Инерция поломки

— Надзиратель? — Питер произнес это слово так, будто оно имело физический вкус, горький и металлический. Он медленно встал из-за стола. Это не было движением героя, готового к прыжку; это было движение человека, у которого под кожей натянулись струны, готовые лопнуть. Его обычно мягкое лицо сейчас казалось высеченным из камня, а в глазах, которые Клэр привыкла считать убежищем, вспыхнул холодный, яростный огонь. — Надзиратель, Габриэль? — повторил он, делая шаг к нему. — Это всё, что ты вынес из тех лет? Это всё, что ты увидел в том, что я сделал? Габриэль не шелохнулся. Он продолжал смотреть в свою пустую тарелку, но его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. — Я не строил стены, — голос Питера дрожал от сдерживаемого гнева. — Я был там, с тобой, в каждой гребаной секунде этой пустоты! Я мог уйти. Я мог оставить тебя там гнить в твоем собственном безумии, пока твое тело пускало корни в камере Паркмана. Но я остался. Я сидел на этой пыльной мостовой рядом с тобой, когда ты не мог даже вспомнить свое имя. Я по крупицам собирал твое сознание, как разбитые часы, которые ты так любишь. Питер резко развернулся к Клэр, и она невольно сделала шаг назад. Таким она его не знала. — И ты, Клэр! Ты называешь это «связью, в которой нет места другим»? Ты думаешь, мне нравится этот груз? Ты думаешь, я мечтал провести лучшие годы своей жизни, убеждая убийцу в том, что он имеет право на вдох и выдох? Он снова ударил взглядом по Габриэлю. — Если я надзиратель, то где мой ключ? Где мои выходные? Где та дверь, в которую я могу выйти и перестать чувствовать твой страх, твою вечную, сосущую пустоту, которая пытается сожрать всё, чего я касаюсь? Я не надзиратель. Я — твой костыль. Я твоя совесть, которую ты сам себе ампутировал, и теперь заставляешь меня болеть вместо тебя! Габриэль наконец поднял голову. В его взгляде не было вины — там было то самое пугающее понимание, которое всегда делало их диалоги «фанфиком для взрослых». — Именно поэтому ты и надзиратель, Питер, — тихо сказал он. — Потому что ты не можешь уйти. Ты приковал себя ко мне той же цепью, которой приковал меня. Ты злишься, потому что понимаешь: твое милосердие — это тоже форма контроля. Ты не дал мне искупиться. Ты просто заставил меня жить с осознанием того, что я никогда не буду прощен. Габриэль встал, и теперь они стояли лицом к лицу — два человека, которые знали друг о друге слишком много, чтобы продолжать притворяться обычными людьми. — Тебе не нравится это слово, потому что оно лишает твой поступок нимба, — продолжал Габриэль, и в его голосе прорезалась та самая старая, опасная проницательность. — Но посмотри на нас. Мы в Вермонте. В глуши. Прячемся. Если это не тюремный двор, тогда что это? Питер замахнулся, его кулак сжался, но он остановился в паре сантиметров от лица Габриэля. Воздух между ними задрожал от невыплеснутой энергии. — Я хотел, чтобы ты стал человеком, — прошептал Питер, и в этом шепоте было больше боли, чем в крике. — А ты всё еще пытаешься превратить мою любовь в инструмент пытки. Клэр смотрела на них и понимала: они сейчас не в Вермонте. Они всё еще там, на той пустой улице, запертые в бесконечном споре о том, кто из них больше виноват в том, что они оба живы.