Разделение

Ганс

Пиркштейн, стрип-клуб им. Святой Маргарет

      Если есть в мире место более подходящее для того, чтобы чувствовать себя счастливым, то это зарывшись как можно глубже носом в потрясающую упругую задницу девчонки по имени Тереза. Ладно, на самом деле, он не знает её имя. Тереза она или Лидия, он не запомнит всё равно — новенькие бабы появляются и исчезают из этого стрипушника, будто у них гастроли по всем штатам. Сколько их имён он должен запомнить, чтобы считаться джентльменом? Главное, что пока его лицо сжимают две прекрасные круглые половины рая, девчонка может помять несколько купюр в своих трусиках — это уже очень галантно, честно и соответствует установленному порядку вещей.       Вчера была суббота. Пьянка в субботу всегда самая суровая, потому что можно пить как не в себя. Воскресенье, один хрен, фальшивый день для фальшивого праздника. Воскресенье — оруженосец субботы. Оно берёт на себя все похмельные неприятности, защищает от работы после настоящего веселья и неплохо справляется с тем, чтобы оставаться расслабляющим и ненавязчивым днём. И всё же воскресенье никогда не пользовалось особым уважением с его стороны. Что важного может произойти в такой, по сути своей, вспомогательный и ничтожный кусок свободы? Даже у вечера пятницы сильнее характер.       Тереза улыбается мягко, усаживаясь на колени и обнимая его руками за шею. Она очень близко, и только теперь Ганс вспоминает почему внизу ему нравилось намного больше. Залетная птичка на его коленях, которая только-только поселилась в тюремной клетке вместе со Святой Маргарет, совсем точно постаралась соответствовать названию места, упуская богохульную иронию.       Лицо, которое буквально сияет, всеми красками христианской благости. Даже под безвкусным жирным макияжем, который должен каким-то образом продавать настроение секса и драйва, невозможно проглядеть девчонку, чьи родители пекли кукурузный хлеб на праздники и подбирали её на пикапе со школы, потому что дома разродилась её любимая корова. Вопрос только в том, какого черта у неё такая шикарная задница? Если Бог существует, то он несправедлив, раздавая свои дары как попало.       Кстати, о дарах. Если бы не наследство, которое ему отказались абсолютно несправедливо отдать, то он бы никогда не приполз в Богом забытый Пиркштейн, и не стал бы работать на этих фанатичных кретинов в Люмон Индастрис, и не пил бы дешевый виски, потому что не может себе теперь позволить хорошее вино из погребов своего дяди, и не вглядывался бы в лицо этой Терезы…       Есть шанс, что он уже совсем в говно, но он не может не думать о том, как они на самом то деле близки с этой девчонкой.       Вот они оба в стрипушнике: недоделанные и неидеальные, встречают начало нового дня — такого же недоделанного и бесполезного, как сам мир. В душе закрадывается что-то совсем сентиментальное, поэтому он прижимает к себе эту Терезу, как будто она его родная сестра, хоть у него никогда и не было таковой, и надеется, что ещё десять баксов за глоток мерзкого пойла в этом свинарнике, подарят ему пару минут забвения.       Спустя три часа и странный хохот раздваивающихся Терез, он нашел себя на столе, проповедуя о том, что Маргарит много и все они не очень святые. «Что значит Иисус приходил и показывал тебе свои раны, моя дорогая? Ты точно не перепутала палку с крестом?» — собственные шутки кажутся ему верхом комедии. Он мог бы вечно шутить над Богом, воздавая ему должное за все шутки, которыми он украсил жизнь Ганса.       — Дорогуша, вот ты Треза-н-на, вот ты выглядишь, как типичная девка из села, а, посмотри, может и к тебе завтра заглянет Иисус и покажет тебе кое-что из своего? Станешь святой, тебе бы пошло быть святой, ты прямо идеальная мученица, — он смеется, но образы туманных лиц становятся чуточку сложнее перед ним. — Что? Что не так? Мы в Пиркштейне тут все хотят отсосать Иисусу, в чем дело? Что за взгляды?       Вскоре чьи-то руки оказывается у него под мышками, его выпроваживают — понимает он. Но мир к этому времени уже разлетается на странные обмылки из двигающихся коротких роликов, которые никак не сбавляют свой ход. Пока его тащат он успевает под вздохи девушек освободить содержимое желудка на блестящий, лакированный подиум прямо под каблуки одной из прекрасных дев. У неё какие-то блестящие трусики и блестящие каблуки, она жестикулирует и что-то кричит, но это неважно. Ганс уже думает о том, что если бы она была Иисусом, то он бы не сомневался в том, что можно сделать с её незажившими ранами.       Руки тянут его прочь, но он снова сопротивляется.       — Нет, нет, стойте… — горло слегка шершавит от желудочного сока. — У меня есть предложение! Молю, чудесное создание, услышь мой зов и мольбу.       Девушка складывает руки на груди.       — Дай ему сказать, Майк, — она закатывает глаза, стараясь не смотреть себе под ноги.       — Отсосешь мне за пятьдесят баксов?       Девушка ничего не отвечает, вместо этого ударяет каблуком по подиуму, и таким образом воздаёт ближнему своему, что он посеял и пожал… или как там. Холодные капли падают ему прямо на лицо под вздох толпы, и Ганса снова тошнит — в этот раз себе под ноги.       Холодный асфальт намного тверже, чем задница Терезы, но тоже ничего. В голове крутятся разные мысли, но самая главная из них: «Как самолёты летают, если их так кружит?». Мысль не даёт ему покоя. Как и круговорот в голове. Он думает о тошноте, как о результате головокружения, и его начинает снова тошнить.       У него нет даже сил встать, поэтому он просто поворачивается на бок и опорожняет желудок смесью слюны, виски и каши из перемолотого арахиса.       Он не знает сколько он там лежит, может он уже давно уснул и только проснулся, или улетел на самолёте, побыл в небе с закрытыми глазами и снова вернулся в знакомую лужу. Сложно сказать. В итоге он снова в подворотне, в своём теле, наслаждается тошнотворным фейерверком алкогольной интоксикации.       Кто-то стоит над ним и неровно дышит. Мужчина одет в один только халат и пижамные одежды. Он староват, но со своим шармом: бородка, выразительные глаза, и он явно слишком помешан на своём, чтобы по-настоящему злиться на Ганса, когда тот берёт его за нижнюю часть ноги спрашивает.       — Отсосешь мне за пятьдесят баксов, папаша?       Глаза мужчины наливаются странным осознанием, он отшатывается, бьёт его ногой в живот несколько раз, словно в мире ничего страшнее не может быть, чем молодой, умный парень в расцвете своих сил, который не прочь кончить сегодня, не работая над этим процессом самостоятельно.       Наконец незнакомец оглядывается вокруг себя испуганно, и будто бы вспоминая себя, закутывается в халат и исчезает в той стороне переулка, о которой Ганс в своём состоянии может только мечтать.       — Ну и пиздуй, гомофоб ебучий! — кричит он напоследок мужику, в ответ ожидаемо ничего не следует.       С другой стороны он должен сказать спасибо этому мужику. Он так зол, что готов теперь подняться и дойти до собственного дома. И он даже сможет обойтись без халата во время своей прогулки.       Но как только ему удается перевести туловище в вертикальное положение, то всё становится так же хреново, как и было до этого. Он клянется, что больше никогда не будет так напиваться. Умирать от скуки совсем не невыносимо, а очень даже приятно — такой вывод приходит ему в голову. Главное запомнить это получше, и вспомнить об этом утром, а не в конце следующей недели сгибаясь в очередной раз пополам над мусорником в одну из прекрасных свободолюбивых суббот или дерзких вечеров пятницы.       Даже темнота за закрытыми веками умудряется кружить перед глазами, и решиться распахнуть их кажется невозможным — слишком большая роскошь для того состояния, в котором он оказался. Рядом звучат шаги: неторопливые, ровные, трезвые до холодной ясности. Ганс готов поклясться — это мужчина, и руки его спрятаны в карманах куртки. И когда он всё-таки приоткрывает глаза, первое, что видит — те самые руки в карманах выдуманной им куртки. Слишком явное совпадение, чтобы не счесть это знаком. С губ срывается улыбка — улыбка победителя. Да, он пьян, но ставка сыграла: шарик покатился по красно-чёрным клеткам и остановился именно там, где нужно.       Сил не хватает даже на то, чтобы приподнять голову, и потому взгляд упирается прямо перед собой: в карманы куртки и простые, выцветшие джинсы. От этого мужчины не пахнет ни домом, ни духами, ни сигаретами. И на секунду Ганс сомневается, что он существует. Рука тянется в сторону образа и застревает в текстурах ощутимого контакта двух человеческих тел.       — У меня есть предложение для тебя… — вечер пришел к точке, когда компромиссы могут послужить высшему благу. — Хочешь отсосу тебе за пятьдесят баксов?       Но вместо ответа ноги уходят из его поля зрения, отправляясь в сторону недостижимого пространства за спиной Ганса. Где-то там хлопает железная дверь. Чьи-то ноги спрыгивают с неудачной высокий ступеньки, мужчина целует девушку в щеку. Он слышит какие-то слова среди каши их шепота.              Серная лань, которая только что цоканьем прыгала по асфальту переулка, оказалась Терезой. Мужчина без запаха и теплыми ногами был её парнем, который, видимо, встречает её после каждой смены. На секунду Ганс задумался над тем, что паршивцу повезло в какой-то мере, если не учитывать тот факт, что его девушка народное достояние общественности. Кем надо быть, чтобы не понимать до конца во что ты ввязываешься, когда берешь такую девчонку себе в любовницы? С другой стороны, может, он так влюблен, что она просто верховодит им как дурачком. Это тоже можно понять. В любом случае всё это неважно, потому что никто из них пока не соизволил решить насущную проблему Ганса. Ему пора двигаться, пока задница не приросла к асфальту.       Голоса становятся чуточку громче.       — Мы не можем оставить его вот так валяться, — произносит мужчина.       — Ты слышал, что я тебе рассказала. Если после всего тебе всё ещё жаль его, то знаешь… — девушка замолкает, цок-цок с места на место. — Я не буду тебя останавливать, но это без меня.       — Я вызову тебе такси.       — Я еду одна. Даже не думай подсаживать мне его в машину… У меня не настолько доброе сердце, Генри.       Ганс встал наконец-то, упираясь о крышку мусорного бака только для того, чтобы мерзкая громкая хренотень сползла с грохотом вниз, почти ломая ему пальцы. Всё тело замирает, как будто кто-то поставил его тело на паузу. Он может спиной ощутить взгляд Терезы и почти слышит её тяжелый уставший выдох. И он не понимает до конца в какой момент этого вечера ему стало не поебать, что там о нём думает Тереза.       В эту же минуту на мгновение переулок озаряется светом фар, и Ганс оборачивается в сторону, где всё это время его ждала свобода и прощание с чертовым переулком. Если бы только свет не слепил бы его до боли в глазах. Ему приходится тут же отвернутся, забывая всю свою смелость и заползая внутрь себя, сдавливая очередной приступ рвоты. В его теле уже ничего нет, поэтому его выворачивает всухую. Мощные спазмы встряхивают его тело до дрожи в конечностях и темноты в глазах.       Крупноватая рука ложится ему на плечо в момент, когда он продолжает сгибаться над мусорником, выдавливая из желудка жуткие звуки и пару плевков прозрачной желчи.       — Эй, ты как?       Ещё один спазм.       — Тебе надо выпить воды тогда дело пойдет, — мужчина шуршит по карманам, но ничего особенного не происходит. — Где ты живешь? Есть кто-то, кто может приехать за тобой?       Вместо ответа Ганс поворачивается к нему наконец-то лицом, размазывая по щекам слезы и сопли. Холодные слёзы резко становятся горячими, и если вечер не был фестивалем унижения раньше, то он воистину превратился в него в эту самую минуту. Лицо кривится от боли, обиды и несправедливости. Словно весь мир сговорился против него. И дурацкий нормальный вопрос от незнакомца, который просто пытается ему вежливо помочь, нокаутирует его прямиком в истерику.       — У меня никого нет, — в горле ком, пока слёзы катятся по щекам. — Никто не придёт.       И с этими словами он плачет, как чертов ребенок, который потерял своих родителей в толпе. Если бы он увидел такого парня, как он сам, собственными глазами, то скривился бы от отвращения и добавил несколько абсолютно резких комментариев, а потом поучительно бы загнул палец, указывая на себя: «Я бы никогда до такого не опустился».       Хуй там плавал, где Иисус ходил. Человек располагает, а Бог нахуй посылает. Фортуна выебана смелыми… Всё просрано. Если есть в мире действительно адская яма с пламенем в ней, то это восточный хамам и финская сауна, в сравнении с лавообразным всепоглощающим ахуем, который Ганс именует своей жизнью.       Теперь его горло спазмирует с такой силой, что его отравленное тело просто не справляется со всем сразу. Одно дело этиловый спирт, и совсем другое нечаянно пролитая колба с ядовитыми чувствами, которые настаивались слишком долго.       Тёплая шершавая рука скользит по его щекам. Слова пробираются к нему в голову нехотя. Вторая ладонь крепко прижата к его груди, надавливая и отпуская, надавливая и отпуская, надавливая и…       — Дыши, — говорит голос сверху. — Вот так, раз и два… Вдооох, выдооох. Не спеши, дай себе время, — рука продолжает двигаться вместе с ним. — Вот так, медленно, но спокойно. Вдох, выдох.       Наконец-то что-то начинает проясняться и это что-то выглядит, как высокий крепко сложенный мужчина с голубыми глазами и копной пшеничных волос. Он молод, возможно, такого же возраста, как сам Ганс. Но тогда почему он ловит себя на мысли, что между ними прорва из непрожитых лет. Почему этот «Генри», защитник Терезы, человек с теплыми ногами, знает что-то, о чем Ганс может только догадываться.       — Как ты себя чувствуешь?       — Никак.       Мужчина улыбается и на его лице что-то озаряется, поток лучистого света, который приливает к щекам и глазам.              — Ты не сказал, где живешь, — голубые глаза рассматривают его внимательно.       — Я дойду сам, — он отталкивает руку от груди, и тут же валится назад, спотыкаясь об колёсико мусорного бака, и громко выругиваясь, когда рука касается чего-то липкого.       — Эй, слушай. Я тоже оставался по пьянке в разных местах, откуда меня люди доводили домой, — он поднимает руки, словно показывая, что он не собирается делать ничего предрассудительного. — В этом ничего такого нет. Просто немного добрососедской помощи, м?       Ганс наконец-то сдаётся, вытирая липкую ладонь о брюки, стараясь не думать о том, чем он мог её испачкать.       — Я живу в одном из этих пустующих районов для сотрудников. Знаешь, где это?       — Да, знаю, — мужчина вдруг слегка настораживается, словно вычисляя что-то в голове. — Конечно.       — Эй, не подумай ничего такого. Я не из этих, — он крутит пальцем у виска, удивляясь как ему ещё хватает сил врать в таком состоянии. — Просто, жилье там реально дешевое.              Генри напрягается ещё немного сильнее, но через минуту рука обхватывает его со спины.       — Держись за мою шею, и постарайся не отдавить ноги.