Разделение

Ганс

      Машина останавливается у дома Ганса.       — Вот мы и приехали, — Ганс заглушает двигатель. — Не обижайся, у меня бардак.       — После того, что я видел в прошлый раз, вряд ли меня можно чем-то удивить, — Генри выходит первым, хлопнув дверцей.       Ганс усмехается, достаёт ключи и открывает дверь. Внутри пахнет пылью, книгами и чем-то едва уловимым — то ли кофе, то ли старым табаком. Он сразу проходит на кухню.       — За что пьём? — спрашивает Ганс, доставая две банки пива из холодильника.       — За знакомство? — спрашивает Генри, стаскивая с себя куртку, тут же взглядом спрашивая, куда её повесить.       Ганс махает рукой куда-то в сторону тумбы у входных дверей. Генри находит слабо прибитый к стене крючок и аккуратно вешает куртку.       — Может быть мы уже давно знакомы, и даже не знаем об этом, — усмехается Ганс, когда передаёт банку с пивом Генри. — Знаешь, учитывая всю эту штуку с «Люмон» и памятью, — он крутит пальцем у виска.       — Я стараюсь много не думать, о таких вещах, — Генри пожимает плечами.       — О чем же ты тогда думаешь? — Ганс замечает у него на шее достаточно заметный точно свежий засос, который раньше не был виден под курткой.       Генри надпивает пиво и не даёт ответ сразу.       — Пытаюсь накопить на машину, потом на дом, может куплю автомастерскую.       — Значит о будущем, — Ганс поджимает губы в кривой улыбке. — Звучит неплохо. Выпьем за это! За будущее!       Генри поднимает свою банку пива и надпивает. Каким-то образом Ганс ловит себя на том, что он пялится на этот чертов засос, ему так хочется спросить, не страдает ли он тем же недугом после рабочих часов в «Люмон», потому что одно дело подавать иск в одиночку и совсем другое — коллективный. Они могли бы стрясти кучу бабла с Гануша и тогда он будет свободен от всего сразу.       Генри до сих пор не попытался найти себе место на диване или за столом, поэтому ноги ведут его в сторону стены, на которой нарисован его протеже — безымянный рыцарь в латах.       — Отлично выглядит, — Генри внимательно разглядывает рисунок. — Сам нарисовал?       — Э… да, небольшой набросок для моей истории.       Глаза мужчины почти сразу наливаются каким-то странным восторгом, и Ганс может угадать следующий вопрос о его творческих потугах. Которые, если быть честным, не стоили ни капли чужого внимания.       — Ничего серьезного, я поменял концепцию несколько раз и решил, что оно того не стоит.       — Как узнать, что произведение не стоит того? — Генри хмурится. — Разве не читатели решают, что им нравится или не нравится?             — Знаешь, есть драматургия, правила… Плохой герой становится хорошим, проходит через метаморфозы, бла бла бла, кульминация — он изменился к лучшему, все счастливы, — Ганс не знает, почему он не может просто заткнуться и перевести разговор на Генри, вместо этого он продолжает. — Но как только ты стараешься сказать что-то настоящее, то всё валится к чертям, понимаешь? Текст сразу превращается в нудное болото, длинное и тяжелое для понимания, но ты уже потратил время и как быть? Это всё такая чепуха.       — Не знаю, я ненавидел читать в школе. Забывал, о чем читал, пока доходил до конца страницы. Я бы лучше перебрал старый седан Па, чем пытался продраться сквозь эти чертовы романы. И в итоге важным оказывалось не то, насколько интересно читать эту книгу, а то что они первые решились сделать что-то по-настоящему смелое для тех времен, — Генри по-прежнему рассматривается набросок с рыцарем. — Если у тебя за спиной все эти крутые знания из Йеля и есть что сказать, то почему нет? Пусть будет нудное болото, есть полно людей, которые посвящают свою жизнь тому, чтобы что-то в них найти.       — Я не хочу делать из своей литературы писанину, за которой засыпают дети в школе — в этом вся проблема, — Ганс вздёргивает плечами. — Почему нельзя одновременно быть умным и весёлым, Генри? Если бы я был достаточно талантлив для двух этих вещей одновременно, то всё было настолько проще… — он махает рукой. — А, не слушай моё нытье, давай лучше выпьем. Тебе достать вторую банку? Моя уже пустая.       — Ты так и не рассказал об этом рыцаре, — Генри оборачивается, подходя к кухонной стойке. — Кто он?       — Оруженосец.       — Оруженосец?       — Да, эм… у него есть лучший друг, ну как лучший друг — его лорд, которому он служит. И они, знаешь, путешествуют по миру, ищут приключения, пьют вино, соблазняют женщин, снова пьют вино, охотятся на дичь, а потом на женщин, пьют ещё больше вина… — Ганс смеется, объясняя своё примитивное виденье. — Ничего особенного.       — А этого лорда ты тоже нарисовал?       — Нет.       — Почему?       — Как-то не пришло в голову.       — И у этих героев, у них есть имена?       — Нет, — Ганс надкалывает язычок алюминиевой банки и пиво пенкой собирается у отверстия. — Это всего лишь наброски. Перестань спрашивать меня, как будто я действительно серьезный писатель или что-то вроде того.       Генри замолкает и берёт свою банку со стола, вскоре он делает хороший глоток пива, но продолжает молчать, словно задумавшись, о чем то. Ганс вспоминает о запахе на своём воротнике, который в эту минуту назойливо пробирался в нос.       — Что насчёт тебя. Хобби, увлечения, несбывшиеся мечты? — он пытается отвлечься от мыслей.       — Ха, ну как я уже сказал ранее, мне нравится чинить машины.       — Настолько сильно, что ты ходишь пешком на работу.       — Просто… — Генри немного сомневается, стоит ли ему продолжать начатую фразу. — Когда всё теряешь, то потом сложно привязываться к новым вещам.       — Этот пожар… — Ганс спрашивает серьезнее. — Вы много потеряли?       — Много, — Генри кивает и в его голосе полно зажившей, но сильной боли. — Но я не хочу портить нам настроение грустными рассказами, поэтому давай поговорим, о чем то более веселом.       — Твои родители? — Ганс должен спросить.       Он кивает, не решаясь посмотреть Гансу в глаза.       — Дом, друзья, семейное дело… — он поджимает губы в кривой улыбке, которая говорит «что есть, то есть, вот такая жизнь». — Всё.       — Мне очень жаль.       Они выпивают молча.       — И всё-таки ты не ответил, как проводишь время, — Ганс стаскивает с себя свою жилетку, кидая её на кресло, разваливаясь на диване, пиво уже начинало приятно расслаблять. — Если ты не чинишь машины и не покупаешь их, тогда?       Он остаётся сидеть у кухонной стойки, немного потирая подбородок, раздумывая над тем, что ответить.       — Обычно я читаю перед сном, чтобы не думать или смотрю фильмы.       — Ты только что сказал, что не мог одолеть школьную программу!       — Ну, сейчас мне необязательно пропихивать себе в голову Стейнбека, Толстого и Гете.       — Что за элитная школа была у вас в Скалице?       — Самая обычная.       — О, господи, я могу ещё понять первого и последнего, но на какой ляд школьникам Толстой?       — М-м, не знаю, привить правильные семейные ценности?       — А, точно старый-добрый мид вест, — Ганс делает хороший глоток пива. — О Кир, славный Кир, помоги нам Кир, мы не знали, как лучше и прыгнули под поезд.       — Вся эта тема с Киром, это… — Генри делает странный жест рукой, как любой человек, у которого заканчивается бензин посреди поселения культистов и он вынужден найти с ними общий язык, подирая самые нейтральные фразы. — В смысле, люди реально верят в это?       — «Люмон» мечтает, чтобы люди клевали на эту чушь. Но все, кто при здравом уме, просто дают «Люмону», что ему нужно, пока «Люмон» даёт возможность заработать денег. Это не сложно.       — Но ты ведь родом отсюда, так?       — Хочешь узнать, промывали ли мне мозги великими деяниями Кира всё моё детство? — Ганс улыбается хитро. — Конечно, Генри! Каждый божий день!       — Но ты не похож…              — На ебанутого фанатика? — Ганс ухмыляется. — Вместо историй про Кира, я научился придумывать свои, которые подходили мне намного больше. Видел, как легко это удается взрослым и подумал, чем я хуже.       — Серьезно? — Генри улыбается, прищурившись.       — Да, — Ганс улыбается. — Есть причины мне не верить?       — Если будешь издавать когда-нибудь мемуары — не забудь вписать этот момент.       — Бедный мальчик, что не поддался религиозной пропаганде родного городка, но выбрал эпоху для своей диссертации, которая целиком зациклена на религиозном поклонении. Ах, эти противоречивые творческие натуры… — Ганс делает хороший глоток пива.       — Легенды об Артуре про магию.       Ганс смеется, потому что это правда.       — В средневековых историях Герои купаются в крови драконов, пьют любовные зелья, пока волшебные кусты сплетаются над их могилами, — Генри явно доволен собой. — Мне кажется, что это была отличная эпоха, чтобы придумать свой мир и сбежать в него.       — Ты нарочно прибедняешься во всём, что касается твоих литературных познаний?       — Я люблю истории, но не на уровне Йеля, только по верхам, — Генри улыбается мягко, и встаёт из-за стола с пустой банкой. — Будешь пиво?       — Доставай, а мне пока надо отлить.       Когда он поднимается, то третья банка уже не кажется настолько хорошей идеей. Он забыл, что после работы его, вообще-то, мучила слабость. Теперь усталость словно навалилась вдвойне.       Он вымывает лицо холодной водой, чтобы немного прийти в себя, но напротив в зеркале видит только своё изможденное уставшее лицо. Наверно, он должен сказать доброму Генри «пока», но ему так не хочется этого делать. Ему абсолютно точно нравится компания этого чудика. И чертовы стены… эти чертовы стены. Ганс бьёт себя по щекам и вытирает руки полотенцем.       Он расправляет рубашку на груди, проверяя на месте ли чертова отметина. Он зажмуривает глаза и старается поверить, что ему могло показаться, но когда он открывает глаза, то засос по-прежнему там. Только края немного начали желтеть.       В коридоре они разминулись с Генри, который тоже спешил в ванную, на секунду Ганс оказался достаточно близко, чтобы вдохнуть запах его одеколона.       Когда он вернулся в гостиную и налил себе стакан воды, чтобы завтра не мучится от сушняка с утра пораньше, то осознание догнало его посередине глотка, и он чуть не поперхнулся. Вода из стакана тут же была выплеснута в умывальник, он взялся за воротник своей рубашки, поднося его к носу и позволяя себе вдохнуть остатки аромата. Это тот же самый запах.       Когда Генри возвращается из ванной комнаты, то его поведение наконец-то выдаёт в нём человека, который в курсе, что он ходит с засосом на самом видном месте. Когда их взгляды встречаются, то Ганс по-прежнему стоит, как дурак, с прижатым к носу воротником своей рубашки.       — Ганс… всё хорошо? — Генри тут же оценивает обстановку, словно они достаточно знакомы, чтобы вот так просто заботится о состоянии друг друга.       Хотя учитывая новые обстоятельства, может быть, они действительно знали друг друга почти интимно.       — Твой засос? Откуда он? — Ганс ставит вопрос ребром.       — А это… — Ганс уже знает ответ и ему не надо ждать, пока Генри промямлит невнятное объяснение.       — Ты только сейчас узнал о его существовании, правильно? Когда зашел в ванную? — Ганс смотрел на него с вызовом. — Потому что его не было утром, когда ты отправился на работу?       — Откуда ты знаешь?       О, Кир, старый ты ублюдок, выкуси. Наконец-то немного разбитых грузовиков с удачей на улице Ганса Капона.       — Потому что со мной происходит то же самое. Все эти засосы неоткуда и другие странности, — Ганс улыбается, как сумасшедший. — Мы можем засудить этих ублюдков! Только подумай, Генри, наверняка найдутся ещё другие… это легкие деньги, безбедная старость.       — Всё, что я знаю, о коллективных исках, адвокатская контора забирает себе львиную долю денег, а пострадавшим выдают по пять долларов и утешительную бумажку.       — Не все ситуации такие.       — Моя ситуация была такой.       — Генри, вы подавали в суд? — Ганс спрашивает, вдруг замолчав. — На кого?       — Лесничество, которое обязано было предотвращать такие ситуации.       — И вы… выиграли?       — Да, но как я и сказал, ничего путного не вышло.       — Слушай, «Люмон» ни какое-то захудалое лесничество, и по телику их все ненавидят, — Ганс вдруг озаряется. — Это будет огромный медиа-скандал, мы можем монетизировать наши истории, прославиться. Книги, интервью?       Генри хмыкает, качая головой.       — Они вытащат всё твоё грязное белье, разнюхают его, кинут в толпу и дадут разным уродам повод искать тебя по запаху. Я старался избежать этого в Скалице, а теперь ты предлагаешь добровольно прыгнуть в это дерьмо, когда моя жизнь только начала налаживаться?              — Ну, если под «налаживаться» ты подразумеваешь «сексуальные домогательства» на работе, то, наверно, ты прав. Как я посмел посягать на твой комфорт? Глупость.       — Ты не особо страдал такими размышлениями в Святой Маргарет.       — Святая Маргарет — это такое место, где люди добровольное соглашаются на подобное. Они при памяти и отдают отчёт своим действиям, Генри.       — Ты можешь попробовать разыграть свой план, но мне не до подобного баловства.       — Баловства? — Ганс вздёргивает бровь. — Ты сейчас так назвал борьбу с угнетающей системой?       — Борьба с угнетающей системой, не оплатит мои счета.       — И что ты просто даш им… делать с твоим телом, что им захочется? — Ганс не может поверить в услышанное. — Пока, что? До каких пределов ты разрешишь им? Потому что мне… — он тут же прикусывает язык.       Глаза Генри загораются странной смесью беспокойства.       — Ты не договорил, — Генри смотрит выжидающе.       — Это неважно, я услышал твою позицию. Мне всё понятно, — он разводит руками. — Я пытался бороться за твою безопасность, но если ты отказываешься, то ну… видимо, я попробую решить это вопрос самостоятельно.       Но Генри абсолютно не слушает его, всё это время он медленно подходил ближе и ближе, пока его рука вдруг не застыла, удерживая Ганса за локоть.       — Ганс, — его голос вкрадчивый и мягкий, но твердый.       — Да, Генри? — он пытается изобразить невозмутимость. — У тебя есть ещё какие-то вопросы?       — Что они сделали с тобой?       Вопрос очевидный и ожидаемый, учитывая, что оговорка не прошла мимо ушей Генри. Ганс должен был к этому моменту готов красиво соврать, но вместо этого у него в горле стоит ком, и он отворачивается в сторону, чтобы не дать своему соседу увидеть выступившее слезы.       — Тебе пора домой, Генри — уже поздно, — он старается убрать локоть из хватки.       — Я не уйду, пока ты не скажешь мне.       — Иначе что? — Ганс смотрит на него с вызовом. — Кто ты вообще такой? Если помог мне один раз, то теперь решил, что имеешь право строить из себя спасателя за мой счет каждый раз?       — Пожалуйста, — он шепчет тихо, и его голос что-то разбивает внутри Ганса, он не может сопротивляться больше.       Он не знает, как сказать, поэтому опускает глаза, прикусывая нижнюю губу изнутри. Генри не дурак. Он всё прекрасно понимает без слов. Его рука на секунду сжимает локоть крепче, но потом вовсе отпускает его. Генри отходит, глубоко выдыхая и облокачиваясь двумя руками о кухонную стойку.       — Если уж мы говорим откровенно, — Ганс начинает уставшим безэмоциональным голосом. — Есть ещё кое-что, что ты должен знать. Воротник моей рубашки пахнет твоим одеколоном или туалетной водой, я не особо в курсе, чем ты пользуешься, но это один и тот же запах.       Генри медленно поворачивает голову в его сторону, он явно не до конца верит сказанному.       — Ты можешь проверить сам, если хочешь, — Ганс снимает с себя рубашку и протягивает ему.       Рука берёт рубашку, но мыслями Генри в другом месте. Всё его внимание поглощено круглой гематомой на грудной клетке, после его взгляд скользит к плечу. Ганс поворачивает голову, чтобы увидеть то, что видит Генри. На плече красуется достаточно хорошо отпечатанный след от укуса. Генри откладывает рубашку в сторону и надкусывает собственную руку, чтобы остался заметный след.       Его рука немного дрожит, когда он прикладывает один оттиск к другому, но оба они видят, что они идентичны. Это зубы Генри.       — Ах ты ублюдок! — Ганс бросается на него, выплевывая с каждой фразой слюну от злости. — Это всё твоя вина! Чертов больной псих!       Генри никак не реагирует, он по-прежнему внутри своего странного состояния, где мысли крутятся в его голове очень-очень глубоко, почти не отблескивая в зрачках.       — Ты слышишь меня, вообще? — Ганс отпускает его немного, переставая трясти. — Эй, ты там, Генри?       Генри не отвечает, вместо этого он делает шаг назад и стягивает с себя свою собственную рубашку. На его грудине идентичный засос, может быть на полмиллиметра меньше в диаметре, но когда он оборачивается, то дополнительно все его плечи исцарапаны ногтями, словно по ним карабкалась стая бешеных кошек.       — Вау, — Ганс произносит тупо, потому что что ещё он должен сказать.              — Да, вау, — Генри надевает рубашку на плечи, но не застегивает.       — Твоя самая смелая идея о происходящем, — Ганс ощущает, как внутри него всё мертво. — Потому что, поверь, мою ты не захочешь услышать.       — Самое логичное, что можно предположить, — Генри тянет рычаг и лезвие гильотины слетает. — Что наши интры знают друг друга, и скорее всего очень хорошо…       — О, господи, меня сейчас стошнит, — Ганс чувствует, как его руки начинают дрожать от нервов. — Мне нужно что-то покрепче и прямо сейчас.       — Может не стоит?       — Не стоит?! — он тут же хмурится. — Тебе легко говорить это ж не тебя… Почему я? — Ганс закрывает лицо руками. — Почему вечно мне достаётся всё дерьмо!       — Зато это хороший сюжет для новостей, такая история точно понравится публике, — Генри добавляет от себя. — Как ты сказал «медиа-скандал»?       — И в такой момент ты успеваешь шутить надо мной?! — Ганс снова взрывается. — Я уверен, что моя «интра» невинная жертва обстоятельств, пока «ты»… В тихом омуте черти водятся, так говорят?              — Это моя спина между прочем пострадала больше всего. И я не веду себя, словно это конец света.       — Твоя спина, да плевать на неё. Что насчёт моей задницы? Я даже не гей! Какого черта?!       — Ты уверен?       — Что?       — Что ты не гей.       — Это было «что» в смысле «какого черта ты, вообще, спрашиваешь об этом сейчас», а не потому что я не понял вопрос, Генри, — он уходит с кухни и падает лицом прямо в декоративные подушки на диване. — Агррх.       — Я могу уволиться, — говорит Генри тихо.       — Я тоже могу уволиться. Наверно, — он переворачивается на спину и смотрит на потолок. — Черт с два мы можем уволиться, Генри. Нам придется пахать до последнего.       — Мы пока не знаем ничего наверняка. Может, стоит подойти к вопросу как ученые перед тем, как решать что-либо?       Генри по-прежнему стоит на кухне, сложив руки на груди, его рубашка расстёгнута и Ганс на секунду думает о том, был бы ли другой «он» рад видеть Генри в таком виде. Вообще, чем больше он думает о своей другой версии, которая нашла что-то в этом блеклом мужчине с простецким среднезападным говорком, тем больше ему становится его жаль. Бедняга родился без вкуса, кто мог предположить.       — И поэтому нам надо попробовать пару дней ходить на работу по отдельности, если следы продолжит появляться, то тогда дело не только в наших «интрах», а происходит что-то глобальное.       — Если дело только в нас?       — Это более благоприятный исход, на мой вкус. Менее зловещий. И у нас остается возможность решить проблему сообща между собой, не вмешивая других людей.       — Предлагаешь нам носить пояса верности? — Ганс улыбается.       — Я бы справился с ним за пять минут, — Генри пожимает плечами.       — Наши «интры» не имеют навыков из реальной жизни, — Ганс подмечает резонно, по-прежнему улыбаясь широко. — Тот Генри вовсе не начитанный автомеханик, чтобы так легко справится с замком.       — Но это жестоко.       — Да, жестоко. Представь, приходишь в себя, а ты в железных трусах? Жесть, — Он не скрывает раздражения. — Почти такая же жесть, как ты выходишь из лифта, а кто-то неплохо тебя оттрахал несколькими минутами ранее.       — Нам надо начать с моего плана.       — Хорошо. Кто первый не идёт на работу?       — Я не хочу снова идти пешком в метель, поэтому… — Генри улыбается. — Так уж и быть я побуду первым.       Ганс вскакивает на диване.       — Генри, если ты скинешься за бенз, то ты можешь ездить на работу со мной, пока не купишь собственный драндулет.       — У тебя электромобиль, Ганс.       — Неважно, ты понял суть.       — Есть вещь, которую мы должны обсудить, наверно, — Генри немного чешет лоб. — Просто, чтобы ты знал. Дело в том, что в отличие от тебя — я гей. И я подумал, что ты, наверно, захочешь об этом знать, учитывая… обстоятельства.       — Ты? — Ганс хмурится. — Без обид Генри, но с таким лицом люди не рождаются геями, — Ганс махает рукой, как будто это неважно. — Я не выбрал бы это для себя, но у меня полный порядок с принятием чужих предпочтений. Кто-то любит пино-гриджо, другие бордо, это дело вкуса.       — Тогда встретимся послезавтра и обсудим результаты?       — Ты собираешься ждать до среды, чтобы услышать все новости? Ради чего мы тогда живём напротив друг друга? — он даже не скрывает возмущения. — Мы всё обсудим, как только я вернусь завтра вечером.