Это как бой

Вместе с приливом злости наконец Кацуки выходит из своего секундного ступора, медленно начиная осознавать весь эпичный масштаб гребаной катастрофы. Но когда с тупым задротом получалось иначе, а? Чего-то такого и нужно было ожидать! Найдя глазами Деку, он обнаруживает, что тот, ну конечно же, в это время широко улыбается Двумордому, радостно о чем-то с ним беседуя, из-за чего уровень бешенства подскакивает вверх еще на несколько пунктов. Что, вместо проведенного вдвоем дня теперь ожидает вот такое? Придется наблюдать за воркованием этих двоих? А не пошло бы оно все?! Практически подлетев к задроту и без помощи причуды, Кацуки хватает его за запястье, прерывая ебучую идиллию, и под флегматично-хмурым взглядом Двумордого – да. пошел. он – оттаскивает в сторону от свой этой гребаной толпы гребаных статистов. – Тебе нужно прекратить хватать меня за руки и постоянно меня куда-то волочь, Каччан, – ворчит в ответ на это Деку, но без реальной злобы, разве что тяжело вздохнув и послушно при этом за ним следуя. Только когда они наконец оказываются на достаточном расстоянии от чужих ушей, скрытые от чужих глаз ближайшей стеной, Кацуки оборачивается к нему, швыряет в Деку раздраженным взглядом, как очередным взрывом, и огрызается: – Может, я бы и прекратил, если бы ты так не бесился из-за того, что нас могут просто увидеть вместе. Они никогда не говорят об этом, не обсуждают постоянные побеги задрота в районе трех-четырех то ли еще ночи, то ли уже утра или тот факт, что при остальных он продолжает притворяться, будто между ними ничего не происходит, но прямо сейчас это просто непроизвольно вырывается изо рта на порыве злости. Только и удалось сдержаться до того момента, пока останутся в уединении. Относительном. Потому что все гребаные статисты до сих пор там, на катастрофически малом расстоянии от них, и это заставляет ярость вскипать все сильнее. В ответ брови Деку сходятся к переносице в хмуром, озадаченном выражении, он уже открывает рот, явно готовый начать сыпать вопросами, и какого хрена с ним вообще не так. Серьезно? Еще и смеет озадаченным выглядеть? Растерял даже те крохи инстинкта самосохранения, которые у него были?! Хотя это слишком смелое допущение, что они у него вообще были. Но Кацуки глубоко вдыхает и медленно выдыхает, пытаясь успокоиться и загнать ярость под ребра. Когда-то он бы просто взорвался, нарычал, пошвырялся взрывами, попсиховал, удобно для самого себя выпустив все это на свободу и наплевав на последствия – даже немного скучает по тем временем. Теперь же приходится учиться вести себя, как взрослый, умеющий контролировать свои приступы агрессии человек, который умеет извлекать уроки из своих ошибок и пытается ничего не испортить. Опять. Как же раздражает. В любом случае, прямо сейчас все равно не время и не место об этом говорить – важнее другое. Не оставляя возможности Деку ответить на свои предыдущие слова, Кацуки тут же чуть ровнее, спокойнее, пытаясь свою взбешенность контролировать, спрашивает то, что сейчас и правда существенно: – Какого хрена они все здесь делают? Ко-блядь-нечно же из-за этих слов выражение лица тупого задрота становится только еще более хмурым и непонимающим, когда он растерянно отвечает вопросом на вопрос: – Разве ты не попросил меня пригласить их? – Когда я умудрился это сделать-то, а, тупой задрот? – не выдержав, опять взрывается Кацуки, потому что, еще раз, какого хрена, уже точно запомнил бы, если бы просил о таком, и челюсть Деку сжимается крепче, когда он поясняет несвойственно ему более прохладным голосом: – Когда сказал, что хочешь пойти куда-то вместе. Ну да. Именно так и сказал. Подразумевая вместе как Кацуки и Деку – вместе. Там ни единого слова не было о том, что ему нужно присутствие с ними всей этой гребаной толпы статистов! Наоборот – это затевалось как раз ради их отсутствия! Вот и каким хером вообще тупой задрот умудрился понять все так?! У него, конечно, есть особый талант надумывать себе всякой бессмысленной ерунды, но это даже по его меркам слишком! Раздраженно заскрипев зубами, Кацуки уже хочет злобно объяснить, что вообще-то собирался сходить куда-то только с ним вдвоем и в этом вообще была вся суть, но слова проваливаются обратно в глотку раньше, чем успевают вылететь изо рта. Потому что он прозвучит попросту жалко и тупо, особенно учитывая тот факт, что идиотскому Деку даже в голову не пришла такая идея – сходить куда-то можно с одним Кацуки, провести время только вдвоем. Вот и куда делась вся его сахарная романтичная натура, как только речь зашла о них двоих вместе, а?! Поэтому он тем более не может признать, что вся эта затея подразумевалась, как некий облегченный и упрощенный аналог гребаного свидания – только менее соплежуйный и слащавый, более дружеский вариант этого. Никаких там букетов цветов, сентиментальных слов, тупого воркования или еще такой хрени, которая обычно все это сопровождает – Кацуки не очень-то шарит, как именно обычно проводят свои свидания парочки. Не хочет в этом шарить. Тем не менее с тех пор, как пригласил Деку, он даже продумал, куда они могут пойти, у него было некое подобие плана – что задроту с его постоянными списками, склонностью все планировать и контролировать, должно было понравиться. По крайней мере, так подразумевалось. Но теперь ничего из этого не будет, потому что прицепом к ним – еще семь надоедливых рож. Вау. Просто шикарно, блядь. Нет уж, спасибо, Кацуки в этом не участвует. Оно ему вот вообще не упало, мазохизм никогда не был в числе его увлечений. …ну да. Учитывая вашу с Деку историю – ты больше по садизму, верно? – принимается ехидничать внутренний голос, и челюсти непроизвольно сжимаются крепче. Со стороны, конечно, может показаться, что это действительно так, но на самом деле… Оглядываясь на себя прошлого сейчас, он осознает, что издевательства над задротом никогда не доставляли ему никакого удовольствия. Это было скорее каким-то ебланским защитным механизмом, потому что у Кацуки всегда существовали проблемы с умением признавать собственные слабости, а перед Деку, беспричудным ничтожеством, все равно умудрявшимся защищать других даже тогда, когда сам трясся от страха – именно таким он себя и ощущал. Слабым. Недостойным. Жалким. А как следствие этого, надумал себе какую-то хрень о том, что это задрот смотрит на него свысока. Издевался над ним, оскорблял, отталкивал. Все, что угодно, лишь бы только не признавать перед собой, что только сам смотрит на него снизу вверх, на интуитивном уровне понимая – там, за внешним проявлением силы, глубоко внутри, они на самом деле меняются местами. Но даже тогда от собственного поведения Кацуки часто подташнивало, а иногда он и вовсе был близок к ужасу, если вырывавшиеся из ладоней взрывы оставляли на Деку ожоги, которых на самом деле никогда не планировал. Просто отлично умел игнорировать те собственные чувства, которые уходили за грань привычного и удобного гнева. Делает ли ситуацию хоть сколько-то лучше тот факт, что удовольствия от происходящего не получал? Вообще нет. Но суть в том, что все-таки ни мазохизм, ни садизм – не по части Кацуки, поэтому… – Знаешь, что? Нахрен. Можешь делать, что хочешь. Удачно вам повеселиться, – злобно швыряет он и уже разворачивается, чтобы также злобно оттуда свалить. Еще и за пределами школы наблюдать теперь весь день, как Деку любезничает с каким-нибудь Двумордым или какой-нибудь Круглицей? Нет уж, увольте. Это сомнительное развлечение можете оставить себе, а Кацуки съебывается отсюда. Или съебался бы, если бы его не остановила рука на предплечье еще до того, как успел даже шагнуть в противоположную сторону. – Подожди, Каччан! – выпаливает Деку, теперь звуча искренне обеспокоенным. – Я сделал что-то не так? Это из-за того, что пригласил Шото, Очако и Тенью? Но я подумал, что если ты пригласил меня, то будешь не против, если я приглушу не только твоих самых близких, но и своих друзей тоже. Тем более, что я знаю – они и твои друзья, даже если вы общаетесь меньше, но… – Задрот. Ты опять тарахтишь, – вздыхает вновь обернувшийся Кацуки, вдруг сдуваясь и вместо за секунду схлопнувшейся злости ощущая… Усталость. Сплошь гребаную усталость. Почему, если дело касается Деку – то все, чтобы он ни делал, оборачивается провалом? Даже когда Кацуки правда, искренне пытается поступать правильно и быть кем-то лучшим для него? Это какая-то разновидность кармы? Или просто следствие собственного долбоебизма? Потому что, если уж на то пошло, то по его части, похоже, как раз долбоебизм, а не какой-то там мазохизм или садизм. – Прости, – оборвав себя на полуслове, морщится Деку, и Кацуки морщится тоже, потому что он не это имел в виду, задроту не за то извиняться в принципе, а уж тем более ему не нужно просить прощения за свое тарахтение, без которого уже не был бы собой; но прежде, чем он успевает попытаться это объяснить, тот уже продолжает тише и спокойней: – Просто… Останься, ладно? Я очень хотел бы, чтобы ты остался. При этом Деку смотрит своими огромными, искренними, сияющими глазами, к которым у Кацуки, кажется, все сильнее развивается слабость, а отказывать им становится все сложнее. Это, конечно, совсем не то, чего он ожидал от сегодня – но… Ладно уж. В принципе, если ему под силу терпеть всех этих идиотов-статистов на постоянной основе, но и сегодня как-нибудь выдержит, верно? Стоит ему только подумать о том, каким расстроенным и разочарованным, может быть, даже необоснованно виноватым – это вполне в его духе – будет выглядеть гребаный Деку, если все-таки уйти… и больше уйти не кажется вариантом. Да чтоб его, а! Спасибо уже за то, что задрот все же пригласил не весь ебучий класс, а только самых ближайший друзей их обоих. Хотя даже так уже собирается гребаная толпа. – Ладно, бля. Пошли, – наконец все-таки недовольно ворчит Кацуки. То, как у Деку тут же ярче загораются глаза, а по губам расплывается радостная улыбка, прогоняя омрачившую его тень беспокойства – заставляет ощущать себя немного беспомощным самым катастрофическим образом. Вот этого точно в собственных планах не было.

***

Что этот тупой задрот с ним делает, а?

***

По итогу день превращается в гребаную пытку. Вполне ожидаемо то, что их компания непроизвольно все-таки разделается на две группы: Кацуки с его самыми близкими друзьями, и Деку с его самыми близкими друзьями. Конечно, они взаимодействуют и общаются между собой также, но по большей части все-таки переговариваются в границах этих групп. Что логично и, может быть, даже неизбежно. Обычно он не против этих статистов, которые вокруг него трутся – и которых на самом деле статистками давно уже не считает, просто называет так по привычке. К счастью, они отлично его привычки понимают и не обижаются на такое обращение. Но прямо сейчас все это его бесит, потому что планах было проводить время не с ними, их и без того в повседневности где-то приблизительно дохрена, попробуй от них еще и сбеги – а только с Деку. Вдвоем. Подальше от любопытных глаз и ушей их одноклассников. В результате из-за этого разделения выходит так, что Кацуки с ним даже и не разговаривает толком – лишь злобно зыркает, пока тот счастливо проводит время с этими тремя придурками, которых зовет своими лучшими друзьями. Вау. Охренительно. Ну и какого черта он все это затеял? Чтобы поиздеваться над самим собой? – Знаешь, Бакубро, когда Мидория-кун сказал, что ты хочешь провести выходной все вместе за пределами школы – мы, конечно, удивились, что ты решил передать это через него. Но все-таки думали, что ты будешь чуть более воодушевлен происходящим вместо того, чтобы отпугивать всех вокруг себя мрачной аурой, – весело провозглашает в какой-то момент Дерьмоволосый, при этом, увы, совершенно не выглядя так, будто его хоть сколько-то что-либо отпугнуло. К сожалению. Потому что Кацуки был бы совсем не против, если они все испугались его мрачного вида и свалили нахрен, оставив их с Деку одних. Но и прогнать всех прямым текстом… не может. Как ему вообще это объяснять? – Хотя у меня есть теория, – включается в разговор Енотоглазая, слишком уж хитро блеснув глазами, из-за чего Кацуки уже заранее подозрительно щурится – это явно не ведет ни к чему хорошему. – Думаю, на самом деле ты хотел провести время только с Мидорией, но он неправильно все понял и пригласил нас всех. Потому что у нашего дорогого Каччана эмоциональный запор и неумение толково выражать свои мысли словами, так что я совсем не виню Мидорию, если он правда все перепутал, – провозглашает она жизнерадостно. Как и следовало ожидать, действительно принимаясь нести дичь… Которая, увы, слишком близка к правде. Вот и какого хрена даже друзья Кацуки все поняли – но тупой Деку не понял нихрена?! Он же умный на самом деле! Гениальный, когда дело касается какого-нибудь анализа причуд на тыщу страниц! Но враз тупеет, если дело касается самого Кацуки и его попыток… Ну… Преодолеть свой эмоциональный запор, блядь. А если эти идиоты-статисты-типа-друзья все-таки поняли, что тут к чему, то почему не свалят нахрен?! Когда он поворачивается к Енотоглазой и бросает угрожающий взгляд, та тут же поднимает руки в сдающемся жесте и предусмотрительно выпаливает: – Ты буквально находимся посреди полного людей торгового центра! Ты не можешь меня убить, не рискуя навсегда лишиться возможности получить геройскую лицензию, даже если сумеешь убедить всех, что это было оправданно! Увы – но это аргумент. Так что по итогу Кацуки, удержавшись от порыва погромыхать взрывами на ладонях хотя бы для вида, лишь бурчит мрачно: – Не называй меня Каччаном. – Потому что так тебя можно называть одному только Мидории? – включается Пикачу, слабый инстинкт самосохранения которого явно отвалился полностью… хотя и он также не то, чтобы не прав. Да какого хрена эти тупицы вдруг стали такими проницательными? В то время, как обычно проницательный Деку… стал тупицей! Что с этим миром не так?! – Мне нужны новые друзья. Потому что ваши тела никто не найдет, – бурчит в ответ на это Кацуки, но даже вполовину не так злобно, как мог бы, а уж с угрозой как-то и вовсе ничего не срастается, пока он ничего из услышанного, в общем-то, и не отрицает. – О, я думаю, еще как найдут. Учитывая, что их ошметки после твоих взрывов будут по всему торговому центру, – необоснованно весело заявляет Енотоглазая. – Но очень мужественно с твоей стороны все-таки признать нас друзьями, – расплывается в своей добродушной клыкастой ухмылке Дерьмоволосый, при этом хлопая Кацуки по плечу с такой силой, что, будто на его месте кто послабее – втрамбовал бы в пол. – Хотя тебе и не выгодно нас убивать. Будто кто-то еще тебя выдержит, – фыркает следом Ленточный. Последнее заявление оспорить нечем. Снова. Так что остается только недовольно на этих придурков зыркать, досадуя на тот факт, что с ними уже, похоже, никакие угрозы не срабатывают. Но и на этом они, конечно же, не останавливаются, когда Дерьмоволосый провозглашает: – Исключая Мидорию, конечно же. Он выдерживает тебя на целых десять лет дольше, чем мы – и до сих пор жив. Я считаю, это невероятно мужественно и заслуживает отдельной награды для него, – говорит он наполовину серьезно, наполовину весело, что подразумевает – действительно так считает, несмотря на шуточный тон. От этих слов Кацуки мрачнеет только еще сильнее. А ведь эти придурки знают только, что они знакомы с детства – но не знают, через что Деку пришлось из-за него пройти. Тогда бы поняли, что он не просто медали заслуживает – присвоения ему номера один просто за то, что не только на протяжении долгих лет выдержал самые худшие проявления характера Бакуго Кацуки, пока тот решил побыть его персональным антагонистом. Но еще и продолжил упрямо переть вперед в своем желании стать героем, не позволяя себе сломаться, пока против него обернулся весь гребаный мир, включая бывшего лучшего друга. При этом добился. По-прежнему добивается своих целей. Из всех четверых, кажется, только сам Дерьмоволосый и замечает, что после его слов и без того хреновое настроение Кацуки ухудшилось еще сильнее. Но вместо того, чтобы задавать вопросы, просто переводит тему, позволяя ему отстраниться от общей беседы, и именно такая понятливость, умение как вовремя заткнуться и оставить в покое, так и вовремя что-то сказать и словами пнуть, одна из причин, почему он стал лучшим другом. Так что теперь можно просто сидеть там, злобно зыркая в сторону Деку с его миньонами… в смысле, статистами… в смысле, лучшими-чтоб-их-друзьями, и ни капли, совершенно не дуться. Потому что Бакуго Кацуки не дуется. В нем не заложено такого функционала по определению. Еще он, конечно же, ни капли не оплакивает этот день, который мог бы стать охерительным. А по итогу оказался очередной пыткой из разряда тех, когда ему приходится наблюдать за задротом, который явно несоизмеримо лучше ощущает себя в компании других людей, чем в его собственной, снова и снова убеждаясь в этом. Просто восхитительно. Как его жизнь дошла до этого?

***

Стоит ли удивляться, что по итогу Кацуки… Ну… Как бы немного срывается?

***

Сам вот он, пусть и не гордится этим. Все-таки совершенно, блядь, не удивлен.

***

Происходит это в тот момент, когда Двумордный, перед этим бросив какой-то очень уж ехидный взгляд в сторону Кацуки – и он уверен, что не надумал себе это, – поворачивается к Деку, наклоняясь к нему непозволительно близко, и этого уже достаточно, чтобы стакан в руках начал покрываться трещинами. А затем еще и шепчет ему на ухо что-то, из-за чего тупой задрот начинает… Хихикать. Хихикать, чтоб его! Да, он часто смеется и улыбается, но хихиканье все-таки куда более редкое явление, которое уж точно никогда не достается Кацуки. Но зато достается тупому Двумордому. Чем тот явно намеренно хвастается и форсит, потому что за всеми этими его кирпичными рожами скрывается тот еще редкостный ехидный мудак. Просто перед большинством ему отлично удается эту сторону себя скрывать. Но, кажется, его альтернативному чувству юмора прямо-таки доставляет угорать над Кацуки и стебать его, выводя из себя. А если это можно совместить с тем, чтобы привлечь к себе внимание задрота, так и вообще отлично звучит, правда же? Что за гребаный половинчатый урод! Вот как тут не взорваться-то?! В этот момент они сидят в кофейне – стоит признать, место довольно неплохое, они даже могли бы провести хорошо время, если бы были только вдвоем с Деку, а не в этой гребаной толпе. Соединив между собой несколько столиков, чтобы устроится общей компанией, все переговариваются между собой, полностью смешав две группы, но так уж выходит, что Кацуки оказывается на противоположной от задрота стороне. Возмущаться по этому поводу и менять места было бы подозрительно, а задрот тут, вроде как, за секретность… Так что пришлось сцепить зубы и стерпеть. Как стерпеть и тот факт, что Двумордому вот повезло оказаться сидящим рядом с ним. Да чтоб его, а! Но сейчас Кацуки просто не выдерживает. Вскакивает с места, подлетает к Деку, вытягивает к нему руку, инстинктивным порывом едва не хватая опять за запястье. Но все-таки вспоминает его недавнее замечание и вовремя сжимает ладонь в кулак, останавливая себя. Ограничиваясь лишь тем, что выдавливает сквозь стиснутые зубы, игнорируя явно ехидный взгляд Двумордого, даже если кому-то он и кажется равнодушным: – Деку. Есть разговор. Переведя на него взгляд, тот озадачено хмурится, больше никакого хихиканья, да и недавняя широкая улыбка изрядно приглушается, от чего Кацуки ощущает боль где-то в районе подреберья. Ожидаемая реакция, и все равно… Возможно, ему стоит сходить в больницу и проверить сердце. Отличный вывод. Отлично все объясняющий. С ним в последнее время хрень какая-то творится – правда, только рядом с Деку… Или из-за Деку… Или в следствии мыслей о Деку… Или стоит просто увидеть Деку… Ладно, блядь. Неважно. Главное, что задрот все-таки поднимается, бросив короткое: – Конечно, Каччан, – и следует покорно за Кацуки, поначалу молчаливо, но потом, когда они оказываются вне радиуса слышимости оставшихся за столиком статистов, его любопытство все-таки побеждает, и он спрашивает: – Куда мы иде… Или же пытается спросить. Потому что к этому моменту они как раз доходят до уборных, куда Кацуки вталкивает задрота, а следом за этим и в ближайшую свободную кабинку, заставляя заткнуться на полуслове. После чего вжимает в стену, и, ну, набрасывается на него – иначе даже он сам не мог бы это назвать. К счастью, тот и не думает отталкивать и даже ни на секунду не застывает в удивлении, тут же очень охотно и рьяно отвечая. В стенах комнаты Кацуки их поцелуи постепенно становятся все более спокойными, уютными, размеренными, отдающими чем-то, страшно похожим на нежность, пока оба привыкают и к такой, новой, но крышесносной динамике между ними, и к тому факту, что им в эти моменты не нужно никуда спешить и можно просто, вроде как, наслаждаться друг другом, как бы слащаво это ни звучало. Нет, между ними все еще остается что-то жадное и жаждущее, просто мягкость и бережность начинают выходить на первый план, а еще совсем недавно он даже не подозревал, что вообще на что-то такое способен. Это ощущается иначе, но также охренительно. Зато вот в такие моменты, когда Кацуки срывается на порыве того самого слова, которое начинается на р-, заканчивается на -евность, но которое он отказывается даже мысленно произносить – это всегда грубо, беспорядочно и немного отчаянно. Потому что тогда, в эти самые секунды, ему слишком сильно нужно убедиться, что происходящее между ними – реально. Что Деку все еще – его. Но в последнее время еще более важным становится понять немного другое: что он сам – все еще принадлежит этому задроту. Что тот все еще его себе хочет. Что пока что не переключился на какого-нибудь Двумордого или Круглолицую, не осознал, насколько большего на самом деле заслуживает, и временно готов быть с ним пусть и в таком варианте, ограниченном рамками одного лишь мы-просто-сосемся-и-даже-никому-об-этом-не-рассказываем. Потому и сейчас это тоже – грубо, лихорадочно и на грани чего-то разбитого. Ему просто нужно это доказательство, очередная наглядная демонстрация: да, может, хихикает гребаный задрот и с Двумордым, но сосется-то совсем не с его кислой рожей. Когда Кацуки принимается уже привычно клеймить шею Деку метками, то отдаленным краем сознания начинает понимать, что это, похоже, какое-то собственническое дерьмо, за которое ему, возможно, стоило бы врезать. Потребность продемонстрировать наглядно, что здесь занято, все валите нахрен. Но хорошо, что задрот явно не против. Весьма охотно откидывает шею назад, открывая больший доступ, одобрительно сбивается в рваные выдохи, путается пальцами в волосах и прижимает к себе еще ближе. Он и сам довольно кусачий, чему Кацуки, если честно, только рад – он все также отметины у себя на шее не скрывает, а те немногие, кто все же рисковали задавать вопросы на эту тему, уже отвалились, понимая, что ответов все равно не получат, и только зыркают любопытно, выстраивая за его спиной теории и плодя нелепые слухи. В этих теориях, кажется, уже перебрали почти всех из их класса – а Кацуки все ждет, когда же до идиотов наконец дойдет, что перебирать нихрена не нужно. Потому что очевидно же – это может быть только гребаный Деку. Ну кто еще, бля? С кем еще в этой толпе бесполезных ебланов он согласился бы на такое?! Нелепо даже предполагать, что могут быть другие варианты! Все-таки их статисты-одноклассники поразительно безмозглые, если до них до сих пор не дошло. Когда Кацуки сжимает зубы на кадыке у задрота, тот хрипло, с явным удовольствием выдыхает и сипит: – Я все никак не могу отследить принцип, по которому у тебя случаются такие вспышки. ...это потому, что твой гениальный мозг становится поразительно тупым, когда дело касается меня, – недовольно думает Кацуки, но вслух не говорит этого просто потому, что слишком занят чертовски важным исследованием шеи Деку губами и зубами. Казалось бы, он уже неделями этим занят, но все еще продолжает что-то новое находить, как в собственных, так и в его реакциях на это, и не собирается свои исследования прекращать. Не в ближайшее время. Не в ближайшее десятилетние или даже столетие, если выдастся такая возможность. По итогу оба очень быстро заводятся, и это наглядно напоминает о том, что они всего лишь подростки и им все-таки по восемнадцать – даже если после всего пережитого ощущение иногда такое, что как минимум по восемьдесят. Да и для Кацуки это первый такой опыт – ему очень, очень хочется надеяться, что и для Деку тоже, а иначе не уверен, что сможет держать свои взрывы подальше от рожи того, с кем там этот задрот был до него. Так что скоро он ощущает, как и собственный каменный стояк упирается в шов джинсов, и очень характерный бугор в районе паха Деку прижимается к бедру. По крайней мере, не ему одному здесь страдать. Вот только дальше поцелуев они до сих пор не заходили, и как бы сильно Кацуки этого ни хотелось, во-первых, он все еще пытается не спешить и не создать случайно впечатление, будто все, чего хочет – это забраться тупому задроту в штаны. А во-вторых, наконец все-таки, хм, устроить битву на членах – это сойдет за ебаную всратую метафору? – впервые в какой-то стремной уборной гребаной кофейни не кажется ему хорошим вариантом. Может, он и далек от всякой слащавой соплежуйности, но даже ему хотелось бы, чтобы это произошло в более располагающей обстановке. Как минимум, потому что его задрот этого заслуживает… …его задрот? Ой, да похрену! Сейчас у Кацуки в голове туманится от возбуждения, так что ему можно думать какую-то хрень, завалитесь все. Проблема в том, что у него попросту нет выдержки для того, чтобы заставить себя добровольно остановиться, если только гребаный задрот не сделает этого сам; хоть как-то не намекнет, что хочет прекратить, потому что иначе… Никакого иначе не случается. Спустя какое-то время, когда они уже, кажется, в шаге от того, чтобы в штаны друг к другу полезть, Деку наконец вновь подает голос, рвано выдыхая Кацуки в губы в перерывах между тем, как они глотают кислород из легких друг друга. – Я… Я думаю, нам нужно вернуться… Пока никто ничего не… …пока никто ничего не заподозрил, – мысленно договаривает Кацуки, когда Деку так и не заканчивает предложение, обрывая его с шумным выдохом. Ну да. Ну конечно. Даже сейчас, когда собственный мозг Кацуки затуманивается и едва ли способен нормально соображать, Деку все еще помнит о том, что о происходящем между ними никто не должен догадаться. Именно это выдвигает, как аргумент, почему нужно остановиться, выбирая его среди тонны других вариантов, хоть бы и о том, что дрочить друг другу впервые в какой-то гребаной уборной – так себе расклад. Это изрядно отрезвляет Кацуки, опрокидываясь ему за ворот рубашки колотым лбом. Оторвавшись от губ Деку и упершись лбом ему в плечо, он рвано дышит, пытаясь прийти в себя и полностью вернуться в реальность, научиться вновь здраво, ясно мыслить. …останься со мной, – хочет сказать Кацуки. …давай сбежим от этих придурков, – хочет сказать Кацуки. …я планировал провести этот день только с тобой, – хочет сказать Кацуки. …я хотел, мне нужно было провести этот день только с тобой, – хочет сказать Кацуки. …но почему ты даже не подумал о том, чтобы побыть в свой выходной только с одним мной? – хочет спросить Кацуки, одновременно слишком боясь ответа. Слишком боясь того, как по итогу Деку отреагирует на любые из этих слов. Как неловко рассмеется, отмахнется, может быть, даже виновато отведет взгляд, если вдруг поймет, что для одного из них – но только одного – все это значит что-то гораздо большее, чем мы-просто-сосемся-и-не-придаем-этому-никакого-значения. А иначе с чего этот задрот вот так интерпретировал его предложение сходить куда-то, притащив в качестве массовки чуть не половину их одноклассников? Можно было бы даже заподозрить, что все он изначально понял правильно и как раз пытался таким образом уйти от неловкой ситуации, просто пожалев Кацуки с его идиотским гораздо большее. Чтобы вроде и не отказать, а вроде и наедине время проводить не пришлось. Но даже при условии, что теперь Деку научился лгать получше, такая многоходовка – это уже для него слишком, не осилил бы. Так что этот задрот явно на полном серьезе решил, будто подразумевалась в приглашении вся эта гребаная толпа, и поди пойми, это лучше или хуже. Так-то, безусловно, Бакуго Кацуки не боится ничего и никогда… Но только до тех пор, пока речь не заходит о Мидории Изуку и о перспективе его потерять – это его исключение, доказывающее правило, или еще какая хрень. Он довольно жалкий, да? Черт. Едва удержавшись от того, чтобы отчаянно, горько рассмеяться, Кацуки застывает еще на несколько секунд, чтобы собраться, дожидаясь, пока в голове нормально просниться. А затем наконец заставляет себя оторваться от плеча Деку и лишь бросает, не глядя на него, пытаясь выдержать голос ровным и равнодушным: – Ну, пошли тогда. После чего первым выходит в коридор.

***

Его собственный стояк от всех этих мрачных мыслей довольно быстро опадает, так что возвращается к столику он уже безо всяких компрометирующих выпуклостей в паху. Гребаный Деку.

***

До конца вечера он больше почти ничего не говорит, старается как можно меньше смотреть в сторону задрота – чтобы опять не сорваться к чертям, – а сам факт существования Двумордого и Круглолицей попросту игнорирует, потому что убийство точно не приукрасит этот хреновый выходной. Ладно, на несколько минут, может, и приукрасило бы… Но, стоит только заглянуть в перспективу таких событий – и становится понятно, что оно того не стоит. По итогу к тому моменту, когда они возвращаются обратно в общежитие, ему остается лишь ощущать себя таким выжатым, будто провел весь день, каждую секунду сражаясь со злодеями. Хотя, наверное, даже тогда не было бы так хреново. Потому что Кацуки предпочел бы физическую боль, отлично зная, как с таким справиться – а не вот эту, фантомно въебывающую по костям. То, с чем справляться он не умеет нихрена. Со всякими антагонистами-статистами по крайней мере понятно, что делать: сражаться, въебывать по роже, выворачиваться наизнанку, чтобы победить. Но вот что делать, когда один задрот забирается за ребра, нахально оккупирует с каждым днем все большую площадь сердца, заставляет его сжиматься как теплом, так и болью, и хрен там его оттуда выгонишь? Да и не то чтобы получается даже предпринимать хоть сколько-то достойные попытки в слабых порывах прогнать. Бля-я-ядь. Со злодеями – проще. Когда можно решить все проблемы маханием кулаков – проще. Когда не нужно думать, рефлексировать, переосмыслять – проще, проще, проще, чтоб его. Но с Деку он и так уже довыбирался того, что проще, верно? По итогу – просранные почти десять лет, от которых остались кровавые ошметки, то и дело грозящие удушить похлеще лент Айзавы. Охренеть сравнения, конечно. Вот только на что-то получше выжатый этим хреновым днем мозг не способен, так что Кацуки быстро отмахивается ото всех, притворяется, будто не замечает обеспокоенный взгляд Деку, и угрюмо топает к себе в комнату, чтобы там мрачно зализывать те раны, которых физически нет. Но нужно как-то учиться с ним справляться.

***

Гребаный. Деку.

***

Когда тем же вечером в его дверь доносится стук, конечно же, Кацуки уже по одному только осторожному, ненавязчивому звуку, тактичному тук-тук-тук отлично знает, кто это. На самом деле, конечно, есть в принципе только один человек, достаточно отбитый для того, чтобы в такое время рискнуть к нему сунуться. Но даже если бы это было не так, он все равно уверен, что узнал бы его уже по ебаному стуку. Обычно Кацуки только рад появлению Деку, и не то чтобы сейчас случай отличается. Просто он… Устал. Очень выжат. Невъебенно так заебан. Что, конечно же, не пройдет мимо внимания тупого задрота и вызовет у него вопросы, на которые хрен знает, как отвечать-то. Если Кацуки сейчас никак не отреагирует, не отзовется, не впустит сразу, он понимает – Деку, может, попытается постучать еще раз или два, просто на всякий случай, если вдруг по каким-то причинам сразу не услышал. Но потом понятливо уйдет и не будет пытаться навязываться. Скорее всего, больше уже сегодня не заглянет. Есть вероятность, что не заглянет и завтра, а то ведь поди пойми, к каким там выводам в своей такой умной, что дурной голове может из-за молчания прийти. Решит еще, что он здесь теперь нежеланный и незванный гость, так что нужно просто отвалить. Вот такой этот идиотский задрот – все их детство таскался за Кацуки, как бы сильно тот ни пытался оттолкнуть и сколько бы боли не причинил. Но сейчас, когда и хочется, чтобы понавязывался-потаскался, ни на секунду не отлипал, забив на всех статистов возле него – вдруг превращается в такого понимающего, тактичного, такого дохрена вежливого, что бесит. Так и тянет въебать по его тупой роже. Въебать губами. По его губам. Блядь. В кого Кацуки вообще превращается?! Так или иначе, но если он просто проигнорирует, то Деку уйдет и не придется с этим разбираться, вот только уйти он может совсем, прям навсегда, а такой вариант уж точно не устраивает. Вопрос еще и в том, что проигнорировать вообще не кажется ему возможным. Да для Кацуки каждое появление тупого задрота, как лучшее событие всего гребаного дня – какое уж тут игнорирование?! Тем более, что весь ебланский выходной был испоганен этими статистами, которые по совместительству – и недоразумению – их типа друзья, так что по итогу вдвоем, наедине они провели только те несколько минут в уборной. Из-за чего в крови теперь острый недостаток одного тупого задрота. Поэтому, насколько бы иррационально, до нелепого больно Кацуки сейчас ни было; насколько бы только больнее не становилось при мысли о том, чтобы увидеть сейчас Деку. Он все-таки с тяжелым вздохом отрывает себя от кровати. Тащит в направлении двери. Открывает, чтобы, конечно же, предсказуемо увидеть на пороге задрота, неуверенно мнущегося, хмурящегося, какого-то всего поникшего. Но, стоит ему увидеть Кацуки, как непривычно тусклые глаза загораются ярче, и от этого вида в грудной клетке колется болью. Правда, впервые за весь гребаный день – это ощущается странно-приятно, а не разрушительно. Почему-то. Хотя смысла нет никакого. Но когда Деку смотрит на него – только на него – своими огромными искрящими глазами, это всегда чуть-чуть больно и очень, очень хорошо. Правда, эффект длится недолго, потому что задрот осматривает Кацуки с головы до ног и хмурится только еще сильнее, в глазах у него загорается беспокойство, когда он спрашивает тихо и немного неуклюже, неловко, но явно искренне: – Как ты? Да ладно. Неужели, он прям настолько хреново выглядит? Хотя, если выглядит также, как ощущает себя – то да, очень и очень хреново. В ответ Кацуки только закатывает глаза, сгребает ворот футболки Деку и затаскивает его в комнату. Для того, кто так старательно пытается скрыть все, что между ними, этот тупой задрот довольно беспечен, когда вот так стоит посреди коридора и задает ему идиотские вопросы о том, как он, а не сразу безальтернативно заваливается в комнату. Но проблема сразу вырисовывается очевидная: что-то ответить Кацуки все-таки придется, раз уж впустил. Просто отмахнуться – не вариант, Деку бывает поразительно упрям. Если на то пошло, то как раз невероятное упрямство – одна из причин, а может, даже основная причина, почему он вообще смог не только не сломаться от всего, что с ним происходило, но еще и оказаться здесь и сейчас. В своем беспокойстве о других людях, особенно важных ему, тупой задрот тоже бывает невероятно, непрошибаемо упрям. А Кацуки… Ну, было бы тупо сейчас начать сомневаться, что он важен задроту, учитывая всю их историю и тот факт, что тот так от него и не отъебался, да? С хрена ли б ему вообще давать какие-то вторые шансы и соглашаться на попытку вновь заново построить дружбу, если бы не был важен. Может, не так важен, как сам Деку важен для Кацуки – не так мощно, не в таких масштабах разрушительно. Не в таком значении важен. Но все-таки – важен, а это значит, что просто отмахнуться от его вопроса нельзя, потому что задрот так просто не успокоится и продолжит свои попытки понять, в чем проблема. Может, заебывать вопросами и перестанет, весь такой дохрена тактичный, но переживать примется только еще сильнее. Поколебавшись какое-то мгновение-другое, по итогу Кацуки только бросает короткое и грубоватое: – Устал. Технически, это даже не ложь. Просто без уточнения того, от чего именно устал – если на то пошло, то ответа на этот вопрос Кацуки толком не знает и сам, только так, в общих чертах себе представляет. Устал от скрытности Деку. Устал от вьющихся вокруг него статистов. Устал от страха того, что, может, и важен ему – но не настолько и не в том смысле важен, чтобы продолжать оставаться с ним. Устал от всех этих рефлексий и прочей хрени, направленной на Деку – всего того, к чему Кацуки совсем не привык, а потому и не знает, как с этим справляться; ему переосмыслить-то свое прошлое поведение и осознать, насколько неправ был, стольких усилий стоило, но это не значит, что дальше стало проще. Устал от незнания того, в какой момент тупой задрот решит все оборвать. Устал… Ну, устал, в общем, потому что этот уебанский список Кацуки может продолжать еще долго, но самому Деку точно озвучивать его не собирается. Не хватало еще, чтобы он виноватым себя ощущать начал, а то есть у него такая идиотская привычка чувствовать ответственность за весь гребаный мир в целом и за чужие проебы в частности. Или, еще хуже – не хватало еще, чтобы принялся вдруг жалеть. Нет уж. Спасибо, блядь, огромное, как-нибудь обойдется. Но такой короткий ответ, конечно же, нихрена не устраивает тупого задрота. Потому что Кацуки отчетливо замечает, как хмурая складка между его бровей становится только глубже, как беспокойство в его глазах отражается отчетливее. Почти может увидеть, как тревожные мысли принимаются лихорадочно метаться в его голове, формируя те самые вопросы, на которые нет ответов. Так что Кацуки, закатив глаза, просто тащит Деку к кровати, на которую осторожно его толкает так, чтобы голова оказалась на подушке. Сам забирается туда же, принимаясь с комфортом укладываться на тупом задроте, как на гигантской подушке, что-то типа дакимакуры – хорошо, что он действительно уже далеко не тот щуплый, мелкий и слабый придурок, которым был когда-то, так что вполне может без проблем выдержать немалый вес мускулистого тела распластавшегося на нем Кацуки. Бля, да если учесть, что Деку теперь вполне буквально в состоянии удержать груду обломков обрушившегося здания на одном себе, для него это наверняка сейчас ощущается не больше, чем опустившаяся на грудную клетку пушинка. Что даже чуть-чуть оскорбительно. А еще – много возбуждающе. Хм. Любопытная мысль, но после этого отвратительного дня немного не до нее. Обхватив задрота поперек спины, он зарывается лицом под подбородок, трется носом об шею, жадно и длинно вдыхая знакомый запах, и бурчит требовательно: – Просто полежи так. Возможно, Кацуки выглядит довольно жалким, когда вот так цепляется за него, чуть не пытается в него укутаться, врасти, вплавиться, и ни перед кем другим он такую свою сторону ни за что не показал бы. Но это же Деку. С которым они знакомы почти всю жизнь – столько, сколько получается себя помнить. С которым прошли через такую тонну дерьма, что словами не высказать, но все равно каким-то образом выстояли. Оказались здесь и сейчас, в руках друг у друга. Он и так видел худшие стороны Кацуки, и хотя тот правда, искренне пытается быть лучше для него, ради него и с ним, при этом оставаясь самим собой – другого этот тупой задрот никогда и не требовал, не заявлял, что ему нужно перековать себя полностью и стать кем-то новым, наверняка возмутился бы даже самой идее этого. Но после всех этих лет знает точно, что, во-первых, ему можно доверять и он точно не станет болтать о том, каким жалким придурком Кацуки сейчас себя выставляет. А во-вторых – Деку наверняка даже не посчитает его жалким, пусть таковым тот и является. Это просто в его духе. Умудряться видеть в людях лучшее, даже когда они того не заслуживают. Все те годы, когда Кацуки ошибался на его счет и думал, будто задрот смотрит на него свысока – теперь, к счастью, позади, поэтому он знает. На самом деле идиотский Деку не только всегда искренне восхищался им даже в те дни, когда заслуженно ненавидел – что кажется довольно бессмысленным, учитывая всю их историю, и то, сколько раз демонстрировал себя недостойным звания героя. Но, похоже, это то, что Кацуки просто нужно принять. А также и никогда его не жалел. Может быть, разве что сочувствовал, боялся за него, беспокоился о нем. Но не жалел. А Кацуки, к счастью, сейчас вырос над самим собой достаточно, чтобы начать понимать разницу. Так что рядом с тупым задротом он может позволить себе это – быть жалким, быть искренним, быть настоящим, и не беспокоиться о том, что пострадает его ебучее это или гордость. Просто устало завалиться на Деку, прижать к себе, ткнуться носом в шею и дышать его успокаивающим запахом, заставляющим что-то болезненно воющее внутри наконец, после этого гребаного ебланского дня, начать притихать. На какие-то несколько секунд Кацуки ощущает, как тело под ним напрягается. К счастью, он достаточно хорошо знает задрота для того, чтобы уловить в этом скорее удивление, чем что-то негативное. Ну, хрена там. Есть повод удивляться, когда вдруг заваливают и используют вместо матраса. И, действительно – очень скоро Деку опять расслабляется, его пальцы осторожно скользят в волосы Кацуки, немного опасливые, но становящиеся более уверенными, когда тот не отшатывается от прикосновения, а, наоборот, поддается навстречу, не пытаясь скрыть того, что наслаждается этим. Вот, так уже лучше. Надо было с самого начала вместо этой идиотской идеи сходить куда-нибудь просто затащить его к себе в комнату, чтобы провести весь день вот так, как сейчас. Проблема в том, что тупой задрот – это все еще тупой задрот. Так что у Кацуки есть всего несколько минут, в течении которых он, еблан такой, успевает даже почти расслабиться, надеясь, что никаких больше вопросов не последует и теперь можно просто получать удовольствие от момента. Продлить его настолько, насколько возможно. Но он должен был знать лучше. Потому что знает идиотского Деку. – Я сделал что-то не так сегодня, да? – в конце концов, все-таки тихим, мягким голосом разрушает тот повисшую над ними комфортную, приятную тишину, и Кацуки, который правда по-глупому надеялся, что тему удалось замять, обреченно выдыхает ему в шею. Ну правда. Чего он, бля, ждал? Это же Деку, который ни за что так просто не успокоится, если заметит, что ему плохо! А Кацуки, увы, просто не в состоянии сейчас скрыть то, насколько далек от все-в-порядке. Вот только гребаный задрот еще и слишком хорошо его знает, так что в любом случае любую актерскую игру наверняка раскусил бы. Хотя это работает у них в обе стороны. Сам он также никогда не тупое я-в-порядке от Деку с его идиотскими жертвенными не-хочу-никого-беспокоить привычками не ведется. Но ответа на свой вопрос тот не дожидается, когда продолжает рассуждать сам: – Ты весь день ходил грустный… Ну, то есть, злой, конечно, – исправляется он. – Но я же знаю тебя и знаю, что на самом деле ты просто часто прячешь за злостью те эмоции, которые предпочел бы не испытывать. А грусть точно в их числе. На что Кацуки недовольно ворчит ему в кожу, прижимая к себе крепче. Вот обязательно это вслух говорить, а?! Если уж они молчат на тему их не-отношений-или-как-это-назвать, то уж и на эту могли бы помолчать. То, что он наконец начал признавать существование внутри себя и других эмоции, помимо гнева-злости-ярости, еще не значит, будто Кацуки собирается все озвучивать и душещипательные разговоры на эту тему вести, спасибо, блядь, большое. Но Деку либо не замечает его реакции, либо – что скорее всего, – игнорирует, продолжая: – Мне показалось, что, когда я оказывался рядом, тебе становилось только хуже. Поэтому пытался держаться на расстоянии. Но, кажется, это мало помогло, да? – добавляет он еще тише и печальнее. – Похоже, я случайно испортил тебе весь день. Хотя все еще не совсем понимаю, что именно сделал не так – но прости, Каччан. Я этого не хотел. Несколько секунд Кацуки продолжает лежать на задроте, обвившись вокруг него конечностями и ткнувшись носом ему в шею – и переваривает все, что сейчас услышал, пытаясь не слишком отвлекаться на бережные, ласковые пальцы в своих волосах, чтобы от реальности не отключиться. А это не так уж просто, вообще-то. Потом вскидывает в голову и недоверчиво смотрит, ожидая, когда Деку наконец-то заржет и скажет, что вся эта хрень, которую он сказал сейчас, была просто тупой, неловкой шуткой. Но нет, конечно же. Тот смотрит так искренне и виновато – все-таки виновато, да чтоб его, – что у Кацуки за ребрами опять больно колется. Как же нелепо! Он хочет сказать, что хуже ему делает только расстояние между ними, а уж точно не присутствие задрота рядом – как можно было все понять наоборот?! Хочет сказать, что на самом деле тот ничего не испортил… по крайней мере, точно не осознанно, потому что единственное, чего Кацуки хотел – провести этот гребаный день только вдвоем, без всей этой толпы людей-статистов. Хочет сказать, чтобы идиотский Деку прекратил выглядеть таким виноватым, когда, во-первых, даже не знает, в чем его вина. А во-вторых – его вины, в общем-то, и нет. Ну, да, каким-то хером он умудрился приписать Кацуки то, чего тот не говорил – но ладно уж, бывает. За эти годы он уже привык к тому, что мозг Деку склонен черт знает чего надумывать, просто все-таки не ожидал, что это выльется вот в такую ситуацию. Но… Ничего из этого Кацуки не может заставить себя сказать. Просто не знает, как это сделать так, чтобы не прозвучать неловким, неуклюжим придурком. С его точки зрения поступки важнее слов. Именно язык поступков – тот язык, на котором Кацуки хорошо умеет разговаривать. К сожалению, не только в положительном смысле, что наглядно демонстрируют почти десять гребаных лет их знакомства. С другой стороны, каким бы невъебенным и охуенным он ни был, но вот язык слов дается ему куда хуже – ну, если только это не маты и не ругань, конечно, в чем Кацуки охренителен. Никто не сравнится. Крыть десятиэтажным даже тогда, когда на самом деле хочет сказать что-то хорошее? О да-а-а, здесь ему точно присвоен номер один! Но именно поэтому он не сказал Деку, что хочет провести время с ним одним. Просто не знал, как это, блядь, сделать. Так что на деле всего лишь пригласил его куда-то вместе пойти, ничего не конкретизируя. Но кто же знал, что задрот его вместе поймет как вместе чуть не всем классом, а? Да какому вменяемому человеку вообще такое пришлось бы в голову?! Хотя они оба, пожалуй, на звание полностью вменяемых претендовать не могут – было бы это так, и вряд ли вообще дожили бы до этих секунд. Ну, Кацуки умеет учиться на своих ошибках. Или учится учиться, как-то так. Поэтому урок усвоен – впредь ему явно нужно быть внимательнее с формулировками. Уточнять, блядь, что именно он имеет в виду. – Иногда ты такой тупой, задрот, – по итогу лишь произносит он немного раздраженно, чуть-чуть недоверчиво, может быть, самую каплю нежно, но никто ничего не докажет, завалитесь все. В очередной раз демонстрируя то, насколько сложно ему словами оперировать, потому что, если бы мог – сказал бы сейчас что-то куда более приятное; нормально, словами-через-рот разъяснил бы всю эту идиотскую ситуацию… но нет. Вместо этого опять швыряет оскорблениями. Потому что еблан. Который надеется, что его посыл все-таки будет понят. Ожидает, что Деку в ответ возмутится, нахмурится, скорчит обиженную моську Но тот лишь хмыкает и говорит грустно: – То, что я не понимаю, почему, наверное, только доказывает, какой я тупой, – вместо обычной, светлой и яркой своей улыбки, дергая уголками губ в чем-то горьком и невеселом. От чего Кацуки хмурится. не не не Стоп! Не такую реакцию он ожидал, не для того это сказал! Чаще всего у него в привычках недооценивать, но иногда – вот как сейчас – получается и переоценить умение Деку его с полувзгляда, полуслова, а временами и вовсе без слов понимать. Оно, кажется, обрывается в те моменты, когда речь заходит о нем самом. Вот если бы Кацуки не всерьез оскорбил кого-то другого – задрот бы поворчал бы на него за то, что можно быть и повежливее. Но вместе с тем перевел бы с каччановского, разъяснив и неизменно правильно, какое на самом деле значение у этого не-оскорбления. Но вот в свой адрес слишком часто воспринимает всерьез. Именно поэтому и нужно учиться нормально озвучивать для него то, что на самом деле думает… но как же это дохрена сложно! Ладно, кажется, сейчас все же придется попытаться найти слова и объяснить хотя бы что-то. Весь этот виноватый, печальный вид тупого задрота совершенно не устраивает, поэтому с этим срочно нужно что-то делать, как-то это прогонять. – Так. Давай-ка прояснить кое-что, – пасмурно начинает Кацуки, приподнявшись на локтях так, чтобы они пересеклись взглядами. – Для начала, прекрати извиняться, когда даже не понимаешь, за что извиняешься, и переваливать на себя всю ответственность. Бесишь. Мое хреновое настроение – это мое хреновое настроение, ты за него не отвечаешь. А еще прекрати называть себя тупым… – твердо припечатывает он, но не успевает продолжить, когда Деку закатывает глаза и прерывает его с сухим фырканьем: – То есть, тебе можно называть меня тупым, а мне себя – нельзя? – Именно так, – серьезно кивает Кацуки. – Потому что я на самом деле не имею этого в виду, а вот ты всерьез себя так называешь. Этим бесишь еще сильнее. – Есть хоть что-то, чем я тебя не бешу? – закатывает глаза задрот. Как ни странно, это – хороший признак. Пусть уж лучше глаза закатывает, чем виноватым тут выглядит. Кто ему разрешал вообще? – Не думаю. Это твой талант – бесить меня. Гордись и учись извлекать из этого выгоду. А я… – секунду-другую Кацуки колеблется, но потом все же заставляет себя продолжить тише: – Я не особенно против того, чтобы ты продолжал меня бесить. Со стороны, наверное, могло бы показаться, что в этих словах нет ничего такого, а может, что они и вовсе скорее оскорбительные, призванные обидеть. Но все иначе для самого Кацуки, который открыл в них слишком много чего-то искреннего и уязвимого, противоположного оскорбительному. Настолько, что слишком для него самого, по определению. Даже это, грубоватое, колючее, резкое, по его меркам – уже охренеть, как слащаво. Наверное, ему не стоит удивляться, что задрот стыдится его и происходящего между ними, пытаясь это скрыть, да? Наоборот, все закономерно, логично, если учитывать, что для Кацуки планка слащавого – это просто признать, что он не против, если задрот будет продолжать его бесить. Ну кто вообще так делает? В чьем восприятии это было бы нормально? Охренительно просто. Но, к счастью, Деку все же неплохо умеет разговаривать на его мудозвонско-каччановском и на этот раз явно понимает все правильно. Потому что выражение его лица от услышанных слов немного смягчается, а чувство вины становится не таким ощутимым. Вот только Кацуки, не привыкший к пусть и грубоватым, для него все-таки слащавостям, из-за этого лишь сильнее ощущает смущение – это если допустить, что в нем вообще заложен такой бессмысленный функционал, как смущение, что, конечно же, не так. А возмутительные инсинуации, утверждающее обратное, всякие идиоты-статисты могут оставить при себе. Поэтому он, откашлявшись, продолжает тверже: – Но запомни, Деку. Если я хочу куда-то пригласить своих статистов-друзей – то в состоянии сам это сделать. Нахрена мне тебя просить-то о таком, а? Да еще и не прямо, а какими-то ебаными завуалированными фразами. Когда я вообще говорил завуалированно? Откуда в принципе знаю это слово?! – по итогу возмущенно выпаливает Кацуки, смутно понимая, что, кажется, чуть не скалится в бормотания в стиле одного конкретного задрота. Ну, серьезно. Его идиотские привычки все-таки через слюну передаются, да? Ну а дальше что? Примется то и дело краснеть не по делу и швырять себя в любую бессмысленную опасность без намека на инстинкт самосохранения? Охренительно просто! Хотя бы один из них должен оставаться с каким-то намеком на присутствие функционирующих извилин в голове, а иначе они так оба скоро сдохнут. Но, по крайней мере, эти слова точно срабатывают, потому что теперь Деку уже ощутимо расслабляется, вина из его посветлевших глаз уходит почти полностью, а улыбка, пусть и все еще кривоватая, становится куда более искренней. – Я буду считать, что это все – плохое влияние меня и моего лексикона, – дразняще произносит он, и Кацуки с преувеличенно серьезным видом кивает. – Да. Именно. Вот здесь ты действительно виноват, так что неси ответственность. – С удовольствием, – смеется Деку, и это просто до кошмарного нелепо – то, насколько приятно оседает внутри этот согревающий, кажется, в воздухе искрящийся звук. …это как боль. Но только мягче. Теплее. Слаще. Ужас. С каких пор Кацуки изъясняется такими словами, пусть даже мысленно? А затем веселье в глазах напротив вспыхивает ярче, разгорается нахальным блеском, который явно предвещает какую-то подставу вместе со становящейся шире улыбкой, но и пусть, вид слишком хорош, чтобы настораживаться, когда он довольно, чуть поддразнивающе провозглашает: – Но – что это? Я уверен, что не ослышался, и ты только что вслух признал, что считаешь всех статистов, с которыми сегодня проводил время – своими друзьями? Вот черт. Похоже, насторожиться все же надо было. Застыв, Кацуки прокручивает у себя в голове все, что сейчас сам же и сказал, чтобы запоздало понять, что да. Было. Промелькнуло. Проебался, чего уж там. Не то чтобы это новость, конечно, но вслух он такое обычно все же не признает, да еще и вот так прямо, без угрозы смерти для них или чего-то такого. Тем более по отношению к тем статистам, которых своими ближайшими друзьями называет Деку. Чтобы Кацуки признал, будто считает другом Двумордого? Добровольно? Будучи в трезвом уме и ясной памяти или как там эту хрень произносят? Вот этого еблана, которому на постоянной основе хочется взорвать лицо? Только сильнее этого хочется, когда он принимается ошиваться рядом с одним очень конкретным задротом, от которого должен держать свои лапы подальше? Да никогда! Поэтому Кацуки, конечно же, тут же принимается отпираться, просто из принципа, потому что не только Деку здесь умеет быть охренеть каким упрямым. – Точно послышалось. Не было такого. – А я уверен, что было. – Почисть себе уши, тупой задрот. – Все с моими ушами в порядке. Просто ты за всем своим демонстративным гневом и яростными защитными стенами – сентиментальная булочка с корицей. – Ты только что называл меня булочкой с корицей? – Да. Именно это я и сделал. – Я, конечно, всегда знал, что инстинкт самосохранения у тебя отсутствует. Но с каких пор ты настолько отбитый, Деку? – Я склонен считать, что это твое пагубное влияние. – Разве мое пагубное влияние не должно привести к тому, что ты будешь держать свой язык за зубами, зная, что я могу взорвать твое тупое лицо? – Ты не взорвешь мое тупое лицо, потому что, если судить по всему, что мы с тобой делаем в последнее время – тебе это тупое лицо должно нравиться, – последние слова Деку явно произносит не всерьез, насмешливо и весело. Но при этом попадая, вообще-то, в самую точку. А Кацуки ощущает разочарование сразу от сочетания двух фактов – и из-за того, что тупой задрот на самом деле явно не подразумевает то, что озвучивает. И из-за собственной неспособности прояснить все и указать на то, что да. Он сейчас был абсолютно прав вообще-то. Так что мог бы смело убрать этот идиотский шутливый тон, который сейчас совсем не к месту. Но тот язык, на котором Кацуки лучше всего умеет говорить – это все еще поступи и действия, а не слова. Потому он, решая не рисковать тем, что сейчас опять какую-нибудь оскорбительную хрень случайно ляпнет, просто подается вперед и вверх, прижимаясь к губам на упомянутом тупом лице своими. Делая это здесь, в стенах собственной комнаты, куда нежнее и бережнее, чем там, в кабинке уборной, где было грубо, грязно и лихорадочно. Ему очень хочется надеяться, что Деку уловит посыл. Поймет, какое именно значение у этого проблеска нежности, подтверждающего только что услышанные слова. Но всерьез не особенно на это рассчитывает, не забывая о том, что гениальный задрот превращается в тупого задрота, когда речь заходит о собственных чувствах Кацуки к нему. Серьезно, бля, даже Енотоглазая додумалась до того, что на самом деле он хотел провести этот день с одним только Деку! Так какого хрена до этого же не додумался сам Деку?! Куда в таких ситуациях девается весь его ум и каким образом его оттуда достать? Когда Кацуки вновь чуть отстраняется от него, то видит, что глаза задрота тлеют мягкостью и теплом, что заставляет его сердце подпрыгивать таким образом, для которого оно явно не предназначено. Ладно, может быть, хотя бы частично донести все-таки удалось. Может быть… Но затем Деку вдруг хмурится. В глазах у него появляется смесь из догадки и сомнения, когда он колеблется пару секунд прежде, чем начать говорить неуверенно и тихо: – Но если ты не хотел, чтобы я приглашал наших друзей – то тогда… А Кацуки замирает в ожидании, даже дышать перестает, чтобы случайно не пропустить продолжение, не сбить это направление мысли, похоже, наконец-то устремившееся в нужную сторону. …ну, давай! – мысленно вопит он. Это очевидно, разве нет?! Раз уж ему не хотелось проводить время с одноклассниками-статистками, то с кем же хотелось, раз приглашал исключительно одного задрота, а? Какой еще может быть ответ, кроме правильного? Если Деку сейчас наконец додумается до этого, произнесет все вслух – тот факт, что на самом деле Кацуки приглашал только его одного и только с ним одним хотел провести этот день, – тогда, может быть, и самому станет проще это признать, обо всем нужном сказать… Но чуда не происходит. Потому что задрот уже качает головой и отмахивается от собственных же слов с таким видом, будто просто подумал сейчас какую-то несусветную чушь, которую теперь нужно из черепной коробки вытряхнуть, и обрывает сам себя на полуслове более решительным: – Нет. Ничего. Просто забудь. Из-за чего Кацуки весь сдувается и разочарованно морщится, едва удержав рвущийся наружу безнадежный, скулящий звук и недовольно буркнув себе под нос: – Бесишь. Но не полностью уверенный, кому именно это адресовано – Деку или ему самому. Возможно, им обоим. Один не в состоянии правильные слова вслух произносить, второй не в состоянии до них додуматься, его гениальный мозг, похоже, попросту отключается, когда речь заходит о Кацуки. Они безнадежны. Их тела истлеют в небытии, но нужное так и не будет сказано – драматизм как раз нужного уровня. Можно было бы побиться головой о стену, но это вряд ли поможет. Не хватало еще и собственные извилины из черепной коробки выбить. Ну, раз уж со словами никак не складывается, то ему остается лишь вновь распластаться по Деку, зарываясь лицом ему подбородок и обвиваясь вокруг него конечностями – по крайней мере, подушка из него получается отменная. Твердая, конечно, почти, как камень, учитывая все эти мускулы. Но поразительно удобная. Лучше, чем на нем, даже на собственной комфортной кровати спать не удается. А когда еще и знакомые пальцы вновь зарываются в волосы и принимаются ласково их перебирать… что ж, выбора просто не остается. Возможно, им следовало бы хоть попытаться еще раз всякое важное обсудить. Но на сегодня и так уже слишком.

***

Так что выжатый этим днем Кацуки покрепче прижимается к теплому сильному телу. После чего очень скоро отрубается.

***

Просыпается он в очередной раз в районе трех ночи, когда Деку в очередной раз пытается выскользнуть из его объятий и ускользнуть сам. Любой намек на сонливость моментально улетучивается. Опять туда же, да? Да сколько ж можно-то! Но на этот раз, учитывая, что Кацуки во сне так и не отпустил его, продолжая валяться, распластанным на нем – это стоит Деку куда больших усилий. Считывая все тщетные попытки осторожно выбраться из хватки рук-ног, он мысленно злорадно хмыкает и лишь вцепляется крепче, сильнее наваливаясь телом так, чтобы тупой задрот оказался почти полностью обездвижен. Хочет свалить? Отлично. Вперед. Но упрощать задачу Кацуки ему не собирается. Когда даже спустя полчаса тщетных усилий Деку все еще не сдается, пытаясь выбраться – но все еще осторожно, явно чтобы не разбудить и, тем более, не будя его намеренно, – тот раздраженно вздыхает и все-таки ослабляет хватку, сдаваясь. Этого упрямого задрота попробуй переупрямь. Да и очевидно, что Кацуки не может силой удерживать его рядом с собой – даже в такой ситуации. Когда Деку наконец все-таки закрывает за собой осторожно дверь, собственная кровать не только начинает казаться холодной, несмотря на теплую погоду, но еще и абсурдно неудобной, хотя объективно мягкий матрац уж точно лучше чужой каменной грудной клетки. Конечно же, заснуть Кацуки больше не удается. Остается только до самого гребаного будильника раздраженно ворочаться не в состоянии удобно улечься. Бесит!