Это как бой

Просыпается Кацуки из-за шевеления в собственных руках, и ему требуется пара секунд на то, чтобы сориентироваться и понять, что происходит. Обстоятельства крайне необычные, если выражаться до заебения мягко. Какого хрена у него в руках вообще что-то – предположительно все же кто-то – шевелится? Что за хуйня происходит? Но никакого ощущения тревоги, ярости или желания что-нибудь повзрывать, на удивление, не возникает, инстинкты продолжают себе посапывать, не призывая тут же бросится в битву, а вскоре их догоняет и его полуспящий мозг, который, к счастью, все еще отлично может соображать. Так что он довольно быстро вспоминает события прошедшего дня и осознает, кто именно ворочается у него в руках. А, ну да. Конечно же, это гребаный Деку. Чьего еще отсутствующего мозга и отбитого наглухо инстинкта самосохранения хватило бы на то, чтобы своим копошением вырвать из сна Кацуки? Хотя, стоит отдать ему должное, он все же явно пытается осторожно выбраться из рук, не разбудив. Ну, с последним пунктом точно проебался. Легкое раздражение все же приходит. Чего этому тупому задроту спокойно не спится, а? Недовольно приоткрыв один глаз, Кацуки бросает взгляд на электронные часы и осознает, что даже по его меркам ранних подъемов еще глубокая гребаная ночь. Так все же. Какого хрена-то? – Прекрати ворочаться и спи, задрот, – бурчит он недовольно, пытаясь прижать барахтающееся тело к себе покрепче и этим усмирить. Реакцией на это оно на секунду застывает, а затем слышится виноватый полушепот: – Прости. Я не хотел будить тебя. В ответ Кацуки хмыкает. Очевидно, блядь. – Ну, с этим ты проебался, – произносит он уже вслух куда менее злобно, чем мог бы и планировал, виня в этом свою сонливость. – А теперь заткнись уже наконец и продолжай спать. – Но, Каччан, мне нужно вернуться к себе. Переодеться, а еще взять конспекты, и… – продолжает бухтеть этот раздражающий задрот вместо того, чтобы хоть раз прислушаться и, бля, заткнуться нахрен, как ему и было сказано. Хотя когда это он вообще умел прислушиваться и молчать? Иногда кажется, что даже во имя спасения собственной жизни Деку не сможет держать свой рот захлопнутым и перестать бормотать себе постоянно что-нибудь под нос. Вообще-то, это доказано и на практике – сколько раз ему за этот вечный бубнеж в худшие их дни прилетало от разъяренного Кацуки, но даже такие случаи не научили вовремя затыкаться. Тогда с чего бы ему вдруг научиться этому сейчас? Вспоминать о тех днях – точно не лучший вариант, на языке тут же появляется знакомая горечь, поэтому он быстро от этих мыслей отмахивается. Без того за последние годы стал слишком много о том времени думать, переосмысляя свои поступки. То есть, свой мудачизм и идиотизм. Так что Кацуки, который с радостью бы отрубился и продолжил досыпать те несколько часов, которые у него еще есть, чуть взрыкивает зло и выплевывает, ощущая нарастающее раздражение: – И тебе обязательно нужно делать это в три ебучих часа ночи, Деку? – Просто… Пока все спят и не увидят, что я был у тебя… – сбивчиво бормочет задрот, принимаясь оправдываться, и этих слов оказывается достаточно, чтобы вся сонливость Кацуки тут же улетучилась, когда его будто в прорубь со всей мощи швыряет. Можно было бы заподозрить подъеб со стороны Двумордого, если бы не тот факт, что этот счастливый ублюдок сейчас мирно себе спит, в отличие от Кацуки, который с радостью делал бы тоже самое. Но – спасибо ебучему Деку – как-то не срастается. Ему вдруг отчетливо вспоминается весь вчерашний день, в течении которого тупой задрот упрямо его игнорировал, пока наконец сам не заявился в комнату Кацуки для разговора, который в итоге обратился чем-то куда более приятным, чем любые гребаные разговоры. Поэтому он автоматически решил, будто проблема позади, и перестал запариваться на этот счет. Посчитал, что, может, Деку просто нужно было подумать над тем, готов ли он продолжать с Кацуки все, случившееся во время тренировки, потому и морозился весь день или что еще там за хрень творится в его задротской, слишком много думающей голове. Иногда почти хочется, чтобы эта голова и впрямь была потупее. Может, тогда идиотских загонов стало бы меньше. В любом случае, это больше не казалось важным, раз уж Деку тоже хочет Кацуки, что продемонстрировал лучшим образом, а потом еще и согласился остаться на ночь у него. По итогу они пришли к общему знаменателю, а на остальное уже поебать, разве нет? Похоже, что нет. Потому что теперь задрот фактически заявляет, что причина, по которой он решил подняться в три гребаных ночи и свалить к себе – в том, чтобы никто не догадался, что между ним и Кацуки что-то есть. Не заметил позорного ботанского шествия в свою спальню и не сделал правильные выводы. Вообще-то, это должно быть облегчением. Хоть ему и поебать, что там о нем думают всякие статисты, но терпеть комментарии и подколы на эту тему в свой адрес перспектива так себе. Как минимум те тупицы, которые отрастили себе яйца в достаточной степени для того, чтобы называть себя его друзьями, уж точно от ехидных ремарок не удержатся. Поэтому, раз Деку не хочет, чтобы другие знали – ну и хорошо. Отлично даже. Меньше проблем для Кацуки. Но дело в том, что это, вообще, совсем не похоже на задрота. Если дело касается чего-то глобального, секретного и серьезного – вроде сокрытия тайны Один за всех, например, – то Деку отлично умеет держать язык за зубами, когда надо, но в остальном он не фанат лжи, вообще отвратительный врун и точно не из тех, кто будет скрывать отношения с кем-то от своих друзей. За исключением того, что прямо сейчас как раз намерен это скрыть. Возможно, потому на самом деле и морозился вчера весь день: чтобы никто случайно ни о чем не догадался, ничего не срастил, и лишь вечером отыскал в себе достаточно хваленой храбрости того, кто замахивается на звание нового будущего Символа мира, чтобы прокрался в комнату Кацуки, когда другие не увидят. Ну вот и какого хрена? В чем ебаная проблема этого задрота?! Или… Проблема в самом Кацуки? Он – настолько плохая кандидатура для всей этой темы с ярлыками про отношения, что всегда честный Деку предпочтет лгать своим друзьям? Или, может, задрот рассказал об их совместном прошлом, а теперь думает, что те буду осуждать или пытаться его спасать? Возможно, Кацуки со своим взрывным характером и таким себе умением говорить действительно важные вещи словами через рот, даже без упоминания всех своих прошлых проебов настолько уебищный мудак, что отношений с ним можно только стыдиться и скрывать его, как какую-то грязную тайну? Блядь. Как же бесит-то, а! Вообще-то, сам Кацуки вот не собирался нихрена скрывать. Да, и бегать с транспарантом «Я теперь сосусь с Деку, завидуйте», конечно, не собирался тоже – хотя часть его почему-то хотела бы ткнуть такой транспарант под нос какому-нибудь Двумордому. Но и намеренно прятаться что-либо не планировал тоже, и поебать на любые уебские комментарии, которые эти придурки будут вбрасывать. Пусть вбрасывают, если смелости хватит. Пусть завидуют. Пусть идут нахрен. Кто бы мог подумать, что в результате из них двоих, именно Деку окажется тем, что захочет все скрыть и будет тайком красться к себе в комнату посреди ночи ради этого? Хотя есть еще вероятность, что он просто не считает это в принципе чем-то важным достаточно для того, чтобы об этом говорить… Черт возьми! Какого хера Кацуки вообще так запаривается из-за этого и столько об этом думает?! – Хочешь валить – вали, – наконец бросает он грубо и злобно – или пытается так – выпуская Деку из объятий и переворачиваясь на другой бок. – Только побыстрее. Я хочу доспать то, что еще могу. За исключением того, что никакого намека на сонливость больше уже не ощущает и почти уверен, что уснуть опять у него не получится. Остается надеяться на то, что хотя бы прозвучать так грубо и злобно, как хотелось, у Кацуки получилось, потому что ощущает он себя скорее болезненно, уязвимо и ненавидит это. Как ни пытается вытеснить яростью – получается плохо. Но тупому задроту ни о чем из этого не нужно знать. – Каччан… – пытается Деку, звуча одновременно виновато и непонимающе, а его рука осторожно опускается на плечо Кацуки, которым тот тут же дергает, сбрасывая хватку, и, не поворачиваясь, продолжая пялиться в стену, зло выплевывает: – Побыстрее – и потише. Я здесь спать пытаюсь, тупой задрот. Нет, Кацуки не дуется. Он ведь уже упоминал, что определению не умеет дуться, да? Слишком крут для этого! А идиотский Деку может делать все, что только пожелает. Может валить к себе в комнату посреди ночи, может скрывать происходящее между ними от всего ебаного мира, может хоть стойку на ушах практиковать – только где-нибудь подальше от комнаты Кацуки и от его сна. Увы, похоже, уж проебанного. Но все-таки. Он не может сейчас видеть Деку, упрямо сверля взглядом стену и стискивая челюсти до скрипа, способного, кажется, спровоцировать лавину где-нибудь за тысячи миль отсюда, и даже так почти физически ощущает, как тот колеблется несколько секунд прежде, чем наконец соскользнуть с кровати. Вскоре до крепко зажмурившегося, притворяющегося уже отрубиться Кацуки доносится тихий скрип осторожно открывающейся и закрывающейся двери. Отвратительный звук. На языке у него почему-то ощущается привкус желчи, а на внутренности что-то болезненно давит.

***

Конечно, до привычного времени подъема, уснуть ему больше не удается. Тупой бесячий Деку.

***

Стоит ли удивляться, что поднимается Кацуки не выспавшийся, разъяренный и готовый взорвать первую же рожу, которая попадется ему на глаза? То, что все-таки не делает этого, он считает проявлением титанического терпения со своей стороны. Утром, когда они впервые пересекаются в гостиной, с несколькими статистами на фоне, то этот идиотский задрот, по крайней мере, на этот раз не принимается морозиться и игнорировать. Зато притворяется, будто ничего особенного не произошло. Самое отвратительное – что у него даже неплохо это выходит Привычное… – Доброе утро, Каччан! – звучит вполне естественно, а выдают разве что немного покрасневшие щеки, чуть более высокий, чем привычно, тембр голоса и тот факт, что в какой-то момент, не выдержав, он все-таки отводит от Кацуки взгляд. Ха. А он все-таки недооценил способности ботаника на поприще наглого вранья. Учитывая склонность задрота краснеть, заикаться и смущаться по поводу и без, все это вполне привычные реакции с его стороны, которые можно списать на что угодно. Даже на то, что он нашел какую-нибудь новую лимитированную коллекционную фигурку со Всемогущим, а теперь смущен тем, насколько радостно на это отреагировал. Из чего можно сделать вывод, что по его меркам Кацуки – это как лимитированная коллекционная фигурка со Всемогущим. Ну охренительно просто. Ебать какое счастье и честь. Когда в ответ на это невинное доброе-утро-Каччан из ладоней начинают вырываться крохотные взрывы, ему приходится сжать их крепче вместе с челюстями. Злобно взрыкнув, он резко отворачивается и сам начинает притворяться, будто никакого Деку рядом вообще нет. А то не уверен, что сможет сдержаться и не устроить с ним драку прямо в общежитии. Айзава будет не в восторге, если они разрушат это место к хренам. Со стороны Кацуки такое поведение, конечно же, тоже никого не удивляет и подозрений не вызывает, но немного уязвленный и обиженный взгляд тупого задрота, на которого даже не смотрит, все равно ощущается нутром. Да как этот ботанский уебок смеет вообще? Это кто еще здесь должен уязвляться и обижаться?! Он злобно ставит на то, что долго Деку в любом случае не продержится и скоро расколется – может, по части вранья этот бесячий задрот немного и прокачался, но вряд ли настолько, чтобы суметь продолжительное время отыгрывать этот свой гребаный непрошенный театр. Увы, оказывается неправ. Притворяться, будто ничего особенного не случилось и вести себя с Кацуки почти также, как и обычно, ему удается настолько хорошо, что можно было бы даже задуматься – а вдруг и права ничего не было и все это только какой-то безумный и, к сожалению, все-таки замечательный сон? Но он уверен в собственной памяти и собственных мозгах, точно знает, что именно вчера произошло. Да и Деку, хоть и оказался до раздражающего хорош в притворстве, все-таки краснеет и отворачивается каждый раз, когда они пересекаются взглядами, и этим, может, не выдает себя в глазах остальных тупых и слепых статистов. Зато выдает в глазах немного злорадствующего из-за таких реакций Кацуки. Правда, злорадствовать получается так себе, учитывая, что это – единственные проявления, которые в тупом задроте улавливаются, а в остальном кажется, будто для него и впрямь нихрена особенного не произошло. Или, может быть, это как сокрытие тайны Один за всех настолько прокачало навык Деку по части лжи? Так или иначе, Кацуки в любом случае ловит себя на том, что внутри него опять просыпаются сомнения и страх, только сильнее раскаляющие злость. Еще вчера, когда засыпал с Деку в своих руках, ткнувшись носом ему в макушку, он думал, что теперь многое станет не только лучше, потому что сосаться с ним точно оказалось очень круто, но и во многом проще. Например, легче будет смотреть на то, как тупой задрот любезничает со всеми остальными статистками, точно зная, что на самом деле тот с ним, с Кацуки. А им не светит нихрена. Пусть теперь лебезят, сколько хотят, ха. Еще до того, как осознал, что у него к Деку есть что-то куда большее, чем дружеское, он уже все чаще выхватывал те моменты, когда испытывает необоснованную злость, видя его, улыбающегося, смеющегося, расслабленно болтающего в окружении тех, кто не сам Кацуки. Тогда еще не понимая, какого хрена это вообще значит. Почему так сильно бесит. Откуда такое мощно желание повзрывать все липнушие к тупому задроту рожи. Потом, конечно, понял, хоть и возненавидел это. Пусть Кацуки и отказывается даже мысленно произносить то отвратительное слово, которое начинается на «р», а заканчивается на «евность», но готов по крайней мере признать, что оно к нему относится. Мысль о том, как однажды Деку объявит, что теперь встречается с Двумордым, или с Круглолицей, или еще с кем-то из статистов, вызвала у него тошноту настолько сильную, что хотелось и впрямь пойти проблеваться. Но теперь-то все иначе. Теоретически. Сейчас, когда они вместе – должно же стать проще, да?

***

Очень быстро Кацуки к собственному раздражению выясняет… …проще нихрена не становится.

***

Может, в каком-то смысле становится даже сложнее.

***

Потому что, учитывая странную скрытность Деку, между ними, кажется, все не настолько определенно, как ему казалось еще вчера вечером. Более того, похоже, стало даже еще неопределеннее, чем было раньше. Еще пару дней назад хотя бы можно было точно сказать, что они друзья. А теперь-то что? Как их вообще называть? Нахрен ярлыки, конечно… Но, может, не так уж и нахрен. Потому что хоть какое-то определение все-таки не помешало бы. Единственное, в чем Кацуки уверен безоговорочно, так это в том, что тупой задрот точно не будет ни с кем сосаться у него за спиной. Может, он и пытается, по каким-либо своим убогим задротским причинам, скрыть происходящее между ними, но все еще остается слишком честным, слишком верным и слишком правильным для такого. Уж тайно встречаться с несколькими людьми одновременно этот раздражающий ботаник не станет точно. Зато есть другие мрачные перспективы, теперь маячащие перед глазами. Например, перспектива того, что в любой момент Деку все-таки подойдет и скажет, что произошедшее между ними было ошибкой, после чего до тошноты тактично отошьет Кацуки. Может, он и не станет встречаться с несколькими людьми одновременно, зато всегда может послать одного из них – Кацуки – и весело ускакать в закат с кем-то еще. Или перспектива того, что тупой задрот скажет, будто все это время представлял на его месте Двумордого, но теперь выяснилось, что и сам Двумордый не прочь быть на этом самом месте, поэтому Кацуки может пойти нахрен, замена из него вышла так себе. Уж лучше оригинал. Или еще какой сценарий в том же духе, которые скорее должен был бы надумывать слишком много размышляющий и рефлексирующий, тревожный мозг Деку, но уж точно не мозг Кацуки, вдруг принявшийся страдать какой-то ерундой. Какого хрена? Он что, через поцелуи начал подхватывать идиотские привычки задрота? Они как простуда какая-нибудь или чо, бля?! Только от простуды хоть избавиться можно, проглотив какой-нибудь горькой лекарственной дряни и немного перетерпев. А тут что? От этого как излечиться? Мало того, что сам тупой задрот из головы отказывается выбираться, так он за собой следом и какие-то идиотские загоны притащил, чтоб его! Так что в итоге Кацуки ощущает, как вместо того, чтобы притихнуть и снизиться – как ожидалось – градус его злобы по отношению к окружающим Деку статистам только увеличивается. Вдруг хочется повзрывать всем им рожи еще сильнее, чем прежде. Особенно, когда тупой задрот для кого-нибудь из них улыбается, а то и вовсе смеется. Да как смеет вообще! Тем более учитывая, что даже спустя годы попыток-построить-дружбу рядом с самим Кацуки он все еще иногда остается настороженным и напряженным. Это Деку-то. Открытый, улыбчивый и солнечный, а с ним все равно как будто продолжает ждать, что в любой момент его опять переклинит и он примется творить какую-нибудь мудацкую хрень в духе себя прошлого. Хотя такое отношение можно понять, лучше от этого не становится. Только хуже. Как же все-таки бесит-бесит-бесит. Так проходит день, а потом второй, а потом третий, а потом неделя, и месяц… Нет, погодите-ка. Что за нахрен? На самом деле, проходит всего лишь несколько часов, но ощущение почему-то такое, будто в этом адовом спектакле одного актера по имени Деку существовать приходится чуть не годами, настолько хреново это чувствуется. Какого черта вообще все это терпеть приходится? К счастью, хотя бы те статисты-которые-на-самом-деле-друзья и которые вечно липнут к Кацуки, замечают его мрачное настроение и довольно быстро отваливаются. Они все-таки умеют просекать ту тонкую грань, за которой до него лучше не доебываться, а то ведь можно и огрести. Даже упрямый Дерьмоволосый спустя несколько попыток разговорить Кацуки и узнать, что за нахрен и с ним происходит, все-таки со вздохом оставляет его в покое. Напоследок только бросает какую-то клишированную, зато искреннюю хрень про… …я-всегда-здесь-если-нужен-тебе-Бакубро. Соплежуйная ерунда. От которой, тем не менее, тяжесть внутри Кацуки становится чуть легче. Но только до тех пор, пока он не видит улыбку тупого задрота, адресованную Двумордому, и это…

***

Это немного слишком для его нихрена не железной выдержки и того гнева, который все еще только учится контролировать, ладно? Нехуй требовать от Кацуки каких-то неебических свершений! Без того целых несколько часов ждал того момента, когда же тупой задрот наконец отыщет свой мозг и впихнет его обратно в голову. Но, похоже, в радиусе ближайших перспектив ничего такого не предвидится даже близко. Так что…

***

Так что он вскакивает с места и, хотя до начала уроки остаются какие-то считанные минуты – вихрем проносится по классу к Деку с Двумордым. Считает очередным показателем верха ебучего терпения со своей стороны уже тот факт, что все-таки не взрывает рожу последнему, а лишь хватает за запястье тупого задрота и выволакивает его из класса – не сопротивляющегося, но вопящего возмущенное: – Каччан! Смесь из настороженных, обвинительных и обеспокоенных взглядов, которыми их провожают, Кацуки игнорирует – по крайней мере, у всех хватает мозгов не пытаться его остановить. Хотя бы тот факт, что Деку может за себя постоять за себя, все – в том числе и бесячий Двумордый – кажется, все-таки успели усвоить. Наконец-то. Хотя бы на это той единственной клетки мозга, которую они на всю компанию делят, хватило. А то у них, особенно у Круглолицей и Четырехглазого, иногда проскальзывало к тупому задроту такое отношение, будто он хрустальный и его нужно чуть не в пузырчатую пленку завернуть, а то ведь не дай Всемогущий что. Да у Деку даже в то время, когда он беспричудным, вечно бормочущим и хнычущим, слабым придурком, внутренний стержень оставался таким, что многие про-герои должны обзавидоваться! Теперь же, когда у него и физическая сила приближается к схожему уровню, ему уж тем более не нужно, чтобы всякие придурки носились с ним, как с особо хрупкой фарфоровой фигурной коллекционного и редкого издания. Эти тупые статисты вообще в Деку не разбираются. А еще лезть тут пытаются! Пф. Лузеры. Останавливается Кацуки только тогда, когда наконец дотаскивает Деку до укромного, безлюдного уголка, где обычно никто не ходит, и очередное его возмущенное и непонимающее: – Каччан! Что ты… Тонет во рту Кацуки, когда он прижимает тупого задрота к стене, мимоходом заглядывает в немного обеспокоенные, но, к счастью, точно не испуганные зеленые глазищи, а сам грубо, жестко прижимается к его губам собственными, тут же углубляя поцелуй. Это – единственная альтернатива к тому, чтобы взорвать все нахрен, которую ему удалось отыскать. Альтернатива отличная, к слову. Было бы неплохо воплощать ее в жизнь как можно чаще. Получается даже еще лихорадочнее и отчаяннее, чем то, что происходило между ними вчера после спарринга, но тогда страх касался Кацуки только при мысли, что Деку его оттолкнет. Тогда, какие-то несчастные стуки назад, он еще не знал, что это такое. Обнимать этого тупого задрота, целовать его, вырывать из него эти глухие, требовательно-умоляющие звуки. Не знал, как звучит собственное имя его низким голосом в момент удовольствия. Не знал вкус его губ. Не знал ощущения веса его тела на своих коленях не во время спарринга, когда нет возможности на этом концентрироваться и полностью пропитаться самим ощущением. Не знал, как это приятно, когда он тянет за волосы, или вгрызается зубами в шею, или забирается ладонями под футболку, обжигая кожу касаниями. Не знал смесь их дыхания, туман желания в собственной голове, мрачное, темное желания в обычно ясных и светлых зеленых радужках. Теперь же, когда знает… Лишиться этого будет гораздо сложнее. Одно дело лишь изредка что-то воображать, заставляя себя смириться с тем, что это никогда не станет реальностью. Но совсем другое – в реальности все же это заполучить и узнать, что никакое воображение здесь не сравнится. Оказывается, смириться с потерей того, что успел познать и что так сильно хочешь, гораздо сложнее, чем смириться с потерей того, чего никогда и не имел. Грань, вроде, тонкая. А разница охренительно огромная. Мимо внимания Кацуки не прошло то, что сегодня Деку надел водолазку, скрывающую все оставленные вчера на его шее следы от чужих глаз, тогда как сам и в этом плане тоже нихрена скрывать не стал. Хотя он весь день ловит на себе любопытные взгляды и даже пару раз слышал доносящее в спину хихиканье, ни у кого еще не хватило яиц задать вопрос на прямую. Кроме Дерьмоволосого, конечно. Но и тот заткнулся, стоило бросит на него один мрачный, говорящий взгляд. Вопрос-то был шутливым и веселым, то стоило ему понять, что тут как-то нихрена не до смеха, и тут же угомонился, заткнулся. Наверное, это одна из причин, почему его легче всего во всем этом балагане выносить. Он знает, когда можно немного доебаться. Но и всегда понимает, когда нужно отчалить и не давить. Ворот этой ебаной водолазки на Деку хочется разорваться зубами, чтобы все увидели следы и поняли – все, шанс упущен, пора пойти зализывать раны и жалко ныть о том, как много потеряли. А лучше вообще на лоб ему татуировку набить, что-нибудь вроде… …собственность Бакуго Кацуки, всем рекомендуется отъебаться. Чтобы уже точно никакой водолазкой закрыть не смог бы. Это явно звучит, как какая-то очень нездоровая хрень, но, если что, во имя торжества справедливости – Кацуки и себе на лоб готов набить аналогичную надпись, только про принадлежность Деку. Это даже могло бы быть полезно, чтобы все наглядно увидели – никому, кроме тупого задрота, больше нельзя его касаться. Вклиниваться в его личное пространство. Дышать в его сторону. Даже говорить с ним… ладно, говорить иногда можно, но только с разрешения и только по делу, а иначе есть шанс нехило огрести. Все остальное тоже, так уж и быть, можно, но исключительно во время спаррингов. Хорошая новость хотя бы в том, что Деку на и этот раз его не отталкивает, тут же, без колебаний и заминок отвечает, но облегчение из-за этого простого факта настолько сильное, что Кацуки принимается злиться только сильнее. Что, теперь каждый гребаный раз так будет? Каждый раз он станет бояться, не отшвырнет ли тупой задрот его от себя? Не объявит ли, что все кончено, даже толком и не начавшись? Что это ошибка? Что он жалеет, жалеет, нахрен, жалеет, потому что Кацуки нихуя его не заслуживает и это даже справедливо, так-то? Блядь. На языке у него вертится уйма вопросов. Как называется то, что теперь между нами происходит? Ты стыдишься меня и потому пытаешься скрыть от своих тупых друзей-статистов? Мне теперь каждый ебаный раз бояться, что ты оттолкнешь меня, когда попытаюсь тебя поцеловать? Какого хрена я вообще должен бояться, если ничего и никогда не боюсь, и как теперь с этим справиться? Могу я повзрывать рожи всем идиотским статистам вокруг тебя, потому что меня бесит то, что тебе, кажется, с ними лучше, чем со мной? Что мне делать с тем, как сильно я боюсь той секунды, когда ты поймешь: какой-нибудь Двумордый гораздо лучше меня, и легко отшвырнешь меня ради него? А если я просто запру тебя где-нибудь подальше от всех этих статистов, буду носить на руках, беречь, холить и лелеять, пылинки с тебя сдувать, каждый каприз выполнять, у твоих ног преданным псом сидеть – как ты на такой вариант смотришь, да? Уже хочешь взорвать мне рожу? Потому что я вот себе за такое ебланство – хочу. Где-то среди всех этих мыслей Кацуки явно переходит грань, при том, с каждой из них только сильнее и сильнее. Но ничего из этого он, конечно же, на самом деле спрашивать не собирается, потому что некоторые из всплывающих в голове вопросов совсем уж отбитые даже по его собственным меркам, а другие, может, и чуть более логичные, адекватные. Но Кацуки кажется – он выставит себя жалким слабаком, если и попытается их задать. Блядь. Они вместе какие-то сутки – даже меньше, если вести отсчет с точки, когда Деку завалился к нему в комнату. Так какого хрена его так плющит-то, а? Какого хрена вместо того, чтобы стало легче – становится только хуже и хуже? Какого хрена мысль, а вместе ли они вообще, настолько тяжелая, мрачная и давящая? Так что никаких вопросов Кацуки так и не задает, лишь все-таки отводит пальцами ворот водолазки Деку и отрывается от его губ лишь для того, чтобы вгрызться зубами ему в шею. Пусть скажет спасибо за то, что все-таки не рвет ткань, демонстрируя рекордный образец охуеть каких тактичности и выдержки. Тот сначала реагирует – хрипло выдыхает, откидывает голову, подается навстречу. Ага, вот так. Рычащий, собственнический, злобный зверь внутри, воющий вот уже несколько болезненно и надрывно – наконец немного притихает, успокаивается. Сбивается в более сытое, удовлетворенное урчание, которое все еще остается голодным и требовательным. Зато хотя бы не призывает больше рвать чужие глотки. Но затем хватка в волосах Кацуки вдруг усиливается и, уже во второй раз, Деку тянет его назад для того, чтобы оторвать от себя. Когда они встречаются взглядами, оба дышащие так тяжело, будто в тренажерке махаются вот уже как минимум несколько часов – тупой задрот хмурится, явно пытаясь выглядеть серьезным и строгим. Но то, как у него плывет немного расфокусированный, основательно потемневший взгляд, а губы выглядят припухшими, несколько ломает попытки. – Что происходит, Каччан? Даже голос у него звучит на несколько тонов ниже привычного и от этого ведет только сильнее. Но Кацуки заставляет себя хотя бы немного сосредоточиться. Как и вчера вечером, сейчас ему хочется не разговоры разговаривать, а вернуться к тому, что они делали только что, но теперь вероятность отталкивающего его Деку только увеличилась. А он не уверен, выдержит ли такую хрень. Да и… ну, не поговорили они вчера толком – и что? К чему хорошему сегодня это привело? Сначала тупой задрот сбежал от него ночью, а теперь опять морозится. Им все-таки нужно хоть о чем-то поговорить, верно? Так что Кацуки отводит взгляд – когда смотрит на бесячего Деку, сосредоточиться ему куда сложнее. Скрипит раздраженно зубами. А затем не выдерживает и один из многочисленных вопросов в своей голове все-таки задает: – Сегодня жарко. Нахрена ты нацепил на себя эту облепившую все тело херню? – дергает он при этом за ворот все той же отвратительной водолазки. Безусловно, ответ и без этого очевиден. Но какая-то новоявленная мазохистская часть Кацуки вдруг хочет зачем-то услышать объяснение от самого Деку. Лишь бы побольнее было, наверное. Что с ним происходит-то, а? С каких пор стал настолько поехавшим? – Потому что не хочу, чтобы на меня весь день глазели и приставали с вопросами из-за того, что ты не очень-то пытался сдерживаться вчера. На что я не жалуюсь, – быстро добавляет Деку, когда Кацуки уже хочет выплюнуть, что не один он здесь такой, у него самого от кое-чьих губ и зубов вся шея и ключицы в метках. Но бесит его на самом деле не этот факт, с которым он как раз отлично себя ощущает, а то, как спокойно тупой задрот объяснение выдает, будто это очевидно и логично… так оно на самом деле и есть. Бесит-то все равно! – Вопрос скорее – почему ты ничего не прикрыл? – тем временем продолжает нахмурившийся задрот, на этот раз уже лучше изображая серьезность и некоторый намек на возмущение, который, скорее уж, больше походит на озадаченность. Потому что здесь только ты стыдишься меня, но не я тебя, – думает Кацуки с горечью, но вслух, конечно же, этого не говорит. Еще чего! Лишь отвечает с равнодушной едкостью: – Потому что мне поебать, кто и что обо мне подумает, и я бы посмотрел, как они рискнут полезть ко мне с вопросами. Это даже не ложь. Скорее, полуправда, потому что не собирается объяснять, что он был бы рад не только продемонстрировать свою шею, но подробно рассказать, кто именно ему все эти следы оставил. Чтобы потом злорадно наблюдать, как все давятся завистью. Не то чтобы Кацуки такой уж злобный и мстительный… а хотя нет, погодите-ка, именно такой он и есть, и ничего менять не собирается. – Типичный Каччан, – в ответ фыркает Деку, звуча при этом так ласково, без намека на злость или обиду, что часть злости Кацуки против воли испаряется; а затем он еще и добавляет тише и неуверенней: – Но… Ты весь день злишься, а потом еще и утащил меня вот так… Это я сделал что-то неправильно? Если могу это исправить, только скажи, как? При этом тупой задрот звучит таким искренне непонимающим и обеспокоенным, даже немного виноватым – пусть и явно не понимая, а в чем же его гребаная вина заключается-то, – что теперь злость Кацуки и вовсе почти испаряется, пока в сознании вместе с этим изрядно проясняется. Вдруг он ощущает себя пристыженным из-за всей той херни, которая творится в его голове еще с того момента, когда Деку ночью ушел от него. Ничего ужасного и катастрофического же на самом деле не произошло. Ну, ладно, задрот пытается скрыть то, что между ними происходит – и, блядь, что? Где здесь обоснование для того, чтобы вести себя, как загоняющийся на ровном месте мудак? Таскать задрота за собой, будто у него есть право на это? У Деку могут быть свои причины так поступать. Возможно, он просто не хочет привлекать лишнее внимание, и на этом все. А такая новость точно внимание привлечет и много, учитывая даже ту их историю, которая заключена только в стенах ЮА и свидетелями которой были их одноклассники-статисты. Если к Кацуки они, может, и не рискнут с расспросами сунуться, то уж до тупого задрота доебутся точно. Поэтому, если так подумать, то в этом даже может быть кое-какая логика, лишенная чего-либо личного или оскорбительного, поводов для обиды и странных истерик. Им бы самим для начала разобраться в этих, новых гранях их отношений, без активного участия любопытной аудитории, которой обязательно нужно все знать. Так какого хрена Кацуки вытворяет вообще? Как он может сказать, что злится из-за такой ерунды, как молчание Деку о них, а? Теперь даже в его собственной голове это начинает звучать нелепо и тупо. Тем более, что они и существуют-то какие-то несчастные сутки. Каким образом Кацуки за сутки стал этим? Попросту стыдно теперь признавать, по каким ебланским причинам он так загнался. Так что ему остается только глубоко вдохнуть – медленно выдохнуть, и сказать уже куда ровнее и спокойнее: – Ничего не произошло. Давай вернемся, пока Айзава еще не в классе. Наверное, это тоже немного по-мудацки, устраивать такое, чтобы потом притворяться, будто все отлично и ничего особенного не произошло, а в его поведении никаких странностей не замечено. Ну а что еще Кацуки остается? Только делать вид, что он в порядке до тех пор, пока действительно не станет в порядке. Игнорируя растерянный вид тупого задрота, когда разворачивается, чтобы уйти. Даже успевает несколько шагов сделать… но тут осознает, что Деку за ним не идет. Обернувшись, Кацуки вопросительно вскидывает бровь, принимая небрежный вид и притворяясь, будто тревога не начинает биться ему в кадык. Так просто не будет, да? У этого раздражающего ботаника наверняка все еще уйма вопросов, которые он вряд ли собирается сдерживать. Когда это в его привычках вообще было вопросы сдерживать!.. Но, взглянув на него, Кацуки обнаруживает позади себя покрасневшего, смущенного задрота, который принимается сбивчиво объясняться, правильно взгляд поняв: – Ну… Я просто подумал… Может, нам не стоит возвращаться вместе… Ты иди, а я подожду минут пять, и тогда… Ага. А вот вернувшая злость. Аж целых секунд пятнадцать Кацуки кроющей ярости не ощущал. Успел соскучиться, блядь! Но у тупого задрота всегда был очевидный талант выводить его из себя не то, что несколькими словами, вот как сейчас, иногда одним своим гребаным видом. Бросив на Деку злой, говорящий взгляд – уже этим он заставляет того заткнуться, но все же говорит сквозь стиснутые зубы: – Я буквально выволок тебя из класса. Если вернусь один – они подумают, что я тут взорвал тебя где-то и украсил твоими кишками стены. Этого ты добиваешься? Удивленно моргнув, Деку краснеет еще сильнее и смущенно отвечает: – Ой. Я забыл, что мы вместе ушли. Ты очень успешно… Хм. Меня от этого отвлек, – ворчит он, цветом лица становясь ярче своих красных кроссовок, но уголки губ у него при этом приподнимаются, и этот факт вместе с самим напоминанием о том, что происходило здесь совсем недавно, немного смягчает Кацуки, особенно, когда задрот решительнее кивает, распрямляя плечи: – Ты прав, нам лучше вернуться вместе. Так что обратно в кабинет они все-таки идут бок о бок и в это время взгляд Кацуки против воли опускается к ладони Деку рядом с собственной, и в голове проносятся тошнотворные картинки того, как он наверняка тут же вырвет руку из хватки, если попытаться переплести их пальцы. Лишь бы никто не заметил. Напоминать себе о том, что у скрытничества тупого задрота могут быть вполне нормальные, обоснованные причины, становится сложнее. Ощутив подкатившую к горлу тошноту, Кацуки усилием воли отводит взгляд и сжимает руку в кулаки, лишь бы случайно все-таки не потянуться или чего-нибудь не взорвать. Это так тупо. С каких пор ему вообще хочется чего-то такого слащавого, как держание за ручки? Но он такого и не хочет. Просто бесит тот факт, что не может этого сделать. Да. Все именно так. Если достаточное количество раз себе это повторить, то, может, даже получится самому в это поверить. Все же любого рода взаимодействие с Деку – это как испытание каждый гребаный раз. До чего же раздражает.

***

Мимо внимания не проходит то, как некоторые из их одноклассников-статистов внимательно осматривают Деку – вероятно, на предмет возможных травм, – стоит им только переступить порог кабинета. Как они выдыхают с облегчением, когда ничего в таком духе не замечают. На что Кацуки закатывает глаза, думая злобно… …не туда смотрите, идиоты. Потому что смотреть нужно на их искусанные губы, или на взъерошенные волосы, или на водолазку Деку, из-под которой едва-едва, почти незаметно, но все же выглядывает один из оставленных Кацуки следов, и если только присмотреть чуть внимательнее… Но на все это, кажется, никто не обращает внимания.

***

и д и о т ы

***

А потом они еще и обижаются на то, что Кацуки называет их всех бесполезными статистами. Пф. Да это он еще мягко. С такими будущими про-героями их мир обречен.

***

Дальше все… нет, не становится лучше. Потому что продолжается в том же режиме – с одной стороны, все охренительно, конечно. Это если говорить о той части, где Кацуки с Деку зажимают друг друга по углам и целуются так, будто ебаное завтра никогда не наступит. До сжимающихся от нехватки воздуха легких, искрящего по венам восторга и легкого, приятного головокружения. Или о той, где задрот остается ночевать у него в комнате, и они засыпают друг у друга в руках. Или… Ну, на этом, в общем-то, список положительных сторон заканчивается. Если без уточнений и пояснений в целом свести все к двум основным пунктам. Потому что остальное за пределами этого вместо охренительного – достаточно хреново. Теперь пришло время поговорить, например, о том, что им всегда приходится зажиматься либо по углам – где Деку дергается и отшатывается каждый раз, как только услышит хоть какой-то посторонний звук, иногда даже шорох гребаных листьев за окном, – либо за закрытыми дверьми комнаты Кацуки. Или о том, что тупой задрот продолжает выскальзывать от него в районе трех ночи – просто теперь Кацуки притворяется, будто продолжает спать, ничего не замечает и не придает этому значения. Еще о том, что, если кто-то вдруг и обращает внимание на их с Деку совместные исчезновения куда-то, то всегда, всегда, блядь, у тупых статистов предположение, будто они опять дерутся. О чем эти идиоты периодически спрашивают с подозрением, адресованным, конечно же, Кацуки, хотя уже прошло несколько лет с тех пор, как они с тупым задротом дрались всерьез не во время тренировок или спаррингов. Так что – какого хуя вообще? Но еще хуже то, как неестественно, нервно смеется Деку в ответ на эту хрень, принимаясь придумывать оправдания, которые с каждым разом становятся все нелепее: или они просто случайно встретились, когда шли к общежитиям, и не были вместе; или они делали вдвоем домашнее задание – охренительное задание, от которого у Кацуки вся шея в следах, конечно, а можно у него все будут такие и чтобы все обязательно связаны только с тупым задротом; или они заметили падение метеорита на территорию школу, так что прошли проверить, что там произошло… Последнее Кацуки выдумал, конечно, но тупые отмазки Деку все сильнее звучал фатально близко к чему-то такому. Он не удивится, если в один день ботаник что-то в этом духе и выдаст. Присутствие других статистов – особенно Двумордого и Круглолицей, с которыми тупой задрот кажется особенно, так раздражающе близким – рядом с Деку продолжает планомерно выводить Кацуки из себя все сильнее и сильнее. А сдерживаться от взрывания чужих рож становится только сложнее. Какое уж там спокойствие! Наоборот, теперь, с перспективой потерять то, что только-только обрел, становится лишь тревожнее и хреновее прежнего. Все-таки, жизнь та еще срань. Вот и где здесь место для того, чтобы просто немного порадоваться, а? Но – они с задротом так и не говорят о том, что между ними происходит. Учитывая, что сам Кацуки как раз и был изначально против всяких там тупых разговоров, всегда предпочитая действие, тем более такое действие, как между ними с Деку сейчас, просто нелепо то, что теперь он этим недоволен. Вот только и самому разговор инициировать кажется ему жалким, слабым и неловким. Ну что он вообще скажет, а? Почему ты скрываешь меня от других статистов, на мнение которых мне, вообще-то, поебать, но меня отчего-то бесит твое молчание? Да, звучит охренительно. Остальные претензии, вроде меня-бесит-когда-ты-улыбаешься-и-смеешься-для-всяких-Двумордных-потому-что-я-боюсь-что-ты-уйдешь-к-кому-то-получше-чем-я звучит еще тупее и хреновее. Поэтому Кацуки принимает правила игры такими, какие есть. Отлично. Они спят вместе – исключительно спят, безо всякого подтекста, – они обнимаются, они целуются за закрытыми дверьми, подальше от чужих глаз, они говорят и спорят обо всем на свете кроме действительно важных тем. Этого всего должно быть достаточно. Более того, это, лишенное излишнего внимания со стороны статистов или всяких розово-сентиментальных, сопливых штук, которые обычно прилагаются ко всяким там отношения, все только изрядно упрощает, делает легче и веселее. Тогда почему проще нихрена не ощущается? Почему Кацуки, наоборот – ощущает себя все тревожнее и взвинченнее? Почему ему все сложнее напоминать себе о том, что у Деку могут быть логичные и рациональные причины так себя вести? Почему все сильнее хочется об этих причинах спросить… А в то же время все страшнее спрашивать? Вдруг ответ, который Кацуки услышит, ему не понравится, и реальностью окажется один из самых хреновых вариантов, приходивших ему в голову? Нарваться на рассказ о том, что Деку стыдится отношений к ним, это точно не то, чего ему хотелось бы. Но что ж. Охренительно. Если уж просто сосаться по углам – это то, что они с Деку теперь делают, то так тому и быть, а Кацуки станет в этом, бля, лучшим. Потому что он лучший буквально во всем. Очевидно. Сделает так, чтобы тупому задроту вообще в голову мысль не пришлась заменять его всякими там двумордыми статистами. Правда, проблема несколько усложняет тем фактом, что в данном случае единственный, с кем Кацуки может тренироваться и становится круче – это, собственно, сам Деку. Он все-таки не идиот, спасибо большое, чтобы искать для этих целей кого-либо еще только потому, что хочет впечатлить тупого задрота. Это даже звучит совсем по-еблански. Ну уж нет, оставьте себе. Ему никого другого и не нужно. Зато плюс в том, что они с Деку тренируются довольно, хм, часто и много, а главное, продуктивно – Кацуки ощущает, как у них обоих получается все лучше и лучше, а по тупому задроту кроет все сильнее и сильнее. По крайней мере, хотя бы в этом смысле у них все идет просто отлично. Правда, дальше, чем поцелуи, они все еще не заходили. Но Деку и без того скрывает происходящее между ними ото всех. Если же он еще и добавит причин для этого тем, что сведет все происходящее лишь к получению ободного удовольствия в виде оргазма, после которого они расходятся каждый в свою сторону, чтобы потом вообще-об-этом-не-говорить и делать вид, будто ничего особенно не происходит. Это совсем не кажется хорошей идеей. Проблема в том, что Кацуки все яснее ловит себя на том, что ему хочется чего-то… большего. Если все между ними сведется к простому поебаться-разбежаться это, конечно, в теории должно быть весело. Но на практике наверняка заставит его совсем уж отчаянно взвыть. С каких пор он вообще стал тем соплежуйным придурком, который чего-то большего хочет, а? Но ведь, на самом деле, ему с Деку всегда этого ебучего большего хотелось, так что и удивляться теперь, наверное, нечему. Кацуки был обречен уже давно, еще до того, как все это началось. А просто быть лучшим в каких-то там поцелуях не кажется ему достаточным. Конечно, всю эту хрень со всякими там свиданиями и прочей розово-сентиментальной херней всякие ебланы могут оставить себе, конечно. Но. Но. Если они с Деку вдвоем и впрямь куда-то сходят в свой выходной. Ну там, в кино, полазить по ТЦ, или, может быть, в ту пиццерию недалеко от места, где живут – там довольно неплохо готовят, а это о многом говорит, учитывая очень высокие стандарты Кацуки. То в этом же не будет ничего слишком уж сопливого или странного, да? Звучит вполне… Неплохо. Даже здорово – провести время подальше от их одноклассников-статистов, только вдвоем, когда Деку, может быть, не будет каждые три секунды дергаться из-за того, что их могут заметить и что-то заподозрить даже просто потому, что они, видите ли, стоят рядом, а это же ну та-а-ак подозрительно, что прямо охренеть можно. А, возможно, даже получится взять его за руку, переплести пальцы – по крайней мере, в полутьме кинотеатра, где это точно останется только для них двоих… Не то чтобы Кацуки чего-то такого хочет, конечно. Но звучит почему-то не настолько плохо и отвратительно, как должно бы. Все это звучит так, будто стоит попытки. Риска. Ладно, с разговорами у них не складывает. Ну, конкретно у него не складывается, но кого интересуют детали? Поэтому можно хотя бы предложить Деку куда-то вместе сходить. Уж на это Кацуки способен.

***

Способен же, да? Эй! Он будущий про-герой, который ничего не боится! Даже того, что один тупой задрот откажется идти с ним на не-свидание! Вот вообще не страшно! Ни капли!

***

…блядь.

***

Но Кацуки отказывается пасовать перед каким-то там тупым приглашением на какое-то там тупое не-свидание, адресованное какому-то там тупому задроту. По итогу в один из дней, ощущая себя непривычно нервным и даже неуверенным – и усиленно это отрицая даже перед самим собой, – ему все-таки приходится спросить у задрота, изображая то равнодушие и небрежность, которые хотел бы ощущать, но, увы, нет. – Эй, тупой задрот. Ты не против сходить куда-нибудь вместе в выходной? Конечно же, происходит это за закрытой дверью, в отсутствии посторонних ушей, потому что в их присутствии вероятность отказа существенно увеличилась бы. Да и вообще это не для всяких любопытных статистов-сплетников, только для них двоих. Момент Кацуки подбирает настолько идеальный и удачный, насколько вообще возможно. Вот только что они охренительно сосались, беззлобно и добродушно препирались, а теперь валяются бок о бок на кровати с переплетенными конечностями, и атмосфера над ними нависает уютная и спокойная, а в зеленых глазах сияют звезды и это так сильно раздражает. Ну лучше уже не подобрать! К счастью, долго мучиться в ожидании ответа и загоняться не приходится, а любой намек на тревогу тут же отпускает, когда Деку тут же отвечает ему сияющей улыбкой и счастливым: – Конечно, Каччан, с радостью! Тут же утягивая его в очередной сладкий – какого хрена, откуда в его лексиконе вообще такие слова взялись?! – поцелуй. От чего идеальный момент становится еще сильнее.

***

Наверное, еще тогда Кацуки должен был учуять подвох – слишком уж хорошо все шло. Наверное, ему следовало уточнить, подразумевают ли они под этим предложением одно и то же. Наверное, нужно было спросить, чего задрот ждет от их совместного время препровождения. Уйма других гребаных наверное. Но обо всем этом Кацуки подумает позже, когда катастрофа уже разразиться.

***

А в те секунды он просто ощущает то же ебаное облегчение, которое теперь и впрямь ощущает каждый раз, когда тупой Деку просто не отталкивает его от себя и не отшатывается сам. Ни о каком подвохе даже не задумывается. Поразительно, но Кацуки и впрямь предвкушает их общий выходной. Даже пытается что-то распланировать. Вроде бы, ничего особенного, самый обычный, рутинный отдых на двоих. Но за пределами ЮА они не проводили время только вдвоем с тех пор, как Деку поставили диагноз «беспричудный». Да, вообще-то, и в пределах этого гребаного места зачастую их окружают все эти одноклассники-статисты, на которых распыляется внимание тупого задрота вместо того, чтобы быть сконцентрированным на одном только Кацуки. Так что это, в некотором роде, ощущается шагом вперед. По крайней мере, ощущается до тех пор, пока он, воодушевленный и предвкушающий, на следующий день не походит к тому месту, где они с задротом договорились встретиться за пределами школы. Запрещая себе ощущать раздражение и портить себе этим настроение из-за того, что они не могли просто выйти, бля, вместе, а не устраивать эту хрень. Но, оказавшись совсем близко, удивленно моргает, надеясь, что ему просто мерещится, когда вместо одного только Деку, как должно быть, вдруг обнаруживает там… Чуть не весь их гребаный класс.

***

Замерев, Кацуки ошарашенно на это смотрит. Какого. Хера?