Инерция поломки

Габриэль долго молчал, глядя на то место на столе, куда только что пришелся удар её ладони. Когда он заговорил, его голос был лишен привычного резонанса; он звучал глухо, как будто слова пробивались сквозь толщу песка. — Религия говорит, что ад — это очень горячее место, — произнес он, почти не шевеля губами. — Костры, сера, вечное пламя. Люди всегда были склонны к театральности. Но я провел там достаточно времени, Клэр. И я выяснил, что ад — это либо место абсолютного одиночества, либо место очень странное. Как сейчас. Он медленно поднял глаза, и в них отразилась та самая пустота, которую он принес с собой с улиц Нью-Йорка ментальной тюрьмы. — Посмотри на нас. Разве это не странно? Я окружен двумя людьми, которые тратят свои жизни, пытаясь спасти своего заклятого врага. И не спорь со мной, — он мягко остановил её движением руки, когда она открыла рот. — Ты тоже это делаешь. Прямо сейчас. Если бы ты не пыталась, ты бы не стояла здесь. Ты бы не искала слов. Ты бы не выворачивала себя наизнанку, пытаясь объяснить мне мою собственную ничтожность. Ты пытаешься спасти во мне то, чего, возможно, никогда и не существовало. Габриэль судорожно вздохнул, и его лицо исказилось от внезапной вспышки боли — не физической, а той, что жжет изнутри, когда правда становится слишком острой. — И мне мучительно больно от этого, Клэр. Мне больно, что ты делаешь это не по своей воле. Что ты заложница этой жалости, которую ты не просила. Ты ненавидишь меня за то, что жалеешь, и я… — он запнулся, — я бы отдал всё, чтобы облегчить тебе задачу. Я хотел бы, чтобы ты только ненавидела меня. Чистая, ясная ненависть — это подарок. Это просто. Если бы ты видела во мне только монстра, ты была бы свободна. Но я здесь, и я человек, и это — твоё проклятие. Клэр смотрела на него, и её лицо внезапно дрогнуло. Напряжение последних лет, страх подсобки, прыжок с вышки, эти бесконечные дни в Вермонте — всё это сжалось в одну точку и взорвалось. Она коротко, надрывно рассмеялась. Звук был резким, почти истеричным, он разрезал тишину кухни, как бритва. Но в следующую секунду смех перешел в рыдание. Она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись от беззвучных слез. Это был смех от абсурдности их существования и слезы от того, что он был прав. Он был чертовски прав: её жалость была её тюрьмой. Габриэль не шевелился. Он не смел подойти к ней, не смел коснуться её. Он просто сидел и смотрел, как рушится последняя стена между ними, понимая, что в этом странном аду они теперь заперты втроем, и ключей от него нет ни у кого.