую. — Ты… — начала она, и в ее голосе впервые появилась неуверенность, смешанная со страхом. — Я? Я просто пленён вашими волосами, которые напоминают принцесс, правда, дракона для полной картины не хватает, — закончил за нее Костя и, сделав театральный реверанс, вышел из комнаты, оставив ее наедине с бабочками и с нарастающим, странным чувством, что в этом сумасшедшем доме, возможно, есть кто-то, кто видит не только ее красоту и шипы, но и ту испуганную девушку, что прячется внутри.       Внизу Костю уже ждал Карлайл со своей самой толстой медицинской энциклопедией и выражением лица, сулящим длинный, очень подробный разговор о биоэтике и недопустимости вторжения в личное пространство новообращенных с помощью энтомологических коллекций, но Костя, подумал, что это того стоило.       Беспокойство, странное и неотвязное, как забытая мелодия, заставило Розали покинуть относительную безопасность своей комнаты: она не могла больше лежать и смотреть в потолок, слушая, как тикают часы в гостиной, отсчитывая секунды вечности. Ей нужно было движение, пространство, нужно было понять границы этого нового мира, в который ее насильно втолкнули, ей нужно было поговорить: о будущем, о родителях, которые, наверное, уже рыдают над ее пустой кроватью, о её вещах, о её платьях, о её маленьких драгоценностях — последних частицах прежней, человеческой Розали Хейл.       Она открыла дверь и вышла в коридор — её движения, пока еще неосознанно осторожные, были поразительно грациозны, но это была грация мощной, не знающей собственной силы дикой кошки, она спустилась по широкой лестнице, её пальцы скользили по полированным дубовым перилам, оставляя на дереве едва заметные, но всё же различимые вмятины, от которых она с легкой досадой отдернула руку. Концентрация, необходимая для спуска, была так велика, что на последней ступеньке, при повороте в холл, она немного потеряла фокус: её тело, подчиняясь силе мышц, которые теперь работали со скоростью пружины, рвануло вперед с такой легкостью, с какой раньше она делала лишь легкий шаг. Стеклянный вздох, больше похожий на шипение, вырвался у неё из груди, когда стена с семейным портретом в золоченой раме, купленным Карлайлом для антуража, стремительно приблизилась к её лицу.       Но тело, уже измененное, сработало на инстинктах: её руки взметнулись вперед раньше, чем успел сформироваться осознанный ужас. Ладони с глухим, но аккуратным стуком уперлись в обои, остановив несущийся торс за сантиметры от катастрофы — весь дом, казалось, содрогнулся от этого удара, и пылинки затанцевали в луче света из окна. Розали застыла в этой нелепой позе, упираясь в стену, её глаза были широко раскрыты от изумления, а в мыслях бушевал вихрь:       ...что это было? Я едва коснулась? Почему стена не рухнула: я же должна была проломить её насквозь! Это нелепо, как кит, выбросившийся на берег: я похожа на идиотку.       Сзади, из гостиной, раздался сдавленный хрип, быстро перешедший в неконтролируемый, искренний хохот: это был смех, в котором не было злобы, а было чистое, детское веселье от абсурда ситуации. — Родная! — проговорил Костя, давясь от смеха и вытирая несуществующую слезу. — Добро пожаловать в мир супергероев! Добро пожаловать в клуб «Я-еле-успел-затормозить-лицом-в-стену»! Членский взнос — одно разбитое зеркало или, в твоём случае, вероятно, один помятый портрет несуществующего прадеда Карлайла!       Розали медленно, с преувеличенным достоинством, оттолкнулась от стены, поправила воображаемую складку на своём платье, одолженном у Эсме, и сидевшем на ней, как мешок, что её невероятно бесило, и обернулась: её взгляд был ледяным, пронзительным, способным заморозить лаву. — Твоё присутствие, — произнесла она холодно, растягивая слова, — и твой примитивный, клоунский юмор являются единственной причиной, по которой я жалею о своем обострённом слухе — заткнись, гороховый шут.       Мысли же её, которые Костя ловил, как радиолюбитель ловит далёкую станцию, звучали иначе:       ...«Клуб», он смеётся, но в этом есть доля правды: это же чертовски смешно, если подумать. Розали Хейл, которая никогда не позволяла себе неловкого жеста, чуть не влетела носом в обои, хотя, «супергерои»? Это звучит лучше, чем «монстр», интересно, он тоже так падал? — Ах, гороховый шут! — Костя улыбнулся во весь рот, явно наслаждаясь контрастом между её словами и мыслями.       Он сидел на полу у самого камина, окружённый грудой книг и разбросанных листов. Карлайл, усадив его за столик с элегантным письменным прибором, ушёл в кабинет, но стоило двери закрыться, как Костя мгновенно переместил весь свой «учебный арсенал» на тёплый ковёр, устроившись там с видом учёного кота, который игнорирует подаренную лежанку. — Это новое хоть словечко, мне нравится, пойдёт в мою коллекцию обидных прозвищ: пока лидирует «тахикардия у окружающих», но «гороховый шут» — сильный конкурент.       Он отложил перо, с которым мучился над конспектом по анатомии, и развалился поудобнее, глядя на неё. — Знаешь, когда меня Карлайл обратил, — начал он, и в его голосе зазвучали ностальгические, шутливые нотки, — я был его первым: первым ребёнком, первой жертвой, первым подопытным кроликом в его личном проекте «Вегетерианцы на выезде». Сразу учиться охотиться шуровать? Да я первые две недели вообще ходить нормально не мог! Я врезался во всё, что не двигалось, и в половину того, что двигалось: в шкаф в холле — три раза, в дверной косяк — не сосчитать, столы так вообще разлетались от меня как мыши от кошки. Карлайл меня тогда, как мелкого щенка, за руку водил, боялся, что я или себя покалечу, что с вампирскими реалями вряд ли возможно, или дом разнесу по кирпичику. Носился со мной как с хрустальной вазой, в которой сидит непредсказуемая гремучая змея, и, знаешь, он был прав: я бы сам себе не доверил даже ложку держать, не то что суперсилу.       Розали стояла, скрестив руки, её поза кричала о скуке и презрении, но её глаза, эти сверкающие глаза, были прикованы к нему. Мысли лихорадочно работали:       ...первый, значит, он тоже проходил через это. «Подопытный кролик» — он говорит об этом так легко, как будто это забавный анекдот, а не кошмар, и он такой худой, болезненно худой, словно тростинка. Как он вообще выжил? — Ты и выглядишь соответствующим образом, — бросила она вслух, кивком указав на его телосложение. — Скелет, обтянутый бледной кожей, идеальный манекен для демонстрации последствий чахотки.       Костя не оскорбился: напротив, он засмеялся. — Зато я — ходячее, говорящее пособие по анатомии! — с гордостью заявил он, похлопывая себя по груди. — Карлайл меня иногда использует вместо учебного плаката: «Вот здесь, Эдвард, у тебя особенно красиво просвечивает малая берцовая кость, когда свет падает сбоку». Экономия на медицинских атласах, я тебе скажу.       Его весёлость, его абсолютное неприятие её колючек, действовали на Розали странным образом: внешняя оболочка из льда и шипов оставалась непоколебимой, но внутри что-то ёкало — никто никогда не оставался рядом, когда она начинала отпускать свои ядовитые реплики, все отступали, обижались, уходили. А этот «гороховый шут» только улыбался, как будто слышал совсем другой диалог.       Он внезапно поднялся с пола с той самой, поражающей воображение плавностью и скоростью, которая ещё недавно отправила её в объятия стены — он оказался рядом, выше её почти на голову, и его золотые глаза смотрели на неё без тени насмешки, а с каким-то озорным пониманием. — Ну что, — сказал он, протягивая руку ладонью вверх, — продолжим экскурсию? Безопасный маршрут до самого уютного кресла у камина, гарантирую, больше стенок тебе целовать не придётся, если только сама не захочешь.       Розали замерла: её взгляд метнулся от его лица к открытой ладони, а внешне её губы сложились в брезгливую гримасу. — Ты с ума сошёл? Я не нуждаюсь в том, чтобы меня водили, как калеку, отойди.       Мысли же кричали иное:       ...рука, мужская рука — нет, не трогай, не подходи! Но он не смотрит на меня так, а шутит, он предлагает помощь, просто помощь, без этого… другого. Мне страшно, но идти одной? Я опять врежусь во что-нибудь, чёрт. — Без обид, Розочка, — мягко сказал Костя, и его рука не дрогнула. — Но твой недавний роман со стеной говорит об обратном, давай без геройства. Я же первый клубник, помнишь? Передача опыта.       ...розочка, — эхом отозвалось у неё в голове. — Никто, никогда не называл меня так, это было дурацки, сахарно, и почему-то не злит.       Скорчив самую страдальческую и негодующую мину, какую только могла изобразить, она молча, будто делая одолжение, положила кончики пальцев на его ладонь: её прикосновение было холодным и лёгким, как падение снежинки. Костя не стал сжимать её руку, лишь мягко накрыл её своей, создав иллюзию опоры, и медленно, с комической торжественностью, провёл её к большому кожаному креслу у камина. — Вот, — объявил он, как церемониймейстер. — Трон для нашей новоявленной королевы, только что избежавшей столкновения с архитектурой, отсюда лучший вид на то, как я мучаюсь над латынью.       Он вернулся на своё место на полу, развалившись среди книг, а Розали, нехотя, опустилась в кресло: оно было мягким, уютным, и тепло от огня ласкало её кожу, по крайней мере, она это представляла. Неловкость от помощи постепенно таяла, сменяясь любопытством: её взгляд скользнул по комнате, выискивая следы присутствия хозяйки. — А Эсме, — спросила Розали, стараясь, чтобы вопрос звучал как снисходительная констатация факта, а не интерес. — Она ровесница Карлайла? Выглядит молодо.       Костя, не отрываясь от своего конспекта, где он изобразил забавного человечка, махнул рукой. — Эсме? Нет, она новенькая, как и ты, обратилась пару лет назад. Её история… — он на секунду задумался, подбирая слова. — Она потеряла ребёнка, малыша, не вынесла горя и свела счёты с жизнью, Карлайл нашёл её — спас, как смог.       Тишина повисла в воздухе, нарушаемая только потрескиванием поленьев — Розали замерла: слова «потеряла ребёнка» отозвались в ней глухим, болезненным эхом. Она ведь тоже мечтала о детях, о семье, о том, чтобы быть матерью — теперь этому не бывать, ведь всё, что осталось — это вечность в теле куклы, которая никогда не сможет дать жизнь. Горечь, острая и тошнотворная, подкатила к горлу, а мысли её потемнели:       ...лучше бы я умерла тогда, лучше бы он оставил меня умирать на той улице. Какая польза от этой кукольной жизни? От этой силы, если внутри всё мёртво?       Костя почувствовал эту волну отчаяния, чёрную и густую, он не поднял глаз, но его голос, когда он снова заговорил, потерял часть своей озорной энергии, стал тише, но не менее настойчивым. — Знаешь, а Карлайл сначала вообще хотел сделать мне спутницу, говорил, мол, двоим веселее, а я ему тогда сказал: «Пап, первый ребёнок у тебя вышел так себе, эксперимент не удался, давай не будем рисковать», а теперь, гляжу, он таки завёл себе дочку, Розочка, цветочек наш колючий. — Перестань меня так называть, чудак, — автоматически огрызнулась Розали, но в мыслях был смутный, тёплый комок:        ...«Дочка», а не официально «дочь» и «цветочек»? Дурак, полный дурак, но слово «колючий» — это верно. — Ладно, ладно, цветик-семицветик, — парировал Костя, снова оживляясь. — Как прикажешь, а то вдруг у тебя способность — вырастать шипами, как роза, будет нам с Карлайлом весело.       Их диалог продолжался в этом сюрреалистичном ключе: язвительная, отстранённая реплика Розали вслух — и её более мягкие, любопытные или горькие мысли внутри, на которые Костя отвечал своими шутками, подбадриванием или просто присутствием, игнорируя все внешние шипы. Для постороннего наблюдателя это выглядело бы как издевательство над неуклюжим юношей со стороны надменной красавицы, но в реальности это было что-то вроде странного, немого танца, где один партнёр слышал музыку для обоих.       Этот танец прервал Карлайл: он вышел из кабинета беззвучно, но его появление всегда ощущалось, как лёгкое падение атмосферного давления. — Эдвард, — его голос, ровный и спокойный, прозвучал как вежливый, но не терпящий возражений укор. — Я предоставил тебе письменный стол для занятий, а не ковёр перед камином, ты не дворовый пёс, чтобы валяться среди своих же бумаг. И не докучай мисс Хейл, ей требуется покой для адаптации.       Костя только вздохнул, даже не пытаясь оправдываться, он знал, что Карлайл видел, как он помогал Розали, и, вероятно, даже одобрял это в душе, но протокол и порядок были святы, а ещё Карлайл явно отметил, что Розали не выглядела раздражённой его присутствием, несмотря на все свои колкости. — Да она сама пришла, пап, — пожаловался он, но без злости. — И сама чуть не стала частью стены, а я просто оказал гуманитарную помощь пострадавшей от архитектуры, теперь же она задаёт вопросы. Может, ты на них ответишь, раз уж я — «докучающий дворовый пёс»?       Карлайл мягко вздохнул, подошёл и занял второе кресло у камина, обратив свой внимательный взгляд на Розали. — Конечно, мисс Хейл, я весь внимание. Чем могу быть полезен?       Розали выпрямилась в кресле, её пальцы сцепились в тугой узел на коленях, а внешне она как всегда была холодна и собрана. — Мои родители, мои вещи и мой дом, — выговорила она чётко. — Что теперь? Я для мира что, пропавшая? — На данный момент — да, — кивнул Карлайл, его тон был мягким, но безапелляционным. — И это к лучшему, вы — новообращенная, контроль над жаждой, над силой, над эмоциями — всё это требует времени и практики. Находиться среди людей сейчас было бы крайне опасно, и не только для них, но я понимаю вашу озабоченность, — мягко улыбнулся тот.       Мысли его, как всегда, были сухим клиническим отчётом:       ...мисс Хейл демонстрирует привязанность к материальным атрибутам прежней жизни — признак поиска точки опоры в кризисе идентичности, требуется предложить решение, которое удовлетворит эмоциональную потребность, минимизировав риски, необходим сложный, но выполнимый план. — Я могу позаботиться о ваших вещах, — продолжил он вслух. — Есть юридический механизм: вы можете составить завещание, в нём вы указываете, что в случае вашей смерти, а мы сможем инсценировать её, предоставив, например, подходящие по комплекции останки, — он сказал это абсолютно нейтрально, как о выборе лекарства, — всё ваше личное имущество переходит доверенному лицу, таким лицом могла бы выступить Эсме, как ваша «давняя подруга». Я, как врач, констатирую смерть, после чего завещание вступает в силу, а вещи доставят сюда, я прослежу за этим.       Розали слушала, её глаза сверкали, мысли метались:       ...завещание, смерть — это так мрачно, театрально, но это сработает, у меня останется что-то от дома, от той жизни. — А письмо? — тихо спросила она. — Родителям, чтобы они не думали, что я просто исчезла, чтобы знали, что я их любила перед тем как уйти. — Можно оставить письмо на хранение у нотариуса, с пометкой «вскрыть в случае моей смерти», — кивнул Карлайл. — Оно будет передано им после инсценировки, это даст им покой, и вам тоже.       В его голове уже выстраивалась цепочка действий:       ...необходимо найти подходящий труп женщины её возраста и комплекции, погибшей от несчастного случая с повреждениями лица, договориться с моргом, подделать медицинское заключение, найти лояльного нотариуса. Риски высоки, но управляемы, эмоциональная стабилизация пациентки того требует.       Розали кивнула, и впервые за этот разговор её плечи чуть расслабились — в этой ледяной, безупречной логике плана была странная, но реальная надежда: она могла попрощаться, она могла что-то оставить себе. Это было не спасение, но выход из тупика, а рядом валялся на полу этот странный, худой «гороховый шут», который, кажется, единственный во всём этом безумном мире видел не просто красивую куклу или проблемного новобранца, а саму её, Розали — испуганную, злую, язвительную и абсолютно потерянную девушку внутри сверкающей оболочки.       Костя же лежал и слушал их диалоги, которые были проговорены вслух, и мысленные монологи, а сам думал, как ему повезло, что родители тела умерли раньше, и ему не приходилось так заморачиваться — мог просто изучать новый мир и новые способности, а не ломать голову.