Разделение

Генри

      вечер четверга, после работы

      Прошло два дня — на редкость тихих, если судить по их с Гансом рабочим будням. Стоило им разойтись, как все следы недавнего — усталость, странные ощущения, случайные отметины больше не появлялись. Ганс сиял от счастья, и это ли не главное?       Сам Генри в тот день, когда вернулся домой после их длинного разговора, не мог сказать о себе то же самое. Ему хотелось то ли рвать на себе волосы, то ли смеяться от того, как дико и криво сбылась его мечта.       Если бы любовником Ганса оказался другой человек, то он бы прорыл землю носом, снося весь «Люмон». Лишь по той простой причине, что Ганс доверился ему достаточно, чтобы рассказать о произошедшем. Маленький секрет. Единственный осколок интимности, который существует между ними.       Если копнуть ещё глубже и быть честным, то Генри качался на волнах самого чистого блаженства. Где-то внутри него жил маленький надоедливый голосок, полный восторга и несбыточных надежд, который шептал ему самые прекрасные, романтичные вещи на свете. Что Ганс — его судьба. Что он с ним связан. Что они обречены находить друг друга, как бы там ни было. Что где-то в глубине души Ганса было спрятано для него: чувство и взаимность, для которых нужны были просто другие обстоятельства. Что оголенные до самой своей сути, не скованные никаким знанием о себе или мире, они были созданы только для одного — любить друг друга.       Засыпая ночью всеми силами он старался не давать этим мыслям поглощать его, потому что реальность оставалась совсем иной.       Когда же он бодрствует, то завидует той своей версии. Ценит ли тот парень всё, что имеет? Любит ли он Ганса так же сильно? Специально ли они оставили метки, чтобы сказать настоящим Гансу и Генри что-то? Или же они не думали вовсе о последствиях? Вопросы, ответы на которые им не суждено узнать.

***

      Когда он выходит с работы в четверг, то сомнений никаких — это произошло снова.       Ганс сидит на капоте своей машины, когда он замечает Генри, то его лицо сияет одной из этих озорных ухмылок, которые заставляют его глаза светиться ярче. Когда они оказываются ближе, то Генри убеждается в том, что несмотря ни на что настроение у Ганса явно хорошее. Не то, что бы Генри сам чувствовал себя намного хуже. Секс — это секс. После него стресса в теле намного меньше.       — Чертовы ублюдки отыгрались за все два дня, — Ганс улыбается ещё шире, подтягивая к себе за куртку Генри и принюхиваясь к запаху его одеколона у шеи, а потом к воротнику своей рубашки. — Да, мой дорогой, это был точно ты.       Генри замирает, чувствуя, как к щекам приливает предательское тепло. Он отворачивается на миг, будто изучает асфальт у своих ног.       — Рожа у тебя, будто тебя в тёплом молоке купали весь день, — Ганс весело бьёт его по плечу кулаком, а потом поворачивает голову на бок, слегка щурясь. — Я вижу теперь, откуда это нежелание что-то менять.       — Как ты себя чувствуешь? — Генри спрашивает о главном.       — О, ты не хочешь знать, — Ганс улыбается той усталой улыбкой, которая появляется, когда абсурд уже выше сил для настоящего раздражения.       — Но всё же в порядке? В смысле, у тебя ничего не болит или…       — М-м, Генри, переживаешь за свои боевые подвиги, я погляжу? — но он быстро опускает шутку и отвечает серьезно. — Я дошел до машины; это было не самое веселое занятие и мой мат должно быть слышали люди на другом конце парковки, но как видишь… я сумел.       — Мне жаль, Ганс. Но по крайней мере, мы точно знаем, что это… только между нами. Уже что-то?       Ганс окидывает его легким насмешливым взглядом с ног до головы.       — Остается придумать, что с этим делать, — Ганс проводит рукой по волосам. — Но об этом я буду думать точно не сегодня. Сегодня я собираюсь хорошенько выспаться. Если я лягу спать, как можно раньше, то день не успеет стать ещё хуже. А завтра будет другой день и другой Ганс, проблема останется на его совести.       — Тогда пойдем? — Генри протягивает руку.       — Генри, ты же умеешь водить? — Ганс не спешит принимать руку помощи.       — Еще бы спросил, умею ли я дышать, — Генри закатывает глаза.       — Отлично, ты везешь нас домой.       — Я не могу отвезти тебя домой на капоте.       Ганс кивает головой, соглашаясь, но не шевелится.       — Дай мне пять минут, — он отвечает, протирая лицо двумя ладонями, словно пытаясь взбодриться.       — Мне отнести тебя на руках в салон? — Генри дразнит.       — Стой, ты можешь? — Ганс смотрит на него и светится, словно кто-то вручил ему букет из котят. — Ты серьезно можешь это сделать?       — Я дотащил тебя домой однажды.       — Я не был настолько пьян и ты не нес меня на руках… — Ганс хмурится. — Не нес же?       — Ну, ты висел мертвым весом на моём плече, — Генри чешет подбородок, припоминая детали того вечера. — Честно говоря, пару раз я думал плюнуть на всё и перекинуть тебя через плечо как мешок. Но учитывая, что тебя постоянно тошнило, я отказался от этой идеи.       — Главный ответ здесь, что ты можешь, — Ганс смотрит на него. — Открой пассажирское сидение и закинь меня на него так быстро, как сумеешь.       — Ты собираешься мне рассказать в чем дело после того, как я это сделаю?       — Ни за что.

      Генри

      воскресенье, гостиная Генри

      Пятница не обернулась ничем особенным. Это был обычный рабочий день, который продлился свои несколько секунд между входом и выходом из лифта. Что немного удивило Генри, потому что Ганс выглядел сегодня абсолютно великолепно: в рубашке романтического кроя с объемными рукавами и аккуратной песочной жилеткой в цвет хорошо скроенных классических брюк. Как другой Генри сумел устоять?       Ганс был красивым. Может, слишком красивым для такого, как Генри. Он догадывался ещё в те первые дни, когда следил за ним из окна своей кухни, что они друг другу не ровня. Но сегодня вечером слушая на всю громкость музыку, возвращаясь с работы вместе — ему кажется, что он мог ошибаться. Ганс, несмотря на длинное аристократическое имя и запутанные взаимоотношения со своей богатой семьей, был жизнерадостным, веселым парнем с добрым сердцем и заносчивыми манерами.       Даже если Генри не за чем надеяться на романтические отношения, то в ином случае у него будет друг, с которым он может расслабиться и чувствовать себя живым человеком. Быть простым молодым парнем, у которого вся жизнь впереди. Только рядом с Гансом ему удается прикоснуться к той версии себя, которая была… до всего.

      ***

      Размышление о теориях и планах ни минуты не прекращались. К воскресенью они были уже на стадии экспериментов, а не только гипотез. И то, что предложил Ганс было за пределами любого здравого смысла.       — Повтори ещё раз, что ты сказал, потому что это не… — Генри поднимается, стряхивая с себя крошки от кальцоне, подальше от рук Ганса, которые уже тянулись, чтобы его удержать на месте.       — Это потрясающая идея.       — Это самая дурацкая идея, о которой я только слышал!       — Генри, — он смотрит на него большими голубыми глазами, невинно моргая. — Это всего лишь что-то вроде помахать рукой: «Привет, мы всё знаем, прикольно, да? Две команды, тут и там»       — Это можно сделать иначе, а не то, о чем ты говоришь… — Генри жмёт на переносицу, стараясь выдавить из головы образ в своей голове, пока в его штанах не стало слишком тесно.       — Слушай, засосы должны быть поставлены так, чтобы они точно поняли от кого они.       — Это какой-то способ затащить меня в постель, потому что тебе интересно поэкспериментировать со своей ориентацией?       — Что? — Ганс замыкается на этой мысли, словно зависшая программа. — Кто-то так делает? Ищет друга гея, чтобы поэкспериментировать на нём? — Ганс морщится, словно сама идея заставляет его переосмыслить какой-то ранее неизвестный аспект жизни. — Генри, я бы ни за что не стал портить нашу дружбу ради очевидных открытий. Окей, допустим тебе не нравится моё место на теле. Тогда предложи своё.       — Между пальцев ног.       — Ха-ха, очень смешно.       — Слушай, это плохая идея, — Генри выдыхает. — Если они решат, что мы вместе и в этой реальности, что это происходит вне пределов работы. То… что их остановит? Ты предлагаешь дать им благословение, Ганс!       — Окей, ты меня раскусил! — Ганс надувает губы, а потом улыбается. — Мне просто интересно узнать, как они поступят. Мне любопытно. Теперь, когда я знаю, что это всего лишь ты. Теперь когда это не какая-то жуткая вещь, а всего лишь парочка влюбленных, то мы можем разобраться в этом всём без спешки.       — Если ты не собираешься это останавливать, то тебе придется жить с последствиями происходящего, — Генри смотрит на него внимательно. — Ты же понимаешь это, Ганс? Понимаешь ведь?       — Я всё равно так или иначе брошу эту работу весной, — Ганс вдруг становится серьёзнее, опуская руки и выдыхая. — Твой Генри навсегда потеряет моего Ганса. Это ведь смерть для них, когда ты больше не приходишь в «Люмон»? Они перестают существовать в таком случае, — Ганс прикусывает щеку. — И я подумал об этом ещё в четверг. Ну, знаешь, про то, что мы сделали с ними… — он кривится, словно от боли. — Я пожалел, потому что это было жестоко. Представь, ты любишь кого-то, а потом он резко исчезает бесследно, а потом оказывается, что ты тоже исчезал. И мы сделали это с тобой, Генри.       — Ты преувеличиваешь. Менеджер наверняка сказал остальным работникам причины отгула. Они знали, что всё хорошо.       — Да, но… Как им знать, что это не ложь? — Ганс смотрит на него странным взглядом, а потом махает рукой. — Это неважно. Важно то, что когда в четверг они переспали, то я был рад. «Они скучали» — моя первая мысль, — Ганс подкладывает ногу под себя. — Я был рад за них. И за себя, потому что у этого теперь есть объяснение. Но я хочу узнать, действительно ли они любят друг друга, Генри. Мне нужно это знать, — он проглатывает ком. — Потому что если это правда, то я не стану ничего менять.       — Ганс, ты не можешь рисковать своей настоящей жизнью, жертвовать собой ради того, что даже нельзя назвать настоящим, — Генри старается звучать как можно мягче.       — Примерно так же можно сказать о писательстве. Видишь, Генри, именно этим у меня получается заниматься лучше всего — жертвовать собой ради того, что даже нельзя назвать настоящим.       — Не уходи в философию, ты знаешь, что я хочу сказать, — Генри хмурится. — Ты можешь завести отношения в этом мире. Те, которые ты будешь помнить.       — Тут ты не прав, дорогой мой друг, — он улыбается грустно. — Отношения мне не светят в любом случае. Моя семья уже выбрала мне невесту. Я не могу отказаться. У меня ничего нет своего, я полностью завишу от них.       — Стой, медленнее.       — Я не принадлежу себе ни в одной из жизней, — Ганс выдыхает. — Пусть хотя бы какая-то моя версия получит часть своего счастья, — Ганс смотрит на него устало. — Поэтому Генри, пожалуйста, ставь этот чертов засос и дело с концом.       — И все же ответь мне, чем плохи рубашки одного цвета? Кольца? Запонки? Что угодно, Ганс, — Генри почти умоляет. — Тысячи вариантов на любой вкус, которые невозможно будет списать на простое совпадение.       Ганс смотрит на него как на дурака.       И действительно, почему Генри упорствует? Может это его единственный шанс. Да, он не выберется из ситуации без стояка, но и Ганс тоже. Почему он всегда должен поступать правильно, если он может сделать то, что хочет.       — Хорошо, — Генри произносит слишком сбитым глухим тоном. — Как скажешь. Я сделаю это.       — Заодно проверим все эти штуки насчёт того, что влияет сильнее — гормоны или восприятие. Я читал, что в парах люди со временем подстраиваются друг под друга.       — Ты выбрал одну из самых эрогенных зон на своём теле, я думаю результат немного очевиден. С гормонами или без.       — С одной стороны, — Ганс улыбается снисходительно. — С другой стороны, мы не так хорошо знакомы и я едва могу представить тебя в таком контексте, поэтому шанс маловат…       — И ты всё равно пришел к такому решению? — Генри старается не копать глубоко. — Ты ненормальный.       Когда через несколько минут, состоящих из бессмысленных разговоров, Генри всё-таки опускается на колени перед ним, Ганс сидит на диване, красный до ушей, но слишком упрямый, чтобы отказаться от своей затеи. Бёдра блондина сжаты, словно он юная леди на самом пороге своего пубертата.       Генри сначала рассуждал о том, чтобы сказать вслух что-то совсем невинное вроде: «Ганс, раздвинь свои ноги для меня», но побоялся того, на что способна эта фраза. Вместо этого он осторожно проводит ладонью от лодыжки к колену, давая привыкнуть Гансу к прикосновениям и тому, как они ощущаются. Давая понять, что в них нет ничего особенного — это та же кожа, тот же способ, что и с девушками.       «И всё-таки я подрабатываю другом геем для экспериментов» - думает он про себя.       Ноги Ганса постепенно поддаются, и Генри вдруг вторит вторгнувшемуся порыву, осторожно целуя его у колена, в качестве похвалы за послушание. Он почти сразу же жалеет, но сверху раздается — короткое, сдавленное «ах», от которого всё внутри самого Генри тянет от желания. Он сдерживается и собирает остатки выдержки. После первого поцелуя остальные крохотные прикосновения губами в той же области воспринимаются Гансом спокойнее, и Генри принимает решение действовать чуточку смелее. Рука поднимается выше, аккуратно надавливая, отводя колено в сторону.       Вторая рука замирает у лодыжки, согревая её вокруг теплом ладони, но не больше. Правая рука лежит на левом колене, нежно поглаживая. Наконец-то у Генри выходит оказаться между ног. Ганс ёрзает на диване, и Генри приходится держать себя в руках, чтобы не сорваться — не наброситься прямо сейчас ртом на полностью вставший член перед собой, истекший до той степени, когда на белье виднеется темное от влаги пятно.       Ему труднее, чем он мог себе представить. В голове почти кружится от того, что всё это происходит с ним на самом деле. Перед ним тёплая нежная кожа, которую Ганс сам решил отдать ему на растерзание и впридачу ко всему пальцы блондина теперь словно сами собой нежно закапываются в волосы Генри. Он не сможет спокойно смотреть на Ганса, зная, что он оставил след там под слоями одежды. Он будет сходить с ума и ревновать к самому себе, и тот второй сойдёт с ума с той же силой, если они хоть немного похожи.       Он наконец-то прикасается губами к чувствительной кожи, и Ганс дрожит под ним, сжимая крепче волосы. Язык проходится по внутренней стороне бедра, и Генри крепко удерживает Ганса на месте, когда тот вздрагивает под ним.              — Генри, ах… — он чертыхается. — Что бы ты там не делал, не смей останавливаться.       От этой фразы всё внутри в полную силу пламенеет от невыносимого, крепкого и требующего возбуждения. Следующие пять минут проходят, как одно мгновение: он пробует, мнёт, кусает, лижет, целует кожу на его бедре под стоны и дрожь Ганса. Вскоре блондин доходит до той стадии, когда тело ищет разрядку само по себе. Он опускает собственную руку ниже, но Генри не позволяет ему коснуться себя, держа за запястье, и наконец-то оставляет засос. Бордовое облако и крохотные точечки крови, притянутые к поверхности, как небольшое созвездие. Напоследок он оставляет нежный поцелуй сверху, как печать, и встречается наконец-то взглядом с Гансом.        Тот слишком прекрасен, чтобы держать его в своих руках. Бледные щёки залиты жарким румянцем, грудная клетка вздымается тяжелыми волнами, нежные океаны глаз залиты густыми чернилами почти до самых краёв. Его взгляд переполнен какой-то особенной прекрасной тоской, словно облик святого. В этом взгляде всё: стыд, желание, страх, ярость на самого себя. Он стиснут между этими силами, но одна — самая честная, самая телесная — побеждает. И он уже не может, не в силах отказаться от Генри.       Генри, склоняется перед ним на коленях, дышит ровнее, чем чувствует. Он скользит губами ниже, задевая не то бедро, не то край боксёров, но так осторожно, что это скорее намёк, чем прикосновение. Его взгляд скользит вверх — прямой, услужливый, боготворящий: «Я сделаю всё, что ты прикажешь»       Пальцы Ганса, до этого вплетённые в волосы Генри, дрожат, но потом становятся смелее. Он очерчивает контуры его лица — скулу, щеку, задерживается на губах. Кончики пальцев замирают на этой мягкой линии, и Генри целует их. Слишком медленно. Слишком чувственно. Он знает, что такой поцелуй похож на признание, но он уже не в состоянии сражаться с собой.       — Генри… — выдыхает Ганс, и пальцы соскальзывают ниже, к подбородку. Он мягко тянет его лицо ближе, к себе. В его голосе — неверие, но и мольба. — Это то, чего ты хочешь?       — Я сделаю только то, о чём ты попросишь, — отвечает Генри.       Но глаза, голос, сама дрожь дыхания принадлежат человеку, который не способен ручаться за себя и все надежды Генри теперь зависят от благосклонности другого, пока весь его облик кричит: «Если ты откажешь — от меня ничего не останется».       Ганс смачивает пересохшие губы. Прикрывает глаза, как будто боится неизбежности собственного выбора. Веки дрожат. Дыхание перехватывает. И тогда он кивает. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно. Генри опускается ниже и касается губами внутренней части бедра, упираясь носом в теплую кожу, прижимаясь щекой к его теплу, словно он никогда не знал его прежде. Россыпь нежных поцелуев, после которых Генри на мгновение поднимает взгляд, будто спрашивая разрешения ещё раз. Ганс откликается телом, приподнимая бёдра, — самый ясный ответ из возможных.       Руки Генри ложатся на его талию, крепко, уверенно. Он склоняется и целует его прямо через ткань белья, ощущая жар, напряжение, вкус. Ганс глухо стонет, прикусывает губу, его пальцы снова находят волосы Генри и уже не отпускают.       — Ганс… — шепчет он, глотая воздух, как будто каждое слово отрывает от него часть сил. — Ганс…       Генри скользит языком по линии резинки боксёров, задерживаясь, чуть прикусывает зубами ткань, стягивая её вниз. В этот момент их взгляды снова встречаются. Генри медленно накрывает его губами там, где напряжение давно стало болью. Он делает это так, будто клянётся в верности. Нежно, но с голодом, срывая стоны, которые Ганс уже не в состоянии сдерживать. Блондин запрокидывает голову, выдыхает громче, чем хотел, и вцепляется пальцами в плечи Генри. Чужое тело отдаётся ему полностью, без остатка.       Генри растворяется в движениях, пульсе, которые они создают двигаясь друг другу навстречу. Всё вокруг исчезает: комната, тени, стены, сам воздух. Есть только вкус, жар, дрожь под ладонями и тяжёлое дыхание Ганса. Он вбирает его в себя, как единственную правду, словно всё, чем он жил до этого, было подготовкой к этому мгновению. Он прижимается плотнее, жаднее, не оставляя ни сантиметра без внимания. Его горло расслабляется, губы двигаются ритмично, язык ловит каждую унцию веса и оттенок вкуса. Он старается изо всех сил — так, как будто от этого зависит его жизнь, само право на его существование.       «Я здесь, я твой, я сделаю всё».       Ганс уже не контролирует себя. Его пальцы путаются в волосах, тянут, отпускают, снова находят. Веки дрожат, и через какое-то время сквозь прикушенные губы прорывается всхлип. Слёзы собираются на ресницах — не от боли, от переизбытка эмоций. От того, что он вдруг не может вместить всё внутри себя. Генри старался его предупредить, что это одна из идей, которые приводит к подобным ситуациям, но теперь пути назад нет. Они обречены перейти вместе все прочерченные границы.       — Генри… чёрт… Генри… — его голос срывается, уходит в глухой хрип, затем в почти крик.       Слова становятся путаным потоком: обрывками фраз и сорванных вдохов. Генри отвечает только одним: он старается. Старается всей душой, всем телом. Каждый его вдох, каждый ритм движения. Он чувствует, как всё сжимается, как Ганс дрожит, как неотвратимо надвигается момент, и ещё сильнее старается удержать его в этом, подарить всё, что только может.       Ганс уже не в силах сдерживаться. Его голос становится громче, слова разлетаются бессвязно:       — Генри… да… Господи… я… чёрт… я не… да… да… да.       Генри прижимает нос плотнее к его паху и его собственный выдох больше похоже на агрессивный рык, чем стон удовольствия. Пальцы врезаются в бёдра, сжимая податливое тело настолько крепко, что останутся следы. Ганс стонет над ним, словно от того насколько громкими и сорванными выйдут стоны, зависит его жизнь. Он не отводит взгляда, не отпускает ни на миг, и в тот момент ему кажется, что он — единственное, что удерживает Ганса в этом мире.       Член во рту начинает расширяться и подёргиваться, продолжительно изливаясь густым семенем прямо в горло, и Генри едва успевает выпустить его обратно в рот, чтобы успеть слизать солоноватый вкус, о котором так долго бредил по ночам.       Мир постепенно возвращается в свои привычные очертания — тяжёлое дыхание, дрожь в мышцах, пульсирующее эхо удовольствия в каждом нерве. Ганс медленно оседает назад, ещё несколько секунд будто не находя опоры, а затем хрипло выдыхает. Его пальцы скользят к лицу Генри, приглаживая прилипшие к вискам влажные локоны.       — Ты понимаешь кто кому должен пятьдесят баксов? — проговаривает он слабо улыбаясь.       Генри вытирает губы, усмехаясь милой шутке, но не зная, как ему ответить. Но ему и не нужно. Настроение Ганса меняется, словно осознание теперь нависает над ним слишком ясно. Он прикрывает глаза, зажмуриваясь. Его пальцы всё ещё рассеяно очерчивают лицо, и Генри старается прижаться к ним, пытается не верить в то, что сейчас произойдет. Они всё испортили. Он всё испортил…       — Всё хорошо, Ганс? — он шепчет почти на грани слышимости, но Ганс только рассеяно опускает руки и Генри возвращает теплые ладони к своим щекам. — Поговори со мной, не молчи…       — Полагаю, что в конце концов наши гормональные системы имеют больший вес, чем предпочтения… — он отдёргивает руку обратно.       Генри чувствует, как его голова сама собой опускается. Он всё ещё возбужден, его язык испачкан чужой спермой, он стоит на коленях посреди своей собственной гостиной, после того, как он отдал всё, что мог отдать, выполнил каждую просьбу… он действительно заслужил это? Прямой отказ, даже без попытки пощадить его чувства?       — Рад, что ты сумел поэкспериментировать вдосталь, — бросает Генри, с трудом выпрямляясь и вытирая ладонью губы. — Но даже если твои предпочтения не позволяют тебе, ты все равно должен поставить засос на моём бедре.       — Что? — он моргает и добавляет слишком громко. — Я уже сказал, что это не было экспериментом!       — Если это не эксперимент, тогда оставь метку такую же. Сегодня.       Ганс смеётся — коротко и зло.       — Иначе это плохо кончится. Мой «интра» увидит метку только на тебе. Он решит, что у тебя есть любовник в реальной жизни. Он не воспримет это мягко.       — Хорошая уловка, Генри. Очень изящно. «Поставь мне засос, иначе твоя альтернативная версия обидится». А потом что? Моя очередь давится твоим членом?       — Какая, к чёрту, уловка? — Генри дергает подбородком. — Ты сам меня уговаривал. Ты предложил. Я сделал, как ты хотел. Теперь твоя очередь.       — Я уговаривал? Уговаривал?! — Ганс вскидывает бровь. — Одна отметка, а не чертов фестиваль глубокой глотки, Генри.       — О, не начинай. Ты сам этого хотел! — Генри готов придушить его собственными руками. — И полквартала могут подтвердить, что ты не особо мучился в процессе. — Генри уходит на кухню и возвращается с мотком бумажных полотенец, кидая их в грудь Ганса. — Просто теперь, когда надо сделать что-то самому, ты струсил и пытаешься сделать из меня дурака.       Ганс щурится, на лице — прежняя защитная ухмылка.       — Я передумал, так бывает! В этом нет ничего такого. Но твои фразы в стиле «Моя интра обидится» — это даже не смешно. Просто способ затащить меня в постель второй раз, потому что признайся — ты запал на меня в тот вечер.       — Ты уже был в моей постели, — сухо бросает Генри. — Только что. И это ты тянул меня за волосы, помнишь? И поверь ты не хочешь, чтобы припоминал тебе твои интонации. А теперь — слушай. Мне абсолютно плевать на всю ситуацию там в «Люмоне», я уже говорил тебе. Но если ты уйдёшь без метки — ничем хорошим для тебя не закончится.       — Выходит ты опасен по своей сути, — отрезает Ганс, глядя в сторону окна. —Тогда я беру свои слова обратно. Всё, что я сказал. Я просто найду способ избавиться от тебя в «Люмоне». Сделаю запрос, чтобы мою интру перевили как можно дальше от тебя!       — Опасен? — Генри вскипает. — Я?! Ты сел на мой диван и сказал: «Поставь мне засос между ног, чтобы они точно поняли». Ты давил на жалость своими «весной меня женят», ты играл бедного мальчика, которому «тоже тяжело». Ты ныл, как тебе важно узнать «любят ли они друг друга», — он делает шаг ближе. — А теперь, когда это обернулось последствиями, о которых я тебя предупреждал, ты пытаешься винить всех, кроме себя? Это то, как ты справляешься с ситуациями?       — Лучше расскажи, где ты научился таким трюкам, Генри. Это врожденный талант или тебе пришлось набраться опыта?       — Тереза была права, — продолжает Генри тихо и холодно. — Ты просто идиот. Я должен был её послушать. Тащить тебя из подворотни и вымазываться в твоём дерьме было худшей идеей из возможных.       — Закончили? — глухо спрашивает он.       — Держи слово до конца, Ганс.       — Хватит, — после паузы говорит Ганс. — Я и так… — он осекается, губы дергаются. — Я ухожу.       Блондин подхватывает брошенный моток полотенец. Вытирается тщательно, почти придирчиво. Потом, не глядя на Генри, он идёт в ванную. Возвращаясь, подбирает с пола рубашку.       Когда входная дверь закрывается, за неимением лучшего Генри уходит в ванную, стягивая с себя одним рывком брюки и боксеры. Несмотря ни на что он думает о языке Ганса, о том какой на вкус его рот. Как вязко и сладко ощущался бы жар между их спутанными языками, и с какой силой он мог бы сжать его шею, волосы, тонкую талию. Как было бы приятно целовать его, пока он не начнет терять сознание от нехватки воздуха.       Рука скользит и скользит, язык Ганса в его фантазиях становится всё горячее и горячее, как и ощущение внизу живота. Он пытается соединить всё вместе: ощущения и фантазии, пока всё не превращается в тяжелый, давящий, раскалённый металлический шар, что перекатывается от лобка к самой головке члена, и наконец-то срывается каплями спермы.       Он смотрит на своё отражение и ему хочется разбить зеркало.