Инерция поломки

Ужин проходил в той оглушительной тишине, которую Питер считал «миром», а Клэр — «капитуляцией». Габриэль ел медленно, почти механически, словно каждый глоток пищи был для него упражнением по удержанию себя в человеческой форме. Клэр смотрела на них двоих. На Питера, который подкладывал Габриэлю хлеб, и на Габриэля, который принимал этот жест с едва заметным кивком. В её груди закипало что-то холодное и острое. — Вы ведь там были целую вечность, да? — внезапно спросила она, отодвигая тарелку. — В той ментальной тюрьме Мэтта. Питер поднял глаза, его взгляд был мягким, но в нем промелькнула настороженность: — Клэр, мы уже говорили об этом. Для внешнего мира прошли часы. Для нас… — Я знаю, сколько прошло для вас, — перебила она. — Я видела, как ты на него смотришь, когда вы вышли. Ты смотрел на него не как на пойманного зверя. Ты смотрел на него так, будто вы вместе вернулись с войны, о которой больше никто не имеет права знать. Габриэль замер, его вилка едва слышно звякнула о фарфор. Он не поднимал глаз, но Клэр видела, как напряглись жилы на его шее. — Пять лет, Клэр, — тихо сказал Габриэль. — В пустом городе, где не было ничего, кроме кирпичных стен и его голоса. — И ты был рад ему, — это не был вопрос. Она буквально выплюнула эти слова. — Ты сидел там, в своем аду, и когда он пришел, ты улыбался. Я видела это в твоих глазах, когда Мэтт вышвырнул вас обратно. Ты был счастлив, что он пришел за тобой. Питер положил руку на стол, пытаясь поймать взгляд племянницы. — Клэр, это было необходимо. Чтобы сломать его стену, мне нужно было… — Стать его единственным миром? — Клэр горько усмехнулась. — Ты понимаешь, что ты сделал, Питер? Ты не просто спас его. Ты создал между вами связь, в которой мне нет места. В которой вообще никому нет места. Вы двое — как два обломка кораблекрушения, которые так долго держались друг за друга в темноте, что теперь не знают, как плыть по отдельности. Она встала, нависая над столом. Её голос дрожал от сдерживаемого гнева и той самой «литературной» растерянности, которую она ощущала всё сильнее. — В комиксах, которые я читала, герой побеждает злодея и возвращается к семье. А ты… ты притащил злодея в семью, потому что он — единственный, кто понимает твою жертву. Вы оба стали «другими». И я смотрю на вас и не понимаю: кто из вас больше нуждается в спасении? Тот, кто убивал, или тот, кто решил, что имеет право полюбить убийцу за то, что тот просто перестал резать людей? Габриэль медленно поднял на неё взгляд. В нем не было ярости. Только глубокая, бесконечная усталость человека, который знает, что он — пятно на чистом холсте. — Ты права, Клэр, — его голос был ровным, как кардиограмма покойника. — Мы с ним делим секрет, который отравляет всё вокруг. Но не думай, что это близость. Это… круговая порука. Он не может дать мне умереть, потому что тогда его пять лет в той пустоте окажутся бессмысленными. А я не могу уйти, потому что вне его взгляда я снова стану тем, кто слышит тиканье в твоей голове. Клэр побледнела и отшатнулась. — Ты всё еще слышишь его? — Каждый раз, когда ты дышишь, — прошептал Габриэль. — Но теперь у меня есть голос Питера, который звучит громче. Это и есть мой ад, Клэр. И Питер — мой единственный надзиратель. Питер молчал. Он смотрел на свои руки, понимая, что Клэр только что озвучила правду, которую он прятал даже от самого себя: спасая Габриэля, он навсегда отрезал себя от тех, кого любил. Он стал соучастником тишины.