Разделение

Генри

ночная прогулка в сторону стрип-клуба, где работает Тереза

             Когда Тереза сегодня жаловалась на несносного клиента, который облевал им пол клуба, ему было смешно до коликов. Когда он по привычке вышел пешком в сторону «Святой Маргарет», чтобы встретить её после смены, то ждал даже больше подробностей. Немного баек, чтобы разбавить ночную прогулку до квартиры Терезы в другом конце города. Но когда Генри оказался в переулке за клубом сразу понял, что шутки закончились. Клиент, о котором она говорила… он узнал его. Безошибочно.       Светлые волосы, жёлтая приталенная куртка, зелёные джинсы в обтяжку, красный шарф. Генри не мог бы проглядеть этого парня, даже если бы захотел, особенно после месяцев тайных наблюдений из окна напротив.       В какой момент ты можешь подойти к незнакомому человеку и сказать ему: «Привет, я твой сосед напротив. Эй слушай, а не мог ли бы ты случайно прикупить себе шторы, потому что я вижу как ты дрочишь у себя в гостиной через окно на моей кухне и меня это дико заводит. Я не могу думать ни о чем другом и это очень отвлекает. Спасибо».       Теперь этот самый сосед валяется на асфальте перед ним.       Генри делает несколько медленных шагов, чтобы проверить, дышит ли парень. И вдруг лицо блондина буквально застывает у него перед пахом в трех сантиметрах или около того, голубые глаза косятся от алкоголя. Запах рвоты и дешевого пойла настолько отчетливый, что Генри приходится немного задержать дыхание, чтобы сдержать собственный приступ легкой тошноты.       Светлые волосы испачканы чем-то черным, на щеке засохла слюна. В какой-то момент трясущаяся рука касается бедра, и Генри застывает, словно его ударило током. У него должна быть гордость. Парень чертов пьяница, и судя по тому, что рассказал Тереза — едва ли приятный человек. Почему тогда ему так хочется, чтобы он продолжал и прикоснулся к нему даже сильнее? Что бы сказала ему Ма. Генри выпугивается про себя — он безнадежен, когда влюбляется. Всегда был. Всегда будет. Ма сказала бы ему то же самое.       А может после пожара и переезда в этом угрюмое подобие города он действительно дошел до новых пределов одиночества? В этом дело или он просто старается успокоить свою совесть?       — У меня есть предложение для тебя… — голос бормочет по-прежнему где-то между его ног. — Хочешь отсосу тебе за пятьдесят баксов?       Генри с силой отдёргивает себя прочь от парня, потому что конечно он хочет. Черт, он так хочет, что готов забыть все манеры и фразы про то, что ни в одном из случаев не стоит принимать согласие от людей в состоянии опьянения.       Пьяные люди не пьют чай, Генри. Тебе нужно оставить его в покое. Но именно сегодня ночью он больше всего мечтает о чашке чая, одного особенного сорта.       Вскоре дверь подсобки открывается. Тереза выглядит уставшей. Она слегка презрительно смотрит в сторону блондина.       — Помнишь соседа, о котором я тебе рассказывал, — Генри смотрит в сторону парня, который продолжает сидеть на асфальте, словно он ещё не успел сообразить, что его собеседник давно ушел.       — Генри, нет… — девушка сдавливает пальцами переносицу. — Ты хочешь сказать тот самый сосед?       — Да.       — В таком случае сочувствую, — она хлопает его по плечу. — Он явно гетеро, и к тому же кретин.              — Я бы не был уверен насчёт первого, но могу согласиться со вторым.       — И откуда у тебя уверенность в этом первом?       — Он мне только что предложил отсосать за деньги.       — Он это всем предлагает, не обольщайся, — Тереза смеется искренне, и Генри ей верит на слово.       — Могу я немного помечтать?       — О, Генри-Генри, моя добрая душа. Такой парень, как ты, заслуживает куда больше, чем это пустоголовое безобразие, которое едва ли можно назвать полноценным человеком.              — Ты заслуживаешь место в жизни получше, чем работу в этом… заведении.       — Что ж, видимо, каждый из нас должен научится на своих ошибках.       — Мы не можем оставить его вот так валяться, — произносит Генри задумчиво.       — Ты слышал, что я тебе рассказала, — Тереза не скрывает своего веселья, потому что Генри буквально неспособен оторвать взгляд хотя бы на секунду от этого блондина, — Если после всего тебе всё ещё жаль его, то, знаешь, я не буду тебя останавливать, но это уже без меня.       — Я вызову тебе такси.       — Я поеду одна, — она улыбается мягко, почти с жалостью, а потом толкает пальцем в его грудь. — Даже не думай подсаживать мне его в машину… У меня не настолько доброе сердце, Генри.       Когда он помогает ей сесть в такси, она легко сжимает его ладонь на прощание.       — Эй, Генри, не натвори глупостей. У меня никого нет, кроме тебя, в этом городе.       — Я просто помогу ему дойти домой, мы все равно живём в одном районе.       Тереза кивает, и вскоре автомобиль покидает переулок. Генри остается один на один со своим проклятьем, и теперь когда Терезы нет рядом, нервы начинают играть с ним плохую шутку.              

Генри

Lipy-Village, где-то между домами номер 1419 и 1412, ранее утро воскресенья

             Блядь, блядь, блядь… — проносится в мыслях, пока он тащит на себе полупьяного парня, о котором он вздыхал уже несколько месяцев подряд.       Однотипные домики выглядят особенно жутко в темное время суток. Пасти и глаза черных окон и дверей пялятся словно в душу. Почти гробовая тишина, от которой не по себе. Словно сон, из которого выдавили весь воздух. Вместо того чтобы радоваться прижатому к своему боку теплому телу, близости, о которой он так долго бредил, в голове разрастается паника.       Почему ради всего святого ты выспрашивал у него, где он живет, если вы соседи? Всё хорошо, Генри, он пьян и ничего не вспомнит. Неважно какие вопросы ты ему задавал. Ну да, надейся, что он ничего не вспомнит — это ведь так легко верить в лучшее. Это то, что у тебя всегда получалось, и посмотри, где ты застрял теперь. Слушай, он тебя не знает в лицо. Может, ты тоже такой тип человека, который не замечает окружающих вокруг себя? Почему ему можно, а тебе нельзя? Ты сильно надумываешь Генри.       — О черт, Генри, стой… — он сползает с плеча и пытается вырваться.       Он даже не успевает подумать, откуда тот знает его имя, голова тут же забита другими мыслями и беспокойством.       — Что не так? Тебе снова плохо? Тебя тошнит?       — Нет, нет. Черт, мне нужно отлить.       — До твоего дома ещё пару шагов, ты можешь потерпеть?       — Ладно, ты прав, да ты прав… этот ублюдок не обрадуется, если я обоссу его любимые розы. Хрен с ним, — он смеется и командует. — Вперед, в сторону дома!       Какого черта сейчас было, Генри? Ты не должен знать, где его дом. Он не рассказывал тебе. О боже, ты действительно планируешь всё испортить? Не забудь у него попросить отсосать тебе за помощь, чтобы наверняка.       Вскоре они оказываются внутри дома, и Генри должен признаться, что через дорогу не так хорошо виден кромешный ужас беспорядка, в котором живёт этот парень. Блондин сползает с его рук и оказывается в туалете быстрее, чем Генри успевает сделать шаг через порог. Вскоре внутри дома слышится громкий выдох счастливого облегчения.       Генри не знает, что именно он собирается делать: пройти внутрь или уйти и закрыть за собой дверь, попробовать поговорить, хотя бы узнать его имя, раз на то пошло?       Проходит ещё несколько минут в полной тишине и беспокойство разыгрывает странные фантазии, что парень упал и разбил голову о бачок унитаза или острый угол комода. Вместо этого он находит его спящим, сжавшись калачиком на грязной плитке у самого основания ножки унитаза.       Генри чешет затылок, смотрит на это зрелище и горько усмехается. Влюблённость всегда играет с людьми в самые подлые игры. Он не может оставить его свернувшимся возле унитаза, но и мысль уложить его в вонючие простыни посреди серой, захламлённой спальни кажется кощунственной.       Руки сами начинают делать то, что умеют лучше всего — заботиться. Первым делом он берётся за спальню. Сдёрнутые простыни, выброшенный мусор, собранная в стирку одежда, которая оказалась на полу, вытертая пыль, оттёртые пятна от чашек и бутылок, расставленные примерно на свои места предметы. Немного шуршания метлой и комната становится похожей на что-то более уютное. Вскоре он находит комплект постельного белья, который по-прежнему пахнет порошком.       Напротив кровати он находит две рамки с университетскими дипломами Йеля: бакалавра и магистра английской литературы. Имя выведено на белом красивым каллиграфическим почерком — Иоганн Капон.       «Сим документом удостоверяется, что Иоганн Птачек Капон из Пиркштейна успешно завершил обучение по программе магистратуры по направлению «Английская филология» и защитил магистерскую диссертацию на тему: «Образ рыцарской идентичности в среднеанглийских артурианских романах». Решением Государственной экзаменационной комиссии от присуждена квалификация магистр филологии»       Магистерский диплом датирован первым июнем этого года. Генри пытается осознать величину и смысл того, что он видит, но не может. Каким образом человек с йельской диссертацией застрял в этом богом забытом месте? И что это, черт возьми за имя «Иоганн Птачек Капон из Пиркштейна». Единственный Иоганн, о котором слышал Генри, немецкий композитор, которого им на уроках включала учительница музыки.       — Ты шутишь надо мной? — шепчет он вполголоса, повернувшись к пустой комнате. — Какого чёрта…       Генри отводит взгляд от рамок, будто обжёгся. Воздух в спальне стал гуще, чем запах пыли и дешёвого алкоголя. Он моргает несколько раз, будто проверяет, не галлюцинация ли это, а белый лист под стеклом упрямо блестит и снова бросает в лицо имя: Иоганн Птачек Капон из Пиркштейна.       Блондин — Иоганн, или как его там — тихо сопит на плитке в туалете. Генри возвращается к нему, смотрит сверху вниз и не понимает: это вообще один и тот же человек? Генри садится рядом, опираясь спиной о дверной косяк.       — Значит, сэр Иоганн Капон, — произносит он едва слышно, пробуя имя на вкус. — Не слишком по-рыцарски вы сегодня выступали в стрип-клубе.       Он прикрывает глаза рукой. Сердце колотится странно быстро, будто открытие этих дипломов ввергло его самого в какую-то пропасть. Зачем ему всё это знать? Теперь они стали только ещё дальше. Что сын автомеханика может иметь общего с человеком, у которого за плечами шесть лет дорогущего образования…       Поднимаясь, он тянет его с плиточного пола, прижимая к себе.       — Вставай, Йель, — бурчит он, даже не задумываясь, что сказал это вслух. — Хватит валяться у сортиров, сэр.       Генри чудом дотаскивает его из ванной до спальни, не ударив о дверные косяки и не уронив по дороге. Уже перед кроватью мысль уложить Капона в чистую постель в грязной уличной одежде кажется ему кощунственной. А может, это всего лишь удобное оправдание, чтобы задержаться здесь подольше.       Ему удаётся протереть влажным полотенцем лицо и убрать грязь с волос, стараясь не поддаваться соблазну задержать взгляд на обнажённой коже, горячей и гладкой под пальцами. Он не животное в конце концов.       Как только мужчина оказывается укутанный в чистое одеяло, то его тело тут же находит новую удобную позу, и парень снова превращается в сонный калач. Генри накрывает его одеялом и смотрит на лицо, расслабленное во сне.       Магистр литературы, мать твою, — думает он и невольно усмехается.       На обратном пути Генри понимает, что ничто не мешает ему напоследок перейти все оставшиеся границы дозволенного. Спустя три часа чертов дом буквально сияет. Перед уходом Генри заглядывает в комнату блондина. В его руке большой стакан с водой и записка с крупным почерком.       «Эй, привет, это Генри. Я вчера помог тебе добраться домой! Будет желание, можем выпить пива»       — Когда проснёшься и наберешь мой номер… — он кивает на рамку, — …расскажи мне, как из Йеля попадают в Ляйпа-Виладж.       Генри тихо закрывает дверь за собой.              

Генри

понедельник, спустя три месяца, собираясь на работу

      С того вечера его телефон так ни разу и не зазвонил. Хуже того, когда они наконец столкнулись, парень даже не удостоил его взглядом. Будто Генри и не существовал вовсе. Зато его мудрый сосед наконец-то додумался купить себе шторы, и это был ответ для Генри сам по себе.       Тереза была права. Она всегда права, ему пора бы уже привыкнуть. Парень явно гетеро и к тому же заносчивый кретин, и всё же когда они встречаются с ней за выпивкой в один из ноябрьских выходных, чтобы погреть кости изнутри, то Генри не может не спросить уже в сотый раз один и тот же вопрос.       — Заходил?       — Не-а, — Тереза отвечает коротко, надпивая своё пиво, спустя одну грустную минуту, она добавляет. — Слушай, ты так изводишь себя. На твоём месте я бы уже давно пошла схватила за грудки этого идиота и выбила из него все ответы.       — У меня есть ответ, просто… — Генри не знает, что он может сказать в своё оправдание. — Мне просто интересно, появляется ли он у вас.       — У меня, кстати, есть знакомая… может тебе будет интересно сходить с ней на свидание. Она немного старше, но мне кажется, что вы бы сошлись. Знаешь, у неё тоже своя история с пожарами за спиной.       — Не знаю, Тереза, каким образом я должен буду объяснить ей, почему я выбрал такую работу?       — Она не против моей работы, почему её должна смущать твоя? Попробуй дать шанс чему-то новому, ты не можешь целыми днями сидеть в своём сером доме, вылавливая тени в чужом окне.       — Ты права.       — Я знаю, это моя самая большая сила и проклятье одновременно.       — Что насчёт твоих отношений? Ты кого-то нашла?       Тереза делает ещё один хороший глоток из своей бутылки и молчит очень красноречиво. Вскоре они возвращаются к простым разговорам о жизни. Уже не в первый раз Тереза намекает, что она могла бы одолжить своего Барбоса, чтобы он скрасил одинокие будни.       — Ему мало места в квартире.       — Я не могу оставить его у себя, не в этом доме…       — Зануда.       — Когда я накоплю достаточно денег и съеду, то подарю ему все приключения, которых он заслуживает.       — Ловлю на слове, Генри.       — Всегда ловишь, Тесс.

      ***

      Когда Генри возвращается пешком домой, то ему с грустью приходится признать, что покупка машины становится необходимостью. Он справлялся неплохо большую часть лета и теплый период осени, но ноябрьские холода грозят поставить крест на его попытках сэкономить.       После того, как их дом в Скалице сгорел вместе со всем его вещами и накоплениями, отношения с деньгами стали сложным аспектом его новой реальности. Он боится прикасаться к ним, потому что всё купленное всё равно может исчезнуть в любой момент.       Единицы цифр в виртуальном пространстве кажутся ему менее уязвимыми, чем купленные на них вещи. К тому же этих единиц не так много, поскольку он по-прежнему расплачивается за больничные счета.       Отлетевший кусок перегретой древесины врезался ему в плечо с такой силой, что врачам пришлось вытягивать все осколки из него четыре часа. Он был бесполезен несколько месяцев, пока вырванный кусок плоти не зарос грубым уродливым шрамом.       Тереза помогала ему, пока ей хватало средств содержать их обоих, но потом всё стало хуже. Никто не собирался отстраивать город или выплачивать компенсации. Более того, никто даже не слышал о том, чтобы лесные пожары случались прежде в их штате с таким размахом, поэтому ни одно из жилищ не было застраховано. Их с отцом автомастерская сгорела дотла. Последние детали, которые Генри заказал для ремонта старого бьюика пришли по почте сразу после похорон, и он плакал над ними, потому что это было то единственное, что его связывало с родителями после пожара.       Когда к ним пришли зазывалы из «Люмона», то всё выглядело слишком чинно и гладко. Дурацкая корпоративная промо-реклама, красивые слова и невозможные обещания. Как можно отказаться от денег за работу, которую даже не вспомнишь, в момент жизни, когда больше нечего терять?       Тереза смогла отказаться, потому что в ней всегда было больше стержня, чем можно было бы предположить. Она умеет расставить вещи в правильном порядке, и видит многое слишком ясно и насквозь. Генри иногда кажется, что она многое умалчивает о нём самом, в попытке уберечь его чувства. Когда-то он спросит, что она думает, чтобы справиться с собой, но это случится нескоро.              Подработки в чужих автомастерских не давались ему из-за плеча. Он честно старался научить себя выполнять всю работу только одной рукой, но он справлялся медленнее остальных, поэтому в конце месяца его попросили наружу. Без страховки он не мог проверить плечо, кредит только рос, проценты капали и… к тому же он уже сильно задолжал Терезе за всю её помощь.       Поэтому когда «Люмон» предложили — он согласился. Деньги есть деньги. К тому же они не обманули его насчёт жилья. Генри несколько раз звал Терезу жить с ним и экономить деньги, которые она тратит на аренду, но всё связанное с «Люмон» вызывает в ней какой-то особенный сорт презрения.       — Я не хочу узнать в конце концов, что всё это время, пока я спала в том доме, надо мной ставили эксперименты, — Тереза поджимает губы, поправляя черный лифчик с тесьмой, который успел надавить за долгий вечер. — Ты говоришь, что я заслуживаю работу лучше. В таком случае, не будь лицемером, Генри, и повторяй самому себе эту фразу почаще. Потому что ты точно так же продаешь своё тело, но в отличие от меня даже не знаешь, что с ним делают.       Генри слышал по телевизору что-то похожее на слова Терезы. Все эти долгие дебаты об этичности подобной процедуры. Но он не заметил, чтобы хоть какая-то дамочка из ящика пришла к нему домой с микрофоном и спросила: «Почему вы согласились работать на «Люмон»? Мы можем вам как-то помочь? Хотите услышать наш план, как сделать мир справедливым местом, в котором всем отлично живется?».       Нет, этого не происходит. Чудес не существует, поэтому он продолжает упорно заниматься тем, что ему сейчас нужнее всего — учится забывать.       Забывать обгорелые трупы друзей и знакомых. Забывать, как глупо погибла Бьянка. Не от огня, но потому что какой-то парень решил ограбить кассу в кафе, когда началась неразбериха из-за смога. Забывать о том, какая по-настоящему спокойная жизнь его ждала бы в Скалице, если бы не поджог леса, если бы не сухая трава, если бы не солнечная жаркая погода, если бы не ветер… Забывать о том, как выглядят перед ним испачканные в крови бордовые кусочки дерева, сложенные в железный почкообразный медицинский лоток.       Забыть о том, как он перешел по кладбищу несколько шагов, держа Терезу за руку, с похорон собственных родителей на похороны её близких. Как до этого в церкви десятки гробов были выстроены ровными рядами, и ни у одной семьи не было шанса попрощаться с близкими так, как они этого действительно заслуживали.       Забыть экскаваторный ковш, в котором лежали трупы домашних животных. Забыть молчаливые лица чиновников, которые приехали только для того, чтобы развести руками.       Мер, который добродушно похлопал его по раненной спине, когда Генри вернулся на пепелище города вместе с пожарниками перед тем, как невзначай рассказать ему, что его семья погибла.       Забыть переезд. Забыть бессонные ночи, пропитанные золой и кровью. Забыть парня, который живёт в доме напротив.       Забыть, что после всех этих ужасов, Бог способен приберечь для него что-то большее, чем очередную трагедию.