Инерция поломки

Дождь все-таки начался. Он монотонно барабанил по железному козырьку мотеля, создавая белый шум, который обычно помогал Сайлару уснуть. Но сегодня это не работало. Питер сидел у окна, пытаясь сосредоточиться на книге, которую нашел в холле, но его взгляд то и дело возвращался к Сайлару. Тот снова возился с деталями приемника, но его движения стали резкими, почти грубыми. — Ты называешь меня Габриэлем, — внезапно произнес Сайлар, не оборачиваясь. Это не было вопросом. Это было обвинением. Питер отложил книгу. — Ты сам просил об этом в Нью-Йорке. Сказал, что Сайлар — это имя того, кем ты больше не хочешь быть. Сайлар резко бросил пинцет на стол. Звук был тонким и неприятным. Он медленно повернулся к Питеру, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный свет, от которого у Питера всегда холодело внутри. — Я думал, что убил Габриэля Майкла Грея давным-давно, — Сайлар подался вперед, его голос стал низким, вибрирующим. — В тот день, когда я впервые увидел, как работают чужие часы… и как работает чужая голова. Габриэль был слабым. Он был никем. Тихим часовщиком, который дрожал от каждого шороха и мечтал быть «особенным». Сайлар… Сайлар не дрожал. У Сайлара не было совести. У убийцы собственной матери нет места для сострадания. Питер открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Сайлар перебил его взмахом руки. — Но потом появился ты. В той чертовой стене. Ты три года копался в моих обломках, Питер. Ты не просто искал выход — ты искал в этом пепле что-то живое. И ты вытащил его. Ты вытащил Габриэля, которого я похоронил под горой трупов. Сайлар встал и начал мерить шагами тесную комнату. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты вернул мне совесть. Ты вернул мне способность чувствовать каждый разрез, который я когда-либо сделал. Сайлар мог спать спокойно, потому что для него люди были просто сломанными механизмами. Но Габриэль… Габриэль помнит их имена. Габриэль слышит их крики. Ты вытащил его наружу, чтобы мне было больнее? Это была твоя месть? Питер смотрел на него, и внутри него что-то надломилось. Он видел перед собой не врага и даже не напарника. Он видел бездну, наполненную чистой, нефильтрованной болью. И в этот момент его собственное милосердие показалось ему непосильной ношей. Он не был готов к этому разговору. Не сегодня. Не после месяца в бегах. — Я… я не могу сейчас это обсуждать, — Питер резко встал. Его голос дрожал. — Ты обвиняешь меня в том, что я вернул тебе человечность? Извини, Габриэль, но я не буду за это извиняться. Но и слушать это… у меня больше нет сил. Питер схватил куртку и, не глядя на Сайлара, почти выбежал из номера, громко хлопнув дверью. Ему нужно было дышать. Ему нужно было почувствовать настоящий дождь, а не тяжесть чужого раскаяния.