Инерция поломки

Габриэль сидел в мастерской. На его столе под ярким светом лампы лежал метроном Дэвида Миллера. Старое дерево, поцарапанный маятник, заклинившая пружина. Для обычного мастера это была работа на полчаса. Для Габриэля это была операция на открытом сердце. Он не использовал свои способности. Он мог бы просто «понять» механизм, взглянув на него, мог бы заставить молекулы металла встать на место силой мысли. Но он запретил себе это. Он работал только руками. Каждый раз, когда пинцет соскальзывал, он вспоминал Марту Миллер. Каждый раз, когда нужно было очистить деталь от ржавчины, он представлял себе руки Дэвида, которые когда-то настраивали этот прибор. Габриэль не просто чинил вещь — он пытался выкупить право на этот звук. Стук метронома должен был заполнить пустоту в доме Марты, и Габриэль работал так, словно от этого зависел его следующий вдох. Тем временем на кухне Питер и Клэр сидели за остывшим чаем. Между ними висело тяжелое облако недосказанности. — Мы ведь никогда отсюда не уедем, верно? — тихо спросила Клэр, глядя на темный проем двери, ведущий в мастерскую. Питер поднял на неё усталые глаза. — Ты о чем? — О нас с тобой, Питер. Мы превратили этот дом в монастырь, а себя — в надзирателей. Я поймала себя на мысли, что планирую закупку продуктов на месяц вперед, будто мы собираемся прожить здесь вечность. Ты чинишь крышу, я читаю книги... и мы оба ждем, когда он закончит очередные часы. — Мы не надзиратели, Клэр. Мы единственные, кто может быть рядом с ним, не пытаясь его убить или использовать. — В этом-то и ловушка, — Клэр горько усмехнулась. — Мы стали его заложниками не меньше, чем он нашим. Мы привязали свою жизнь к его искуплению. Моя жизнь в Техасе, твоя жизнь в Нью-Йорке... всё это кажется сном. Теперь наша реальность — это Габриэль Грей и его чувство вины. Ты не боишься, что мы просто тратим свои жизни на то, чтобы один убийца чувствовал себя чуть менее чудовищем? Питер долго молчал, перебирая пальцами край скатерти. — Иногда боюсь. Но потом я вспоминаю, на что он способен, если его оставить одного. И вспоминаю, кем он может стать, если мы доведем это до конца. Клэр, если мы уйдем, он либо сорвется, либо покончит с собой. И в обоих случаях мы проиграем. — Мы уже проиграли, Питер, — она подалась вперед. — Мы превратились в декорации к его драме. Тебе не кажется странным, что мы обсуждаем его «прогресс» чаще, чем собственные желания? Мы — два самых могущественных существа на планете, и мы сидим в глуши Вермонта, сторожа одного часовщика. Это ведь тоже своего рода безумие. Психологи бы сказали, что у нас созависимость с объектом нашей травмы. — Пусть говорят, — отрезал Питер. — Они не видели того, что видели мы. Они не знают, что такое — держать в руках судьбу человека, который может уничтожить мир. В этот момент из мастерской донесся звук. Тук. Тук. Тук. Тук. Ритмичный, четкий, неумолимый. Габриэль вышел из комнаты. Он выглядел так, будто пробежал марафон. Его лицо было мокрым от пота, руки дрожали, но в глазах светилось что-то, чего Клэр не видела раньше. Это не была гордость. Это было облегчение человека, который смог передать сообщение через границу смерти. — Он работает, — сказал Габриэль. — Ритм... он правильный. Сорок ударов в минуту. Как сердце в покое. Он поставил метроном на стол. Маятник качался из стороны в сторону, отсчитывая секунды их новой, странной жизни. — Я отправлю его завтра утром, — добавил он. — И... там в коробке был еще один адрес. В письме. Марта написала, что у её сестры в Огайо тоже есть кое-что сломанное. Клэр посмотрела на метроном, потом на Габриэля, потом на Питера. Она поняла, что её слова о «заложниках» были правдой, но эта правда больше не имела значения. Они все трое были встроены в этот механизм, как шестеренки в часы. — Значит, завтра мы снова идем на почту, — сказала она, вставая и убирая пустые чашки. — А потом Питер починит забор, я дочитаю «Воздушных змеев», а ты... ты начнешь следующую работу. Габриэль кивнул. Он сел за стол и начал слушать метроном. Тук. Тук. Тук. — Это хороший звук, — прошептал он. — Он перекрывает тишину. Клэр посмотрела на Питера и увидела в его глазах смирение. Они были связаны этой музыкой искупления — хрупкой, монотонной и бесконечной. И, возможно, в этом и заключался их единственный настоящий сюжет. Не спасать мир, а просто... держать ритм.