Вечные семнадцать

      Следующие две недели в доме Калленов проходили в режиме, который Костя окрестил «Тренировочный лагерь для будущего мстителя без Старка и Капитана». Настроение у него было приподнятым, азартным, ведь теперь появилась конкретная цель — подготовить Розали к их тайной вылазке, а для этого, как он считал, нужна была не только сила, но и контроль, скорость и умение не сносить всё на своём пути.       Первым делом он занялся инвентарём: где-то в кладовке, среди забытых вещей прежних владельцев, он откопал металлический свисток на шнурке, до боли напоминающий те, что были у физруков в его школьные годы, хотя в 1933 году они, вероятно, использовались тренерами или судьями. Свисток был тусклым, но дудел громко и пронзительно, вот флаг оказался задачей сложнее: Костя понимал, что размахивать перед Розали, пусть и в тренировочных целях, чем-то вроде его собственной одежды, пусть даже не нижней — это прямой путь к долгой и нудной лекции Карлайла о приличиях, границах и «недопустимости вульгарного поведения в отношении дамы, пусть даже в шутку», поэтому он с самым невинным видом обратился к Эсме. — Эсме, солнце нашего вампирского логава, — начал он, заламывая руки. — У меня тут образовалась острая культурная потребность: мне нужен флаг. Небольшой, яркий, для стимулирования физической активности, что безопасно и эстетично, я уверяю. Нет ли у тебя лоскутка ненужной ткани, желательно контрастного цвета?       Эсме, которая в тот момент пересаживала очередной папоротник, посмотрела на него с мягким недоумением, но её мысли были полны желания помочь.       ...флаг? Как странно, но он хочет что-то делать, это хорошо, он такой активный, наверное, это какая-то новая игра, нужно поддержать.       Она покивала и через некоторое время принесла ему квадрат ткани насыщенного василькового цвета, когда-то отрезанный от старой портьеры — ткань была прочной, мягкой и идеально подходила для роли флага.       И вот однажды вечером Карлайл и Эсме, вернувшись из кабинета и кухни соответственно, стали свидетелями необычного зрелища — в просторном холле, где обычно царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, теперь кипела деятельность: Костя, в своей обычной чёрной рубашке с расстёгнутым воротом и таких же чёрных брюках, которые лишь подчёркивали его аскетичную, угловатую худобу, носился по периметру, в одной руке он размахивал васильковым «флагом», в другой периодически подносил ко рту свисток, издавая оглушительные, короткие трели. — Давай, давай, Розочка, не копайся! — кричал он, махая флагом в сторону лестницы. — Это не бал в отеле «Ритц», это полоса препятствий! Ноги выше, осанка! Представь, что за тобой гонится стая диких врачей с медицинскими картами!       Объектом его «тренировки» была Розали — она двигалась по лестнице вниз, но не своей обычной, осторожной «походкой по яичной скорлупе», а чуть быстрее, стараясь повторять резкие, почти хаотичные движения Кости, её лицо было собрано в напряжённую маску, губы поджаты, но в глазах, помимо привычного раздражения, горел азарт.       Карлайл и Эсме замерли в дверном проёме гостиной, наблюдая — мысли Эсме были полны тёплого, почти материнского умиления:       ...она старается, она уже не так боится, они общаются — она становится частью семьи. Как хорошо, что Эдвард нашел к ней подход.       Она смотрела на эту пару, как на двух непослушных, но милых сорванцов.       Мысли Карлайла, как всегда, представляли собой сухой клинический отчёт:       ...интересная методика: использование резких звуковых и визуальных стимулов для преодоления психомоторной заторможенности, вызванной страхом перед собственной силой, принудительное ускорение темпоральности движений для выработки новых нейромышечных паттернов. Эффективность сомнительна с точки зрения классической реабилитации, но субъективно пациентка демонстрирует повышенную вовлечённость и снижение уровня тревожности во время сессий, побочный эффект — повышенный уровень шума в доме, требуется наблюдение.       Костя, между тем, усложнял задачу: он набросал на пол в холле совершенно случайные предметы: несколько толстых томов из библиотеки Карлайла и разобранную руку скелета по костям, пустой цветочный горшок Эсме, свою скинутую на бегу шапку и даже один из пустых саквояжей Розали. — А теперь внимание, внимание, начинаются голодные игры! — скомандовал он, дунув в свисток. — Быстро, между препятствиями, не задень, не урони, не раздави! И не как улитка, а как мячик: отскок-отскок!       Розали, уже разогнавшись, промчалась между разбросанными предметами: её движения были ещё не идеальны, она чуть задела книгу, от чего та взметнулась в воздух и была поймана Костей на лету, но главное — она не остановилась, не стала замедляться до ползучей скорости. — Ты, психованный мартышник, специально горшки расставляешь?! — выкрикнула она, но в её голосе не было настоящей злобы, а лишь спортивная злость. — Сама психованная слониха, у тебя грация танка на льду! — парировал Костя, подбрасывая и ловя пойманную книгу. — Глаза шире, периферийное зрение включай! Ты ж не только в зеркало смотреть умеешь! — Дуралей с опушки, под ноги смотри сам, а то следующий горшок — на твоей голове окажется! — Угрожаешь, цветик-семицветик? Я тебе лепестки пообрываю, у меня ещё книг полно, могу устроить баррикаду!       Карлайл наблюдал за этой перепалкой, и немного покашлял — верный признак сдерживаемой улыбки: он давно привык к специфическому чувству юмора Кости и видел, что за внешней грубостью этих перебранок скрывается странная, но крепкая форма общения — Розали огрызалась, но делала то, что он просил.       Однажды, после особенно изматывающей сессии «Мстители и Ко», Костя, запыхавшись, чисто для настроения имитировал, вдруг хлопнул себя по лбу. — Розочка, а ты моё логово-то и не видела ещё! Мы тут по всему дому носились, а святая святых — моя канура — осталась за кадром, непорядок. Идём, покажу, где ваш будущий инструктор по контролю над силой и скоростью коротает вечность.       Он повёл её наверх, к самой дальней комнате, а потом распахнул дверь с театральным жестом — Розали переступила порог и застыла.       Комната была похожа на гротескный гибрид часовни, кабинета сумасшедшего учёного и пещеры летучей мыши из дешёвой театральной постановки. Стены, выкрашенные в матовый чёрный, поглощали свет. На них углём и чем-то ещё были нарисованы причудливые узоры, стилизованные летучие мыши, анатомические схемы сердца, с явными ошибками, сделанными нарочно, поверх этого были верные рисунки, сделанные другим почерком, видимо, Карлайл, и какие-то каббалистические символы, которые Костя, по его словам, «скопировал из одной книжки про оккультизм, чтобы было атмосфернее». В углу, увешанный цепями, стоял анатомический скелет, на черепе которого красовалась шляпа, в центре комнаты, вместо кровати, возлежал массивный гроб из тёмного дерева, обитый внутри бархатом, всюду стояли толстые свечи, а воздух пахл старыми книгами, воском и пылью.       Розали обвела комнату взглядом, внешне её губы скривились в брезгливую гримасу. — Что за безвкусный адский приют? Ты что, решил воссоздать декорации для «Дракулы» Стокера по памяти, да промахнулся мимо хорошего вкуса?       Но её внутренний голос работал иначе, сопоставляя увиденное с теми смутными представлениями о вампирах:       ...гроб, черепа, свечи, а он действительно сделал из этого театр: гротескный, смешной, никакой мрачной, благородной скорби, просто мальчишеский балаган, еще и вещи перед моим приходом не прибрал, как бы сделал порядочный джентельмен — это же полная противоположность тому, что я представляла, и от этого как-то… не так страшно.       Потом её взгляд упал на окно, где не было привычных занавесок, а лишь тяжёлые деревянные ставни. — А чеснок? — вдруг спросила она с ледяной серьёзностью. — Разве он не должен висеть гирляндами на каждой стене? Или это ты экономишь на приправах?       Костя, услышав это, взорвался таким искренним, громовым хохотом, что, казалось, скелет в углу зазвенел цепями. — Чеснок! — завыл он, схватившись за живот. — О, родная, ты попала в самую точку: я папеньку этим год травил! Выпрашивал, чтобы он хоть одну головку для антуража принёс, говорил, что без чеснока чувствую себя неполноценным вампиром! Он мне каждый раз лекцию читал про алкалоиды и отсутствие у нас аллергических реакций на аллицин! Подожди-ка…       Он нырнул вглубь комнаты, к своему письменному столу, чёрному, конечно, и начал что-то искать. В этот момент из коридора донёсся ровный, спокойный голос Карлайла: — Эдвард, если ты снова поднимаешь тему чеснока, напомню, что у нас есть исчерпывающая статья 1898 года о его влиянии на сердечно-сосудистую систему млекопитающих, которую ты можешь переписать от руки для закрепления материала.       Костя выскочил из комнаты с торжествующим видом, размахивая какой-то старой бумажкой. — Эй, а я говорил! Я не один такой! — крикнул он в сторону кабинета. — Видишь, пап? Это общевампирская потребность в фольклорной атрибутике, сестрёнка подтверждает!       Через несколько дней настал момент, когда Карлайл решил обсудить с Розали её будущее: он пригласил её в свой кабинет. Розали, получив приглашение, нахмурилась, а мысли её засуетились:       ...кабинет, это один на один, он будет спрашивать о моих планах, о том, что я чувствую.       Она повернулась к Эсме, которая как раз что-то делала в холле. — Миссис Каллен, Эсме, — произнесла она, и в её голосе прозвучала несвойственная ей неуверенность. — Не могли бы вы присутствовать? Рядом, когда у нас будет беседа кабинете. Я, — она искала слова, не желая выглядеть слабой, — я лучше буду себя чувствовать, если там будет ещё кто-то.       Эсме, мгновенно проникшись, положила кувшин и мягко улыбнулась. — Конечно, дорогая, ябуду рядом, всё будет хорошо.       Они вошли в кабинет: Розали села в кресло, Эсме скромно устроилась на стуле у стены, а Карлайл занял своё место за массивным столом, дверь кабинета Розали нарочно оставила приоткрытой — на всякий случай, для путей отступления. Карлайл отнёсся к этому с полным пониманием, его взгляд был мягким и профессиональным. — Мисс Хейл, — начал он, складывая перед собой пальцы. — Вы прошли первый, самый сложный этап адаптации, контроль над жаждой улучшается, что меня радует, моторика становится более уверенной. Пришло время обсудить ваше будущее: вы можете остаться с нами, в этой семье, столько, сколько пожелаете, здесь ваш дом, но я не держу вас силой. Как только вы почувствуете себя готовой, полностью взявшей под контроль суть нашей особенности, вы вольны уйти и жить так, как сочтёте нужным.       Костя, конечно же, подслушивал: он лежал у себя на полу в комнате, но все его внимание было приковано к кабинету. Он слышал ровный, как тиканье метронома, поток мыслей Карлайла:       ...предоставить Розали свободу выбора для снижения уровня тревоги, связанной с ощущением заточения, подчеркнуть безопасность и поддержку как базовую опцию, наблюдать за невербальными реакциями для оценки истинных намерений.       Он также слышал тёплые, обволакивающие мысли Эсме:       ...пожалуйста, останься, милая, у тебя такое горе в глазах, как и у меня было, здесь можно залечить раны. Мы будем тебе семьёй: я буду стараться.       И он слышал смущённый, бурлящий вихрь мыслей Розали:       ...остаться? Но я же хочу их найти, хочу отомстить этим уродам, а если они узнают? Они прогонят меня, Карлайл с его принципами... Но куда я пойду одна? И этот идиот Эдвард, он помогал, они не такие, как все, но если я скажу «да», это как клятва, а потом я предам их, уйдя мстить — не могу. Но и сказать «нет» не выходит.       В этот момент, не выдержав напряжения и не в силах остаться в стороне от такой важной семейной драмы, Костя решил войти, точнее, влететь. Он помнил правило: в кабинет к Карлайлу — только со стуком и по делу, но дверь-то была приоткрыта! Это же было формальное приглашение!       Он ворвался в кабинет с таким видом, будто нёс срочное донесение с фронта. — А! — воскликнул он, останавливаясь посреди комнаты и окидывая всех торжествующим взглядом. — Если дверь не закрыта, значит, правило насчёт стука и невхождения без дела формально не действует, так? Так!       Карлайл медленно поднял на него взгляд: в его глазах не было гнева, лишь бесконечное, знакомое Косте терпение и какая-то странная, отеческая усталость, смешанная с затаённой нежностью. — Эдвард, — произнёс он ровно. — Мы ведём важный разговор. — Именно потому я и здесь! — парировал Костя, упирая руки в бока. — Вы тут решаете судьбы, а про меня забыли! А чего у меня, папа, не спрашивал, хочу ли я остаться, а? Я что, мебель?       Карлайл чуть склонил голову набок. — А ты хотел уйти? — спросил он с лёгкой, почти неуловимой улыбкой.       Костя замер на секунду, сбитый с толку прямотой вопроса. — Это не важно! — выпалил он. — Важно, что вы бы мне хоть иллюзию выбора дали, спросили бы: «Эдвард, сынок, ты с нами остаёшься или как?»! Я бы почувствовал свою значимость! — Да? — Карлайл произнёс это одним словом, но в нём была целая гамма: понимание, снисхождение и та самая отцовская любовь, которая прощает все подростковые выходки, потому что видит за ними искренность. — Да! — твёрдо заявил Костя, но его пыл уже немного поугас под этим спокойным, всё понимающим взглядом.       Карлайл кивнул, как будто ставя точку в этом абсурдном споре, и перевёл взгляд на Розали. — Так вот, мисс Хейл, речь идёт о вашем желании, а не о капризах Эдварда: какого ваше решение?       Все взгляды устремились на Розали она сидела, сжавшись в кресле, её взгляд метался от Карлайла к Эсме, а потом — к Эдварду. Он же поймал её взгляд и незаметно, так, чтобы другие не увидели, подмигнул, не настаивал, просто давая знать: «Я здесь, что бы ты ни решила, и в любом случае помогу с планом».       Розали сделала глубокий, ненужный вдох. — Да, — выдавила она, и её голос прозвучал тихо, но чётко. — Я остаюсь.       Костя не смог сдержать широкой, победной улыбки, Эсме просияла, а Карлайл ещё раз кивнул, и в его золотых глазах отразилось глубокое, безмолвное удовлетворение. — Тогда добро пожаловать в семью, Розали, — сказал он просто, и эти слова, прозвучавшие в тишине кабинета, пахнущего старыми книгами и лекарствами, казались самым твёрдым и незыблемым договором из всех возможных, даже если одна из сторон этого договора тайно готовилась к кровавой мести, а другая — к роли подручного и нарушителя всех мыслимых правил.       Вечер, когда Карлайл и Эсме отправились на свою регулярную совместную охоту, наступил как по расписанию — едва затих звук закрывающейся входной двери, как Костя вынырнул из своей комнаты, постучал в дверь к Розали и, не дожидаясь ответа, просунул голову внутрь. — Пора, красавица, проснись, — прошептал он с пафосом конспиратора. — Луна на небе, совы кричат, опекуны на променаде, время для нашего маленького спектакля.       Розали открыла дверь, и её взгляд упал на Костю — она замерла на пороге, глаза расширились от изумления, а затем сузились в привычном прищур, ведь перед ней стоял не её обычный «брат-подросток в чёрном», он был одет в безупречный, хоть и несколько старомодный, чёрный смокинг, который, как она тут же отметила, сидел на нём немного мешковато, подчёркивая худобу. На его же волосах лихо сдвинута набок фетровая шляпа-котелок — он выглядел как карикатурный гангстер из дешёвого кино или очень нелепый секретный агент. — Что это за маскарад? — выдохнула она, смерив его взглядом с ног до головы.       Мысли её пронеслись быстрее:       ...он и вправду сошёл с ума: куда он собрался, на благотворительный бал? Он же сломает эту шляпу, если будет бегать, хотя, смокинг... Это смешно, и почему-то глупо-мило, как будто ребёнок нарядился во взрослое.       Костя приложил руку к полям шляпы в подобии приветствия и выпрямился, стараясь выглядеть внушительно, что с его комплекцией было непросто. — Я — Бонд, Джеймс Бонд, ну, или его вампирский аналог, — заявил он с напускной важностью. — Кретин ты из капусты, — парировала Розали, но уголок её рта дёрнулся, после чего она вытолкала в коридор Эдварда, развернулась и скрылась в комнате, чтобы переодеться.       Через несколько минут она вышла: она надела одно из своих собственных платьев из саквояжа — изысканное вечернее платье насыщенного тёмно-синего цвета, с открытыми плечами и узкой талией, оно было создано для балов и светских приёмов, а не для ночной вылазки мстителя. В нём она была ослепительна, и Костя на секунду застыл, его шутливая маска сползла, обнажив искреннее восхищение. — Вау, — тихо сказал он. — Заткнись, — автоматически бросила Розали, поправляя перчатку, но внутри отметила его реакцию с неожиданным для неё самой удовольствием:       ...он смотрит, как все, но и не так мерзко, нет этого голодного блеска, а просто «вау» — приятно.       Он подошёл и с преувеличенной галантностью подал ей согнутую в локте руку. — Мадам, ваш экипаж ожидает. — Из тебя джентльмен ужасный, — процедила она, но положила свою руку в перчатке на его рукав. — Это не для галантности, — тихо сказал он, уже на полном серьёзе. — Это для подстраховки, если запах или что-то ещё: если начнёт сносить крышу, я почувствую напряжение и смогу дернуть тебя назад, или самому удрать, если ты решишь начать с меня — шутка, вроде бы.       Розали ничего не ответила, лишь чуть сильнее сжала его рукав, и они рванули. Ночь растворилась в мелькании теней, ветер свистел в ушах, развевая подол её шикарного платья и полы его смокинга — Костя, когда они замедлились на окраине Рочестера, фыркнул. — Знаешь, я впервые вижу, чтобы девушка в таком платье носилась быстрее скаковой лошади, вы, красивые наши, оказывается, ещё и опасные — целый коктейль. — Твои остроумие столь же утончённо, как и твой костюм, — бросила Розали, глядя на огни города.       Но внутри она отметила:        ...«Опасные»... Да, теперь я опасна, и это хорошо.       Они вошли в город, замедлившись до человеческой скорости: Розали шла, изображая светскую даму на прогулке с кавалером, но её рука, лежащая на руке Кости, сжимала его с такой силой, что даже ему стало стремно. Её челюсть была сжата, взгляд направлен прямо перед собой, но Костя чувствовал, как она впитывает каждый звук, каждый запах, каждую каплю человеческой жизни, которая бурлила вокруг, а прохожие оборачивались на неё — её красота, усиленная вампирской природой до сверхъестественного уровня, действовала как магнит. Мужчины засматривались, женщины смотрели с завистью — Костя, переключая «каналы» мысленного шума, вылавливал обрывки:       ...какая красавица!       ...Боже, кто это?       ...наверное, из высшего света, так напряжена.       ...наверное, с женихом поссорилась, смотри, как зубы стиснула.       ...а парень с ней худой какой, болезненный, не пара ей, конечно. — Слышишь? — нашептал он ей, наклоняясь, будто что-то говорит на ухо. — Все в тебя влюблены, ты затмеваешь луну, Розочка. — Я и так это знаю, — холодно ответила она, поднимая подбородок ещё выше.       ...они смотрят как раньше, но теперь я не рада этому, теперь эти взгляды напоминают мне его взгляд. Но Костя прав, приятно, что всё ещё красота моя работает, что я всё ещё прекрасна, баже став этим.       Они шли по улицам, и вдруг Розали сама резко свернула, потянув его за собой к витрине небольшого, но дорогого магазинчика — в окне мерцали шёлк и кружево — это был магазин свадебных принадлежностей и вечерних туалетов. — Сюда, — коротко бросила она. — Ого, ты серьёзно? — удивился Костя, но последовал за ней.       Внутри пахло дорогими духами, пылью и надеждой, продавец, элегантная дама в годах, смотрела на них с вежливым интересом, который быстро сменился лёгким шоком, когда Розали, не обращая внимания на прилавки, прошла прямо к стойке с манекенами в свадебных платьях. — Месть в белом, — произнесла она тихо, но чётко, глядя на воздушные силуэты. — Это будет поэтично, я была невестой. — Розали, чур, я в выборе не участвую! — зашипел Костя. — Я максимум — на подхвате и для чтения мыслей продавщицы, которая сейчас думает, что мы или сбежавшие из дому полоумные, или планируем очень странную свадьбу.       Но Розали уже рассматривала платья, а после началось: они ходили между рядами, и их тихие, язвительные комментарии летели друг другу, будто отравленные дротики. — Это? Выглядит как облако, в котором утонула невеста, — фыркнула Розали, тыча пальцем в одно пышное творение. — А это — будто мумию обернули в простыню и забыли развернуть, — парировал Костя, всё-таки принимая участие в выборе, указывая на строгое платье с высоким воротником. — Эти рукава для того, чтобы невеста могла взлететь, если жених окажется скучным? — А этот шлейф идеален, чтобы в нём запутаться и упасть прямо к алтарю: драматично!       Продавщица наблюдала за ними, всё болше бледнея: в 1933 году, в это время, такое поведение в священном храме свадебной моды было немыслимым кощунством.       Эдвард и Розали сошлись, в конце концов, на платье — оно было действительно шикарным: из плотного белого шёлка, с элегантным, но не сковывающим движений силуэтом, с длинными рукавами и низким вырезом на спине. Оно выглядело одновременно и роскошно, и практично, если такое слово можно применить к свадебному наряду. — Снежная королева, — с одобрением кивнул Костя. — Точная копия, теперь только сталось найти ледяное сердце и сани с оленями.       И тут Розали замерла: её взгляд упал на ценник, а мысли пронзила острая, почти забытая паника:       ...деньги, у меня нет денег, ведь они остались там, в той жизни. У отца была чековая книжка, которой я пользовалась, а теперь, я теперь никто, у меня ничего нет.       Внешне она лишь высокомерно подняла бровь, как будто оценивая, стоит ли платье таких денег.       Костя, наблюдавший за её внутренней бурей, спокойно достал из внутреннего кармана смокинга аккуратную пачку банкнот. — Не парься, я припас, — сказал он просто и, не глядя на сумму, отсчитал нужное количество продавщице, чьи глаза уже готовы были вылезти из орбит.       Розали взяла аккуратно упакованное платье — её пальцы сжали бумажную обёртку. — Я бы сама купила, — пробормотала она, избегая его взгляда.       Мысли же её были полны странной смеси благодарности и уязвлённой гордости. — Да знаю я, — махнул рукой Костя. — Карлайл ещё до тебя и Эсме говорил: «Деньги лежат там-то, если вдруг придётся откупаться от назойливых соседей или платить фермерам за продукты, которые они развозят». Так что я, можно сказать, действую в рамках старых инструкций, правда, он вряд ли имел в виду покупку свадебного платья для акта возмездия.       Они вышли на улицу, и Костя спрятал свёрток под полу смокинга. — Ну так, — сказал он, возвращаясь к делу. — Где вообще обитают эти субъекты? План какой, по одиночке выманиваем и душим в подворотне?       Розали холодно улыбнулась. — Я хочу по одному, чтобы следующий знал, что его ждёт, чтобы боялся.       Костя согласно кивнул, его лицо стало серьёзным. — Логично, это как когда детей наказывают по очереди на занятиях: второй уже не ответа боится, а самого ожидания, дрожит, гадает, когда же до него дойдёт очередь — жестоко, но эффективно. — Ребёнок, — бросила Розали, закатывая глаза. — Ой, а вот это вот закатывание глаз, — сразу оживился Костя. — Карлайл не одобряет! Считает признаком неврологической нестабильности или скрытого пренебрежения к собеседнику, мог бы тебе лекцию прочитать.       По пути Костя заметил на тротуаре недокуренную, чуть помятую сигарету, он с игривым видом поднял её и, сделав серьёзное лицо, зажал между пальцами, поднёс ко рту, изображая задумчивого мафиози. — Ну что, красавица, пора брать дело в свои руки, — пробурчал он под нос голосом из гангстерского фильма.       Розали посмотрела на это с таким выражением, будто он поднял что-то совершенно отвратительное. — И ты не можешь купить и закурить нормальные сигареты, если уж так тянет изображать из себя взрослого? — поинтересовалась она.       Костя выбросил окурок с брезгливой гримасой. — Да я как-то шутил на эту тему с Карлайлом, говорил, мол, что сейчас пойду и закурю, выпью, наркотики тяпну, развею вампирскую меланхолию, а он мне такую лекцию вкатил. — Костя на секунду закатил глаза, подражая Карлайлу, и заговорил сухим, нарочито заумным тоном: — «Эдвард, никотин, этиловый спирт и прочие психоактивные вещества оказывают воздействие на нейромедиаторные системы, метаболизм и рецепторы, которые у нашего вида находятся в статичном, изменённом состоянии. Наша «жажда» — это не химическая зависимость, а физиологическая потребность в специфическом топливе. Попытка ввести иные вещества приведёт не к опьянению, а к немедленной, каталитической реакции яда в нашей системе с последующим выбросом и, вероятнее всего, к сильнейшему анафилактическому шоку тканей ротовой полости, пищевода и желудка, с перспективой длительного, мучительного и абсолютно бесполезного восстановления». Короче, — Костя сменил тон на обычный, — обожжёшь себе всё нутро, и даже не вставит, так что никаких виски и сигар, одни олени, скукота.       Они подошли к добротному трёхэтажному дому в хорошем районе — Костя остановился и вопросительно посмотрел на Розали. — Ну, и что это за обитель греха? — Дом лучшего друга моего жениха, — тихо сказала Розали, и её голос стал холодным, как сталь. — С него и начнём, он всегда был болтлив, и знал, где все проводят время, у него и узнаем, где искать остальных, и скорбят ли они по мне.       Костя кивнул, его развесёлое настроение мгновенно испарилось. — Тогда слушай план, в этом свадебном облаке ты сейчас никуда не лезешь, заляпаешься с первой же секунды, да и контроль под большим вопросом — переоденешься потом, для кульминации. Сейчас — в своём синем, а я пойду на разведку, просканирую, сколько людей внутри, о чём думают, а потом — он хитренько улыбнулся, — устрою небольшой спектакль: немного спецэффектов из категории «городские легенды». Пошуршу, постучу, может, появлюсь в окне на секунду, напугаю остальных обитателей или гостей так, чтобы они повыскакивали на улицу с воплями, а к твоему объекту «особого внимания» никто не побежит на крик, потому что кричать будут все: гениально?       Розали смотрела на него, и в её глазах, помимо привычного льда, мелькнуло что-то новое — оценка. — Неожиданно разумно для горохового шута, — произнесла она вслух.       ...он всё продумал, не просто пошёл со мной, а продумал, чтобы мне было легче, чтобы был шанс не сорваться — этот дурак… — Тогда я начинаю, — сказал Костя, поправил свой котелок и растворился в тени дома, оставив Розали одну в сиянии её неземной красоты и смертельной решимости, а ночь, пахнущая городской пылью, дорогими духами и кровью, ждавшей своего часа, только начиналась.