Инерция поломки

Клэр открыла дверь только под утро. Она не смотрела на Габриэля, который так и просидел всю ночь на полу, прислонившись к косяку. Она перешагнула через его вытянутые ноги и прошла на кухню. Её движения были медленными, как у человека, восстанавливающегося после тяжелой болезни. Габриэль поднялся, разминая затекшие мышцы, и последовал за ней на расстоянии. Он не пытался заговорить. Он просто сел на свое обычное место, глядя, как она наливает себе воду. — Ты сказал, что не будешь защищаться, — произнесла Клэр, стоя спиной к нему. — Это очень удобная позиция, Габриэль. Быть мучеником так же лестно, как быть богом. — Я не мученик, Клэр. Мученики страдают за веру. Я страдаю за факты. Она обернулась. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд стал пугающе ясным. В нем больше не было той истерики, которая взорвала её два дня назад. — Хорошо. Тогда давай установим правила этого чистилища. Если ты действительно хочешь «нести это рядом», то забудь о метафизике. Мне не нужен философ. Мне нужен тот, кто будет смотреть на меня и помнить, что он сделал, не отводя глаз. Ты сможешь это? Сможешь жить с человеком, который никогда не скажет тебе «всё хорошо»? — Я уже так живу, — ответил он. — Разница лишь в том, что теперь я перестал ждать, когда это закончится. Питер вошел в кухню, переводя взгляд с одного на другого. Он почувствовал перемену в воздухе. Это больше не было напряжение перед бурей — это был холодный, ровный штиль после катастрофы. — Посылка из Огайо, — тихо сказал Питер, кладя на стол небольшой сверток. — От сестры Марты Миллер. Габриэль посмотрел на коробку, но не прикоснулся к ней. Он перевел взгляд на Клэр. — Открой ты, — попросил он. — Пусть теперь всё проходит через твои руки. Если ты считаешь, что я не должен этого касаться — я не прикоснусь. Клэр медленно подошла к столу. Она понимала, что Габриэль отдает ей власть над своим искуплением. Он добровольно ставил себя в зависимость от её воли. Она вскрыла упаковку. Внутри лежали старые карманные часы на цепочке — тяжелые, серебряные, с треснувшей эмалью на циферблате. — Это часы её отца, — прочитала Клэр по вложенной записке. — Она пишет, что они не ходят с 1945 года. «Если тот человек действительно чинит вещи, пусть вернет им голос». Клэр взяла часы. Они были холодными. Она посмотрела на Габриэля — он ждал её вердикта. В эту секунду она поняла: она может запретить ему. Может сказать: «Нет, ты не достоин прикасаться к чужой памяти». И это раздавит его окончательно. Но вместо этого она протянула их ему. — Чини, — сказала она. — Но не ради Бога. И не ради Автора. А потому что это единственное, что ты умеешь делать, не разрушая. Габриэль взял часы. Его пальцы на мгновение коснулись её пальцев — холодная кожа к холодной коже. Электрического разряда не случилось, но оба почувствовали эту связь: общую цепь, которую невозможно разорвать. — Я починю, — пообещал он. — И еще одно, — добавила Клэр, уже уходя к дверям. — Перестань спать на полу у моей двери. Это раздражает. Если ты хочешь быть рядом — просто будь на кухне утром. Этого достаточно. Когда она ушла, Габриэль долго смотрел на серебряный корпус в своей руке. Питер подошел к нему и положил руку на плечо. — Это и есть свобода воли, Габриэль? — спросил он с легкой грустью. — Да, — ответил Габриэль. — Свобода выбрать свою цепь. Он вернулся в мастерскую. За окном начинался новый день в Вермонте — серый, морозный и бесконечный. Но теперь в тишине дома, помимо тиканья сорока восьми часов, слышался еще один звук: тихий шум жизни людей, которые согласились быть несчастными вместе. И, возможно, для Автора это была самая сложная и честная страница во всей книге.