Инерция поломки

Клэр стояла у окна, наблюдая, как фигура Питера растворяется в синих сумерках вермонтского леса. Тишина, воцарившаяся на кухне после его ухода, была не мирной — она была давящей, почти осязаемой. — Ты назвал его надзирателем, — произнесла она, не оборачиваясь. Голос её звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Красивое слово. Удобное. Если он тюремщик, то ты — жертва обстоятельств. Это снимает массу вопросов, не так ли? Габриэль молчал. Он сидел, уставившись в одну точку на деревянной столешнице, и его пальцы едва заметно подрагивали. — Но я ведь помню ту ночь в Нью-Йорке, — Клэр наконец повернулась к нему, прислонившись спиной к подоконнику. — Сразу после карнавала. Я пришла к нему на кухню, всё еще чувствуя ветер в ушах после своего прыжка. Я была в ярости. Я была готова проклясть его за то, что он вытащил тебя из той ментальной тюрьмы. Она сделала паузу, всматриваясь в бледное лицо Габриэля. — И когда он сказал мне — почти шепотом, ожидая, что я его возненавижу — что ты спас Эмму... что ты спас всех этих людей на площади... Знаешь, что я почувствовала? Почти ничего. Я удивилась гораздо меньше, чем ожидала. У меня не возникло когнитивного диссонанса, Габриэль. Я просто посмотрела на него и поддразнила его тем, что ты «всегда был уникальным». Габриэль вскинул голову. В его глазах отразилось неподдельное смятение. Это слово — «уникальный» — в этой кухне, спустя столько времени, прозвучало как эхо из другой жизни. — Почему? — хрипло спросил он. — Потому что я помню подсобку, — отрезала Клэр. — Я помню тебя там. Все видели маньяка, но я видела кого-то, кто мучительно завидовал моей способности быть живой. Я видела человека, который запутался в собственных шестеренках. И Питер это видел тоже. Ты говоришь, он твой надзиратель? Нет. Он тот, кто добровольно разделил с тобой камеру, чтобы ты не сошел с ума от собственного отражения. Он — святой, Габриэль. И тебе страшно это признать, потому что перед святым нельзя оправдаться «природой зверя». Она подошла ближе, и теперь её взгляд был направлен прямо в его зрачки. — Ты сам пришел к Паркману. Ты испугался того, что показал тебе Хиро. Той горы трупов и одиночества. Ты думал, что если отдашь способности, то монстр исчезнет. Ты хотел снова стать Габриэлем Греем, который чинит часы. Но Мэтт запер тебя в кошмаре, который предсказал Хиро. И как бы тебе ни было тяжело — ты благодарен им всем. Хиро за то, что напугал. Мэтту за то, что запер. И Питеру за то, что пришел за тобой. Габриэль судорожно вздохнул. Воспоминание о Чарли — о том единственном моменте, когда он использовал свой дар, чтобы исцелить, а не забрать — всплыло на поверхность с мучительной ясностью. — Я мог бы быть другим, — прошептал он. — Я всегда мог использовать это во благо. Это сделало бы меня по-настоящему особенным. Не сильным, а... уникальным. — Но ты испугался этого больше, чем жажды, — закончила за него Клэр. — А теперь ты здесь. И Питер здесь. Хватит называть его надзирателем только потому, что тебе больно смотреть на его милосердие. Он не держит тебя на цепи. Он просто единственный, кто верит, что за Сайларом всегда стоял человек, который ждал, когда его позовут по имени. Клэр отвернулась и направилась к лестнице, оставив его одного. Габриэль остался сидеть в темноте, слушая, как тикают старые часы на стене — звук, который он когда-то понимал лучше, чем биение собственного сердца.