Это как бой

Все начинается с драки. Ладно, не совсем драки. Все-таки спарринг – это не бессмысленное и бездумное размахивание кулаками на порыве ярости. Просто Кацуки начинает подозревать, что между ними с Деку все существенное начинается как раз с кулаков. Правда, всегда – с подачи него самого. Так что и сейчас все тоже начинается с подачи Кацуки. Ну, в некотором роде. Вытирать друг другом пол и стены – очевидно, изрядно упрощая работу тем, кто там отвечает за уборку в ЮА, – для них обоих уже несколько лет, как стало привычным, весьма увлекательным занятием, так что сначала все легко и знакомо. Один спарринг сменяется другим, они валят друг друга на татами и оба отказываются хоть сколько-то уступать, общий счет побед-поражений идет вровень, а Кацуки распаляется все мощнее и мощнее. Где-то далеко, по самому краю сознания мелькает мысль, что, наверное, он должен злиться сильнее. Чтобы какой-то тупой Деку – и оказался с ним на равных? Быть неспособным его победить? Позволить ему хоть мгновение вытирать собой пол вместо того, чтобы каждую секунду наглядно демонстрировать, кто здесь на самом деле лучший? Да это же стыд и позор! Как Кацуки вообще до такого докатился? Но гораздо ощутимее злости в нем – азарт и адреналин. Жажда победы, лишь усиливающаяся как раз из-за того, насколько они на равных: драться с тем, кто может ответить с той же силой, куда интереснее того, чтобы просто унижать беспричудного неудачника. Чем дальше, тем неприятнее вспоминать тот факт, что последнее когда-то было как раз в числе увлечений Кацуки, но об этом он не собирается думать. Да нахрен все эти рефлексии! Ему такого не надо, заберите себе обратно. Гораздо важнее его поступки и мышление сейчас, чем когда-то в прошлом. Так? Хуйтак. Даже в его собственной голове не это не звучит убедительно. Зато спарринг от лишних, ненужных мыслей отвлекает отлично. Тем более учитывая, что соревнуются они не только в физической силе. – Это все, на что ты способен, Каччан? Если так продолжится, я начну думать, что зря восхищался тобой все эти годы! – А я тобой никогда и не восхищался, тупой задрот. Ты продолжаешь убеждать меня в моей правоте. – Ты ранишь меня в самое сердце, Каччан! – Будто мне есть до этого дело. Ты вообще собираешься драться, или можешь только трепаться, потому и отвлекаешь меня разговорами, а, Деку? – Как будто тебе не нравятся наши разговоры, – озорно, хитро ухмыляется этот бесячий задрот. И атакует. Самое отвратительное то, что он не неправ. Когда вообще Деку научился так дерзить и нахальничать? Но, что еще важнее – почему Кацуки это доставляет столько удовольствия? Факт, который он даже не собирается отрицать. Потому что вот такие вот их шуточные переругивания – это приятно. В них нет реальной злости и желания оскорбить ни от одного из них, но важнее, конечно, то, что ничего такого нет со стороны Кацуки. Больше – нет, а Деку это понимает. Или теперь понимает. Учитывая всю их историю, поначалу было неловко и непросто. Очень непросто. Потому что Кацуки… ну, остается Кацуки. У него множество неоспоримых талантов и вообще он невъебенный, но умение обходиться без оскорблений – не в числе его достоинств. Когда они только начали попытки наладить какое-то подобие общения, не построенного на ненависти, то Деку продолжал дергаться, напрягаться и нервно смеяться из-за любого матерного слова, вырывающегося в его адрес из грязного рта Кацуки, даже если на самом деле он не подразумевал ничего обидного. Что можно было понять – как еще задрот должен воспринимать его слова, если они подразумевали обидное и оскорбительное на протяжении десяти ебаных лет? Но из-за осознания этого происходящее злило, бесило и раздражало только сильнее. Попытки выжать из себя какое-то подобие вежливости и держать свой грязный рот под контролем тоже ни к чему не привели – стало еще более неловко. Их статисты-одноклассники смотрели на злобно цедящего вежливость в сторону задрота Кацуки так, будто он в любую секунду может подорвать всю их общагу, не оставив даже кирпича на память. Но постепенно, незаметно для него самого – все начало налаживаться. Кажется, с того момента, когда оба перестали так сильно стараться и просто отпустили ситуацию, позволив всему идти своим чередом. Каким-то образом они по итогу добрались до этого момента. Где могут во время спарринга язвительно подшучивать друг над другом, но так, что в этом нет ни намека на злость, обиду или реальные оскорбления. Наверное, это даже отдает чем-то дружеским, но Кацуки не уверен, добрались ли они уже до той точки, где могут действительно опять называться друзьями. Или, если быть совсем точным – не уверен, добрался ли сам до той точки, где заслужил право опять называться другом Деку. Об этом он тоже предпочитает не думать, что становится все сложнее и сложнее. Ебаные рефлексии. В любом случае, приятно разминать не только мышцы, но и мозг, пока они спаррингуют как в силовом смысле, так и в умственном. А подзуживающий, поддразнивающий, подначивающий Деку, у которого глаза ярко сияют вызовом, а на губах красуется дерзкая ухмылка – это… в целом, то, чем лучше наслаждаться, то тоже лишний раз не думать. В последнее время Кацуки все чаще приходится заставлять себя из-за него не думать, что совсем непросто, потому что он привык прокачивать не только мускулы, но и извилины в черепной коробке. Вот за что этот тупой бесячий задрот свалился ему на голову, а? – Мне начинает казаться, что ты даже не стараешься, Каччан. – А я вот уверен, что ты стараешься изо всех сил, но все равно лажаешь, бесполезный ботан. То, как в ответ Деку только смеется чистым, искристым, ярким смехом, очевидно зная, что Кацуки это не всерьез – проходится по коже колющими ощущениями, как микровзрывами, и это, наверное, не должно быть настолько приятно. С другой стороны, взрывы – буквально его профиль. Он в этом шарит. Отвалите все. В итоге они увлекаются всем этим – как спаррингами, так и взаимным подначиванием, – настолько, что Кацуки даже не уверен, как много времени проходит. Может быть, час, а может и весь день, все-таки сегодня выходной и идти на занятия не нужно, а у них буквально бывали случали, когда забывались настолько, что Айзава посреди ночи приходил почти пинками выгонять из спортзала. Это недопустимо не только потому, что у обоих были потом неприятности. Но и потому, что у Кацуки распорядок дня, вообще-то: в отличие от всяких задротов, он понимает, как для будущего про-героя важна забота о своем здоровье, так что старается ложиться спать в установленное время. А из-за тупого Деку все идет наперекосяк! Эй! Но, по крайней мере, за окном все еще ярко сияет солнце в тот момент, когда Деку наконец прижимает его к полу, наваливается сверху всем телом и счастливо провозглашает: – Четыре к пяти! Похоже, я все-таки победил, Каччан! Суть их последних спаррингов сводилась к тому, что тот, кто пять раз повалит на пол и обездвижит второго без использования причуды – победит не в одной из битв, а во всей сегодняшней войне. Ну, приблизительно. Каких-то года два-три назад – а может, и всего лишь несколько месяцев назад, здесь сложно сказать точно, – от такого заявления Кацуки бы точно взорвался, зарычал, потребовал реванша, отказался признавать свое поражения и был попросту в ярости. Потому что – проиграть какому-то там Деку? В принципе хоть кому-то проиграть – но тем более гребаному, чтоб его, Деку?! Да никогда! Но прямо сейчас… Тупой задрот смотрит на него сияющими азартом, адреналином и победным блеском глазами, на губах у него широкая, лучистая и счастливая улыбка, всколоченный буйный лес волос прилип ко лбу, дурацкие веснушки на щеках затерялись в прилипшей к коже красноте. Взгляд Кацуки непроизвольно прослеживает каплю пота, которая с виска Деку стекает ему на линию челюсти, на горло, огибает выпирающий, острый кадык, приземляется в ямку выглядывающей из-под ворота футболки ключицы – и он судорожно сглатывает. Отчего-то приходится напоминать себе: то, что нужно сейчас испытывать – это ярость, потому что тупой задрот его победил. Точно. Ярость. Ага. Стоит признать, некоторое раздражение все же гудит где-то дальше, на задворках сознания. Потому что он всегда, всегда должен побеждать, соперничество между ними двумя за прошедшие годы лишь усилилось, правда, вместо враждебных обрело если уж не дружеские, то по крайней мере приятельские нотки, так что позже Кацуки точно потребует реванша. Продемонстрирует на практике, кто здесь на самом деле станет однажды номером один и превзойдет Всемогущего. …а почему позже-то? Он должен сделать это сейчас! Ответить что-нибудь язвительное, спихнуть задрота с себя, вскочить на ноги и принять боевую стойку, чтобы тут же атаковать и начать новый спарринг. Звучит, как план. Который почему-то кажется невозможным привести в исполнение. Ужасно то, что, похоже, в эти секунды на первом месте внутри него совсем не ярость. Взгляд так и прикипает к этой гребаное капле пота, которая привела его к тонкой ключице на сильном, широком плече, а потом резко поднимается обратно к сверкающим ярким глазам, чтобы тут же опуститься к растянутым в искренней, солнечной улыбке губам – и Кацуки ощущает, как во рту у него пересыхает, пока весь мир, кажется, сужается до этого сияющего задрота над ним. Вместо гнева внутри поднимается что-то жадное, горячо обжигающее изнанку кожи и жаждущее голодно вцепиться зубами в острый кадык Деку – что, пожалуй, могло бы быть признаком его злости, но на самом деле нет. Или, может, жаждущее слизать языком эту долбаную каплю пота в ямке его ключицы – что, пожалуй, могло бы показаться попросту омерзительным, но на самом деле нет. Или, может, жаждущее попробовать эту улыбку на вкус, прижавшись собственными губами к его и… И…

***

…бля-я-ядь!

***

Хотел бы Кацуки сказать, будто это все хрень какая-то, с ним такое впервые, и вообще это не его, ему подбросили, фу, омерзительно – но проблема в том, что стадию отрицания он уже миновал. Точно также, как стадию гнева – хотя гнев для него обычное состояние, так что его вряд ли можно полностью миновать, – а еще торга и даже ебаной депрессии из-за того, что долбаный Деку вызывает в нем что-то вот… такое. Что-то, чего до него не вызывал никто и кроме него до сих пор не вызывает никто. Хотел бы. Но…

***

Но, увы, началось все это еще несколько месяцев назад – или, может быть, даже раньше, просто несколько месяцев назад Кацуки наконец начал замечать и дальше уже не мог перестать это делать или притворяться перед самим собой, будто ничего не происходит. Поначалу пытался, чего уж там. Делать вид, что все в порядке, что это случайность-совпадение-ничего-не-значит, что он совсем не пялился вот только что на Деку, как какой-то рехнувшийся сталкер, до тех пор, пока тот не обернулся, чуть не застав его за этим занятием, заставив тем самым раздраженно цыкнуть и резко отвести взгляд в другую сторону. Но такие случаи происходили все чаще и чаще. Все реже и реже удавалось отвернуться до того, как задрот понял бы, что Кацуки пялился, но даже когда понимал, он лишь широко и счастливо улыбался в ответ, совсем не возмущенный, чем только усугублял ситуацию. Да как смеет сидеть здесь и сиять своей яркой теплой улыбкой? Да какого хрена в такие моменты выглядит, будто увидеть Кацуки – лучшее событие всего его тупого задротского дня? Да кто вообще позволял ему светиться тут ярче, чем солнце? Почему никто не понимает, какой на самом деле Деку гребаный мучающий его мудак, а?! Дальше становилось только хуже и хуже. Потому что у Кацуки начали появляться всякие… мысли относительного этого бесполезного ботана. Непосредственно во время спаррингов, например, все проще, потому что тогда он сосредоточен на достижении победы, а все лишнее легко отбросить в сторону. Сложности появляются вместе с моментами передышки. Когда Деку прижимает его к татами, как сейчас. Или когда он сам накрывает собой тупого задрота, а тот лежит под ним, сильный, яркий и не сдающийся, глядящий во смесью восторга и вызова, без капли обиды из-за поражения, но с жаждой реванша. Или даже когда тот, вспотевший и взмыленный, просто пьет гребаную воду, а Кацуки ловит себя на том, что завороженно отслеживает движения его дергающегося с каждым глотком острого кадыка. Вот тогда появляются мысли. Желания, которых в нем не должно быть. Потребность сократить расстояние между ними, попробовать кожу Деку на вкус, проверить, как еще они могли бы обтирать друг другом горизонтальные и вертикальные поверхности, узнать, насколько меняется выражение его лица или какие звуки он издает, когда ему очень, очень, очень хорошо. Узнать, как сделать ему очень, очень, очень хорошо. Настолько хорошо, чтобы тупой задрот вообще забыл о существовании всего остального мира помимо Кацуки. Это сущий ужас. Катастрофа. В какой-то момент стало невозможно притворяться, будто все это случайности и ничего не происходит: ни на кого другого он больше так не залипал, ни из-за кого другого у него так не пересыхало в горле и не начинал сбоить сердечный ритм, ни с кем другим спарринги не приводили его к таким мыслям, и слава дьяволу, потому что Кацуки, возможно, забил бы на супергеройскую карьеру и вышел на прогулку из окна, не используя причуду, если бы словил себя на внезапном стояке из-за спарринга с Двумордым, например. Звучит, как его персональный кошмар. Но нет, это только Деку. Всегда – Деку. Каждый раз – Деку. Так неизменно было, верно? Все сбивающие с ног события в жизни Кацуки были так или иначе – а зачастую и вовсе напрямую – связаны с Деку. Так стоит ли удивляться, что и внезапные стояки, которыми никогда раньше не страдал, начали появляться именно из-за него, а? Смысла дальше отрицать не было, от самообмана все равно никакого толку. Как ему с этим справиться, если продолжать отрицать? С тем, что тупой задрот – парень, у Кацуки проблем нет, это он понял быстро. Раньше вовсе не приходилось задумываться о том, привлекает ли его собственный пол или противоположный, потому что никто не привлекал в принципе и это все упрощало. Да и вообще плевать, что там у человека между ног – главное, что это за человек, разве нет? Но это не значит, что проблем нет в принципе. О, их дохрена! Когда это с Деку вообще было иначе? Поэтому Кацуки также не может сказать, что сейчас находится на стадии принятия – эти ебаные стадии, блядь, он ненавидит сам факт того, что вся эта хрень находится в его голове, откуда оно там вообще взялось, наверняка из-за какого-то очередного бесполезного трепа тупого Деку; как не игнорируй его, а в памяти все равно что-то оседает. В любом случае, даже если все осознает, то предпочитает просто об этом не думать. В очередной раз. Опять из-за гребаного задрота. Да чтоб его. Но это – все еще лучший план того, как со всем этим справиться. Не отрицая – зато игнорируя. Другого у него просто нет. Все-таки самое главное для Кацуки сейчас – успешно выпуститься из ЮА и стать самым охренительно крутым героем, которого только видел мир, в свои нынешние восемнадцать тут же взобравшись на самую вершину рейтинга. Очевидно. Поэтому просто не до мыслей о том, что дурацкий Деку вызывает в нем желание зарыться лицом ему в потный изгиб плеча и шеи и поглубже вдохнуть, лизнуть, укусить… ух. Это же должно звучать омерзительно, да? Тогда почему не звучит? Пусть Кацуки и понимает, что происходящее с ним выходит за рамки той сопернической почти-дружбы, которая между ними установилась – уже-не-враги-еще-не-друзья-но-спорят-срутся-и-соревнуются-по-любому-поводу-и-без-и-теперь-оба-от-происходящего-тащатся или как-то так, – но большую часть времени он предпочитает это просто игнорировать, как что-то несущественное, лишь мешающее ему в достижении действительно важной, самой главной цели в его жизни. Становления номером один. Но проблема не только в этом. Да, безусловно, стать про-героем для Кацуки мечта всей жизни и ничто не должно его от этого отвлекать. Вот только они с Деку также едва-едва принялись выстраивать свою почти-дружбу, у них все понемногу начало налаживаться, когда казалось, что после всего это уже просто невозможно. А тут вдруг взять и все разрушить тем, что у него начали появляться все эти неуместные желания по отношению к своему другу-детства-врагу-юности-а-теперь-попробуй-определи-кому? То, что тупой задрот вообще позволил ему приблизиться, шагнул навстречу и согласился наладить их отношения уже можно считать чудом. Рисковать этим? Ни за что. Не то чтобы это так уж ценно… ладно, еще как ценно. Конечно, вслух это Кацуки не собирается говорить, но раз уж он решил быть честным с самим собой, то хотя бы мысленно может признать, что да, блядь, их постепенно укрепляющаяся почти-дружба с Деку много для него значит теперь, когда наконец-то понял и признал, каким идиотом был раньше и как много потерял, начав отталкивать его от себя и унижать, потому что общество говорило ему, что быть беспричудным, видите ли, отстойно. Поехавшие ебланы. А он сам – самый огромный и самый поехавший из всех ебланов. Может, второй шанс гребаный задрот и дал ему, потому что он тупой жертвенный идиот. Но третий, если Кацуки облажается опять? Даже просить о таком было бы несправедливо по отношению к Деку. Что, тогда можно будет так и продолжать проебываться с ним, рассчитывая на то, что шансы окажутся безграничны? Да ну нахуй! Без того уже достаточно был мудаком. Он знает, что Деку бы не стал его ненавидеть и не отшатнулся бы в отвращении, даже узнай обо всем – просто не тот это человек. Но наверняка попытался бы выстроить дистанцию и отдалиться – во благо самого Кацуки или еще какая жертвенная хрень в том же духе, потому что вряд ли есть хоть какой-то долбаный сценарий, при котором он… ну… ощутил бы тоже самое. Или, по крайней мере, так Кацуки казалось до определенного момента. Может, тупой задрот и достаточно отбитый, чтобы все равно продолжать восхищаться им, как героем, и попытаться вновь стать друзьями. Но это? Учитывая, что Кацуки был его персональным антагонистом, типа, годами? Ну, даже для Деку уже слишком. Стало бы несколько проще, конечно, если бы этот тупой задрот не щеголял постоянно этими своими накачанными бицепсами и крепкими бедрами, которыми иногда обхватывает талию Кацуки во время спаррингов так, что невозможно не рехнуться хотя бы немного. Или если бы его геройский костюм не представлял из себя вторую кожу, выставляя напоказ кубики пресса, которые так и тащит исследовать языком. Или если бы не эти его плечи, становящиеся все шире и шире так, что кажется, скоро начнут закрывать собой линию горизонта. Какого хрена? Почему он просто не мог оставаться щуплым тщедушным задротом, а?! Иногда Кацуки почти ненавидит Всемогущего за то, что передал причуду Деку, а тем самым вынудил его тренироваться за пределами человеческих возможностей и стать… этим. Было бы все действительно легче, если бы не его абсурдные выпирающие отовсюду мускулы, которые попробуй проигнорируй? Хотя, на самом деле, вряд ли. Потому что есть еще все эти солнечные теплые улыбки, и сияющие зеленью яркие глаза, и тупые веснушки, которые так бесят тем, как сильно хочется пересчитать все их, и буйный лес волос, требующий запустить в них пальцы, и даже этот бесячий нескончаемым бубнеж под нос, который на самом деле бесит совсем не так, как должен. Есть все это, из чего состоит Деку. И что сводит Кацуки понемногу с ума, хотя ему этого никак нельзя. Из-за про-геройства, из-за их только-только начавшей возрождаться дружбы – хотя это вряд ли можно назвать возрождением, потому что как раньше уже точно ничего никогда не будет, но это нормально. Так и должно быть, верно? Они уже давно выросли из тех мелких уебанов, которыми были тогда, слишком изменились сами и слишком много всего между ними изменилось, произошло, чтобы можно было вернуться к тому времени. Поэтому, конечно, как раньше не будет. Но, возможно, по итогу могло бы стать даже лучше, чем раньше? Но для этого нельзя рисковать всем, что еще даже толком не началось. Нельзя.

***

Так что, очевидно, у Кацуки предостаточно объективных рациональных причин, чтобы игнорировать всю ту хрень, которую внутри него начал вызывать гребаный задрот, и делать вид – перед другими, особенно перед ним, но не перед собой, – словно ничего не происходит. Ну, подумаешь, небольшое помешательство, это скоро пройдет. Должно пройти. Обязано.

***

…ведь пройдет же, да?

***

Но, конечно же, тупой задрот не собирается ничего ему упрощать. Этого и следовало ожидать, верно? Поначалу Кацуки действительно был уверен, что у него ни единого шанса, потому что это логично и объяснимо, но в последнее время те моменты во время спаррингов, когда у него появляется время попялиться на задрота, вдруг начали превращаться во что-то другое. Превращаться в это. То, что начинает происходить сейчас – то, что игнорировать становится особенно сложно. Потому что из-за его поведения, из-за мелких выхваченных реакций и признаков Кацуки начинает казаться то, о чем ему нельзя даже думать: будто у него с тупым задротом все же есть какой-то шанс. Вот и в эти самые секунды улыбка вдруг соскальзывает с лица Деку, взгляд его из сияющего и яркого, светлого становится более темным, насыщенным, каким его еще никогда – до этих моментов, – не приходилось видеть, и язык явно непроизвольно проходится по губам, а Кацуки также непроизвольно прослеживает это движение, ощущая, как вдох застревает в трахее. Атмосфера между ними, до этого переполненная азартом и адреналином спарринга, жаждой победы, пропитанная шутливым поддразниванием – становится более тяжелой, давящей, плотной, как кусок маска, через который прорываться нужно с ножом, а то от взрывов можно во всей это расплавившейся массе утонуть. Без того уже сбитое от спарринга дыхание теперь подчиняется еще сложнее, вырываться рвано и беспорядочно. Они пялятся друг на друга в повисшей тишине, и воздух между ними так отчетливо начинает искрить разрядами тока, проходящимися по коже, что Кацуки мог бы подумать – это Пикачу где-то поблизости угорает и швыряется в них своей причудой. Если бы не знал точно, что это невозможно. У этого идиота все же достаточно инстинкта самосохранения, чтобы не рисковать своей жизнью настолько. А еще в последнее время между ними с Деку такое действительно начало происходить на регулярной основе и все чаще, ощущаясь все ярче, поэтому уже не спишешь ни на случайность или совпадение, ни на то, что это просто Пикачу каждый раз ошивается где-то поблизости. Он не настолько охрененно великий стратег и отбитый шутник, чтобы такое провернуть. Это что-то должно знать, верно? В этом повисшем между ними напряжении, в том, как оба безотрывно друг на друга пялятся, ощущается что-то большее, что-то ждущее, что-то, готовое вот-вот взорваться похлеще, чем нитроглицериновый запал у него на ладонях. Но именно потому, что это случается далеко не впервые – Кацуки отлично знает, что будет дальше. Мысль заставляет его помрачнеть. Вот сейчас задрот придет в себя, покраснеет еще сильнее, нервно, фальшиво улыбнется, резко вскочит с него, путаясь в ногах – потому что он, уже близкий к званию профессионального героя, один из лучших в ЮА, а может быть, и вовсе лучший, в состоянии смущения до сих пор превращается в запинающегося и заикающегося, краснеющего задрота. А потом Деку примется бессвязно что-то бормотать, может, истерично захихикает, начнет сыпать какими-то нелепыми оправданиями, призванными объяснить тот факт, что вот сейчас этот тупой задрот… Развернется – и сбежит. Из них двоих именно он обычно – всегда – прерывает момент и уходит первым. А Кацуки не знает, испытывает ли облегчение из-за того, что это не нужно делать ему самому, или раздражение из-за того, что момент вообще каждый долбаный раз прерывается, тем более вот таким образом, когда этот идиотский задрот, никогда не бегущий от опасности и всяких статистов-антагонистов, от него бежит, как от самого жуткого кошмара в своей гребаной жизни. Так, как не бежал даже в то время, когда Кацуки действительно был его персональным кошмаром и антагонистом. Вот какого хера, а? Не может же быть, чтобы все это только мерещилось! Не из раза в гребаный раз, а! Не с такой завидной систематичностью. Да и вообще, если бы атмосферу между ними в такие моменты ощущал только он сам, а жажда и желание в его темнеющих глазах только мерещились – то и бежать Деку было бы не от чего, верно? Тогда он также, как и раньше, только улыбнулся бы пошире, поднялся, протянул руку Кацуки – которую тот всегда, всегда теперь принимает. А затем они действительно принялись бы за реванш. Опять сошлись бы в очередном спарринге. Так было раньше – до того все усиливающегося притяжения, которое он начал ощущать к задроту и которое, по всем признакам, не совсем одностороннее. Но, по всей видимости, они оба не собираются предоставлять этому возможность продолжения. Очевидно, что и сейчас проихсодящее тоже разыграется по тому же, ставшему привычным сценарию. Все, что нужно делать Кацуки – лежать здесь и ждать, пока Деку решит проблему за него и свалит отсюда. Потому что, даже если притяжение взаимное – это все равно остается проблемой, верно? Для него на первом месте до сих пор становление героем, ему нельзя отвлекаться на какого-то тупого задрота, его тупые улыбки и тупые мускулы, а если между ними что-то и произойдет, это только все усложнит и испортит. Смогут ли они потом вернуться к дружбе, когда все неизбежно разрушится, тем более что пока что еще даже нет толком того, к чему можно было бы возвращаться? А если Кацуки все-таки ошибается и Деку неловко просто от того, что ощущает его желание – потому и бежит, в своей задротской манере пытаясь быть тактичным и не отказывать прямо или еще какая хрень? Лучше не рисковать. Лучше. Вот только… Ощущать его тяжесть на себе, силу его бедер, сжимающих собственные, его усеянные шрамами, крепкие, но осторожные руки, пригвождающие запястья к татами над головой, собственный ломящийся в ребра сердечный ритм, сбитый каким-то особенным, но узнаваемым, вызванным не спаррингом, а одним только гребанным Деку образом, так, как оно бывает только из-за него – это все слишком, а Кацуки понимает. Нихрена он не хочет, чтобы проблема продолжала решиться именно так. Побегом Деку. Тем, что этот тупой бесячий задрот впервые за всю свою жизнь сбегает от чего-то именно тогда, когда у них на горизонте начинает мелькать намек на что-то большее-чем-дружба-когда-даже-до-дружбы-еще-не-прокачались. Ну правда, блядь! Как швырять себя в какую-то самоубийственную миссию – так это без сомнений, а как появляется перспектива пососаться с Кацуки – так сверкает подошвами своих тупых красных кроссовок, разгоняясь на сверхзвуковой скорости в противоположную сторону. Звучит несколько оскорбительно, нет? Кажется, он заебался. Заебался игнорировать; заебался смотреть в удаляющуюся спину задрота; заебался притворяться, будто ему плевать на все то продолжающее усиливаться и нарастать, что у него к Деку; заебался говорить себе, словно вся эта хрень ему не нужна, потому что это только помешает на пути к истинной геройской стать-круче-Всемогущего цели. Заебался, блядь! Гребаные месяцы прошли с тех пор, как Кацуки ощутил впервые, что его тянет к Деку совсем не как к врагу, сопернику или другу – с тех пор, как он, никогда ничего не боящийся, возможно, совсем немного запаниковал и поначалу принялся все отрицать. Пока не вспомнил, что он – гребаный Бакуго Кацуки, который никогда не паникует. Ничего не боится. Не собирается страдать такой хренью, как какое-то там отрицание. Так что Кацуки, пусть не сразу и не в один момент, но все-таки принял этот факт – ладно, допустим, он все-таки хочет тупого Деку. Ну, бывает. Даже у него, такого идеального и невъебенного, как выяснилось, есть свои недостатки – один такой огромный тупозадротский недостаток, забравшийся к нему под кожу. На самом деле, в некотором порыве отчаяния, он даже пробовал присмотреться к другим их одноклассникам, пытаясь словить себя на том, что испытывает к ним что-то хоть отдаленно похожее – но, фу, нет. Потом пытался присмотреться к каким-нибудь грудастым длинноногим моделям с глянцевых обложек – все еще нихрена. Тогда даже дошел до того, чтобы приглядеться к мускулистым, широкоплечим мужским аналогам с тех же обложек, готовый легко принять факт того, что его тянет не только к одному конкретному парню, одному конкретном Деку, а похоже, может оказаться геем… ну, логичный вывод, да? Или не совсем. Потому что по-прежнему ни-хре-на. Что-то внутри Кацуки сломалось и засбоило настолько, что тянет его только к Деку. Это одновременно ощущается локальным атомным взрывом у него внутри, и самым логичным, что могло бы быть – ну кто еще, кроме этого тупого задрота, сумел бы перевернуть все его представления о самом себе? Но ладно. Бывает, хули. Случаются в жизни ебучие огорчения, можно смириться, но делать с этим он, конечно же, не планировал ничего. Не хотел отвлекаться на ненужное, не хотел ничего портить. До тех пор, пока не началось вот это. Вот эти моменты. Вместе со все нарастающим желанием – потребностью – что-то с ними, блядь, сделать. Как-то их, сука, реализовать вместо того, чтобы только наблюдать, как Деку от него сбегает. Ладно, можно допустить, что у Кацуки есть и какие-то другие недостатки – хотя пусть кто-то попробовал бы сказать ему это в лицо, ха. Но в их числе точно не находится малодушие и бегство от чего-либо, в отличие от всяких там тупых задротов. Так что сейчас, лежа под Деку, прижатый к матам его сильным телом – Кацуки чувствует себя таким зае-нахрен-бавшимся и понимает. Ему просто нужно что-то сделать, чтобы не рехнуться к чертям. Это риск? Безусловно. Пожалеет ли он об этом? Вполне вероятно, хотя вслух он ни за что не признает – Бакуго Кацуки никогда ни о чем не жалеет, даже если случившееся оборачивается катастрофой. Страшно ли ему до чертиков? Не сейчас, когда притихнувший адреналин опять начинает бежать по венам. Потому что на самом деле этот способ – игнорируй, пока и впрямь не станет плевать, – напрочь отказывается работать с гребаным Деку. Никогда с ним не работал. Как это вообще могло бы стать возможно раньше, если тупой задрот продолжал таскаться за ним, насколько бы по-мудацки Кацуки с ним ни поступал, с какой бы силой его ни отталкивал, сколько бы боли, как физической, так и внутренней, ему ни причинял? Как это вообще возможно сейчас, когда все тот же тупой задрот продолжает постоянно мелькать перед глазами, сиять своими тупыми зелеными глазами, и тупыми широкими улыбками, и тупыми выпирающими мускулами; продолжает раз за разом бросать вызов, и смеяться своим тупым смехом, от которого тупое сердце Кацуки по-тупому подпрыгивает, и просто, чтоб его, существовать – да как он смеет вообще, а?! Кто ему позволял быть таким… Таким… Таким тупым и такое с сердцем Кацуки творить?! Так что в очередной раз наблюдать, как задрот сбегает от него – он не намерен. Надоело. Заебался. Да ну нахрен. Если бы был уверен, что это точно одностороннее, то сдерживать себя было бы легче – но теперь? После всех этих накаленных моментов и бегств? Кацуки все еще лучший, все еще потрясающий – слова самого Деку, на секунду, – так что он в любом случае станет номер один, даже если все-таки позволит этому тупому задроту поселиться в его голове. Не то чтобы тот спрашивает разрешения или его можно было оттуда выгнать – но все-таки. А их дружба… Да нет ведь никакой дружбы, которой можно было бы рисковать! И это не будет худшим, что он делал тупому задроту, верно? Если не сработает – он найдет способ все исправить, солжет, будто это был импульсивный порыв на приливе адреналина, притворится, словно ничего к нему не чувствует и совсем его не хочет на самом деле, скупит тупому задроту целый магазин с геройским стаффом Всемогущего, в конце-то концов. Уж это должно сработать! Так что Кацуки решает – нахрен. Все нахрен. Сегодня он не будет за сбегающей от него спиной задрота наблюдать. Сегодня он не будет старательно отшвыривать от себя мысли о том, а что могло бы произойти дальше, если бы тот не сбежал. Сегодня он не будет злиться на себя за то, что сбежать в очередной раз позволил. А еще сильнее злиться из-за того, как сильно хотелось бы не позволить. В числе недостатков Кацуки малодушие не числится. Так что… Да. Ну. Нахрен! Сегодня он, лежащий под Деку, с его тупым лицом в считанных дюймах от собственного, так близко, что можно ощутить жар чужого дыхания – собирается наконец узнать, а что на самом деле будет дальше, если никто из них не сбежит. Хотя, если совсем честно – это не то чтобы полностью осознанное решение. Просто Кацуки тащит вперед, к тупому задроту так мощно, что он больше и не может, и не хочет этому сопротивляться – и в момент, когда в глазах Деку наконец начинает появляется знакомое, испуганное осознание, щеки его краснеют гуще, а тело едва уловимо подается назад, готовое сбежать. В очередной гребаный раз. Сам Кацуки, наоборот – впервые подается вперед. При этом он даже не пытается выбраться из-под Деку или вырывать руки из его хватки – ему незачем. Сейчас они находятся так близко, что достаточно совсем немного приподнять голову и чуть оторвать плечи от татами, потянувшись навстречу. Чтобы словить губы тупого задрота собственными.

***

Момент, который либо станет началом чего-то охренительного. Либо все разрушит.

***

А Кацуки уже упоминал, что не боится никогда и ничего? На всякий случай, еще раз, для закрепления – он никогда и ничего не боится, блядь. Пусть кто-то попробует оспорить, если так хочется обзавестись взорванным лицом. Но в этот момент, когда немного неуклюже врезается в Деку губами так, что они сталкиваются носами – он, сделавший это на порыве, импульсивно, застывает и, не получая ответ тут же, сходу, вдруг ощущает, как к горлу начинает подкатывать паника. Не знает, хорошо это или плохо, что тупой задрот сейчас сверху. С одной стороны, если этого не хочет – Кацуки его не держит, и он может легко отстраниться и уйти. С другой стороны, если этого не хочет – Кацуки его не держит, и он может легко отстраниться и уйти. Один и тот же исход одновременно и как плюс, и как минус, потому что с Деку никогда не бывает просто, и самая элементарная ситуация обязана оказаться дохрена запутанной. Конечно, он никогда не стал бы удерживать задрота силой. Что-либо против его воли делать. Нет, с тем временем, когда был редкостным мудаком по отношению к нему, точно покончено. Но поменяйся они местами – и Деку пришлось бы хоть объясниться прежде, чем в очередной ебаный раз сбежать. Проходят, кажется, часы в этом застывшем моменте – даже если на самом деле меньше, чем считанные секунды, – и Кацуки ощущает, как его паника продолжает нарастать, превращаясь в страх от перспективы того, что сейчас задрот не просто отстранится и уйдет. А с силой отдернется от него, посмотрит с ужасом и отторжением, скорчит гримасу отвращения – даже если рациональная, здравая часть говорит, что Деку никогда так не поступит, он будет настолько осторожным и тактичным, насколько это возможно. Но ужас сейчас куда громче здравомыслия. Затем их с таким трудом построенная, держащаяся на ебучих соплях соперничающая-почти-дружба развалится к херам еще до того, как успеет хоть немного окрепнуть, и тогда у Кацуки в жизни не останется Деку ни в каких гребаных вариациях. Ни как врага, ни как друга, ни как, тем более… кого-то большего. Никаким скупленным магазином стаффа Всемогущего это уже будет не исправить. Максимум – останется самому лишь быть зрителем в его жизни, которая, очевидно, обречена стать героической и яркой. А к такому Кацуки не готов. Потому что Деку оставался частью его реальности всегда – даже когда он так старательно, так долго, почти десять гребаных лет убеждал себя, будто ненавидит тупого задрота. Даже когда отталкивал, унижал, оскорблял, всячески демонстрировал свое омерзение к беспричудному неудачнику. Всегда. А теперь вдруг стать для него никем? Просто статистом? Кем-то, кого тот даже не презирает – на кого ему просто плевать? Исполнить свою давнюю мечту – выгнать его наконец из своей жизни, или, в данном случае, самому быть выгнанным из жизни Деку, а потом сдохнуть от этого, потому что бойтесь того, чего сильнее всего хотите, да? Бля. Возможно, Кацуки сейчас ошибся. Если выяснится, что все это на самом деле было односторонним с его стороны, а он все себе выдумал, и Деку действительно сбегал из жалости к нему, чтобы не швырять в лицо отказом, как кирпичом – то хрен знает, что с этим делать. Так что, да, может быть, ничего-не-боящийся Бакуго Кацуки прямо сейчас боится. Паникует. Даже в гребаном ужасе. Совсем немного. К счастью, длится это всего какие-то считанные секунды – пусть те и растягиваются для него на гребаные часы ожидания. А затем Деку вместо того, чтобы отшатнуться. Отвечает ему.

***

Ну наконец-то, блядь! Если бы так пошло – есть некоторая вероятность, что Кацуки бы запаниковать в голос, а ему такого никак нельзя. У него репутация, знаете ли. Отбитого она всю голову эгоцентричного, плюющего на всех ублюдка с грязным сквернословящим ртом. Он не паникует. Никогда. Никому не нужно знать, что иногда – из-за тупого Деку, потому что это всегда тупой Деку, чтоб его – может быть, все-таки паникует. Но это ложь и клевета. Так и знайте.

***

Как никогда в жизни мощное, затопившее грудину Кацуки облегчение – быстро тонет в приливе никак не связанного с его причудой жара, который кроет поверхность под кожей и проходится по венам охренительными микровзрывами. В ощущении того, как и без того уже сорванное – и из-за спарринга, и из-за одного тупого задрота, – дыхание обрывается куда-то в ебени. Выдохи тонут по рту Деку, вдохи судорожно пытаются глотнуть кислорода из его легких. Это оказывается… Ну, немного неуклюже, неловко, слишком лихорадочно, чуть слюняво и не очень-то умело – у самого Кацуки во всяких там ебучих поцелуях опыт чуть меньше, чем нулевой. Не потому, что он не мог бы получить этот опыт, если бы захотел – все-таки, он не тупой и не слепой, поэтому отлично видит, какие многозначительные, все более и более заинтересованные взгляды чаще и чаще бросают на него девчонки. А иногда и парни – те, кому хватает яиц сделать это в открытую. Просто сам Кацуки никогда не был ни в чем таком не заинтересован, и не только потому, что это отвлекло бы его от главной цели стать номером один, но и просто потому, что не хотел этого. А он не из тех, кто что-либо делает, в том числе и лижется с кем-то просто потому, что общество говорит ему – должен это делать, ведь все так делают, ага. Хватило уже и того, что презирал и унижал Деку, потому что вокруг твердили, будто обязан его, беспричудного неудачника, презирать и унижать – мог бы и своими мозгами соображать вместо того, чтобы ко всей этой хрени прислушиваться, тупой мелкий говнюк. По крайней мере, у него есть умение учиться на своих ошибках – когда наконец-то их осознает, – так что теперь ему плевать, что там, по мнению других, должен делать. Поэтому, да – опыта в происходящем сейчас у него нет никакого. Учитывая, что задрот помешан на становлении героем точно также, как и сам Кацуки – у него тоже такой опыт вряд ли есть, поэтому нет ничего удивительного в том, что выходит все… Ну, не идеально. Хотя все равно, по каким-то причинам – охренительно, особенно когда они находят нужный угол, чтобы не сталкиваться носами или зубами, а еще общий ритм, в котором принимаются судорожно исследовать губы и рты друг друга, и, кажется, синхронизируются даже дыханием. Ну, последнее вполне объяснимо просто тем, что им оказывается в принципе нихрена не до какого-то там ебучего дыхания. Несложно синхронизироваться, если вообще почти не дышать, ага. У чуть потрескавшихся, мягких губ Деку – привкус соли от пота, которым пропитаны они оба, и самый край еще едва-едва соображающего сознания подсказывает, что это уж точно должно быть мерзко. Но совсем нет. Эти же губы – жадные, голодные и собственнические, впивающиеся в него так отчаянно, будто не один Кацуки здесь месяцами изнывал от все усиливающейся жажды, и это, бля, просто охуительно. Когда руки задрота отпускают его запястья, одна устраивается между татами и головой, с приятной силой зарываясь пальцами в волосы, а вторая перехватывает поперек спины, прижимая и без того инстинктивно поднимающее ему навстречу тело к себе еще сильнее. Сам Кацуки тоже тут же находит применение своим ладоням, принимаясь лихорадочно скользить ими по острым лопаткам, по косым, волнами ходящим под кожей мышцам спины, по крепким бедрам задрота, которые так долго заставляли понемногу слетать с орбиты. Жадно забираясь руками ему под футболку, ближе к разгоряченной, липкой от пота коже, желая исследовать все и сразу и не зная, где именно сильнее всего они желают оказаться. Когда пальцы Кацуки зарываются в волосы задрота – те оказываются приятно-мягким на ощупь, и это не то чтобы новость, во время спаррингов ему уже повезло узнать, как они чувствуются под ладонью. Из-за тренировок они вообще часто друг друга вынужденно касались – но в том-то и дело, что вынужденно, в такие моменты было не до того, чтобы концентрироваться на ощущениях, когда на кону стояла победа. Поэтому сейчас все ощущается иначе. Поэтому сейчас и волосы Деку, скользящие между пальцами – ощущаются охренительнее, чем когда-либо прежде; и его раскаленная кожа приятно обжигает подушечки; и его твердые мышцы под ладони ложатся идеальными тактильными ощущениями; и его губы… Блядь. Эти гребаные губы, непроизвольные мысли о которых Кацуки месяцами так старательно от себя отгонял – и которые теперь, когда наконец пробует их на вкус, только сильнее сводят, нахрен, с ума. Но проблема вот в чем. Хотя мозг изрядно затуманен всем происходящем и отказывается соображать в привычном для него темпе, все-таки его когнитивных функций достаточно для того, чтобы начать смутно осознавать: кажется, большая часть неуклюжести и неловкости их поцелуя исходит от самого Кацуки, тогда как Деку что-то слишком уж хорош в этом, как для неопытного смущенного задрота. Настолько хорош, что его проникающий в рот язык непроизвольно вырывает из горла какой-то глухой, нуждающийся и требовательный звук – до того в кайф то, что он принимаетсяам твытворять. Какого хрена?! Где этот бесполезный ботаник такому научился? Не может же он с первого раза – и сразу вот так! В голове проясняется достаточно для того, чтобы туда полезли мысли о тех, с кем там Деку мог практиковаться во всем этом до него самого. Идиотская Круглолицая? Бесячий Двумордый? Любой другой из их статистов-одноклассников, каждый из которых готов заглядывать восторженно Деку в рот – и которым вдруг очень хочется повзрывать лица? То есть, пока Кацуки вовсю впахивал, чтобы обогнать его и стать лучшим про-героем, этот мудила-задрот с кем-то там сосался? Да как посмел! Наверное, если бы он соображал получше, то напомнил бы себе, что ему вообще не должно быть до этого никакого гребаного дела. Но Кацуки не соображает получше. Ему тотально стоит крышу – и чья это, блядь, вина?! Вдруг ощутив ту вспышку злости, которую не ощутил даже из-за собственного проигрыша – он рычит Деку в губы, от которых отрывается только для того, чтобы скользнуть цепочкой яростных поцелуев ему на горло, прикусить кадык, как недавно хотел, грубее и жестче, чем рассчитывал, тут же зализывая укус. Спуститься еще ниже и все же мазнуть языком по выемке ключицы, пробуя на вкус ту самую каплю пота – это гребаный пот, соленый и мерзкий, но почему-то хочется еще и еще, – а затем прикусывая уже саму ключицу. Теперь схожие рваные, требовательно-нуждающиеся звуки вырываются уже из Деку в ответ на его действия – и Кацуки самодовольно оскаливается ему в кожу. Вот только ведет от этого лишь сильнее. Обхватив его одной рукой за затылок, а второй за поясницу – он опрокидывает задрота на татами, теперь сам оказываясь сверху. От такой смены горизонталей они оба застывают на секунду-другую, глядя друг на друга немного дезориентированно, ошарашенно, оба загнанно, тяжело дыша. От вида искусанных, припухших от поцелуев губ Деку, а еще его широко распахнутых, таких темных, жадных, затянутых удовольствием глаз, какими Кацуки еще никогда их не видел – ему хочется думать, что никто не видел, – кроет так сильно, что от здравого смысла, кажется, уже ничего не остается. Или от смысла в принципе – за пределами этого тупого задрота. В следующую секунду они опять движутся навстречу друг другу, сталкиваясь в поцелуе-ударе. То, что происходит дальше – походит на такое же сражение, как любой другой их спарринг, и это настолько на них похоже, что Кацуки мог бы ликующе, радостно рассмеяться, если бы ему в принципе было до этого. Они принимаются валять друг друга по татами, то и дело меняясь местами, путаясь ногами, забираясь руками друг другу под футболки так, что почти рвут их, терзая губы и шеи друг друга зубами, исследуя рты друг друга языками. Это как бой, в котором они оба проигрывают. Но оба – выигрывают. В какой-то момент Кацуки понимает: у него уже стоит так твердо, что это, нахрен, невыносимо. Когда задрот в очередной раз оказывается сверху, между его раздвинутых ног – закидывает лодыжки ему на поясницу и, вгрызаясь зубами в горло, начинает бессознательно тереться о его пах собственным, понимания с некоторым облегчением, что стоит-то не у него одного. Улавливая ответные движения. Это – безумие, разделенное на двоих. А еще это настолько охренительно, что в эти секунды Кацуки уже совсем не совсем не в состоянии понять, какого хрена тянул и почему вообще считал, будто поддаться своему притяжению к Деку – плохая идея. Плохая? Идеальная! Лучшая идея в его жизни! Надо было еще тогда, впервые ощутив между ними тот самый момент, не позволить задроту сбежать, а удержать его и тогда, возможно, они неделями уже этим занимались бы. Но нет смысла теперь жалеть о потерянных неделях, лучше уж думать о том времени, которое у них впереди. Или о том, что у них впереди прямо сейчас. Зацепившись лодыжкой за бедро Деку сильнее, Кацуки притягивает его к себе так близко, как это возможно, а вскользь думает о том, что будет довольно жалко, если спустить прямо в штаны – к чему он, кажется, очень близок. Но сейчас слишком плевать. Главное, позаботиться о том, чтобы остаться в этом не одному, а еще лучше оказаться вторым – тот редкий, невероятный случай, когда целью становится оказаться вторым, чтобы потом зубоскалить насчет задротов-скорострелов. Так что Кацуки принимается покусывать уже найденное им чувствительное место под челюстью Деку, царапает тупыми ногтями его поясницу, вырывает из него эти рваные, требовательно-нуждающиеся звуки, и все, на что хватает его концентрации – мысль о том, чтобы довести его на секунду раньше, чем рухнуть в это самому. Но этот бесполезный ботаник совсем не бесполезный и не остается в долгу, доводит Кацуки ответно руками, губами, зубами, языком, движением бедер, и, когда они пересекаются взглядами, в его непривычно темных, жадных глазах виднеется проблеск вызова. Хах. Насколько бы обоих не крыло, это превращается в очередное соревнование, как и все всегда у них. Кто сдастся первым. Может ли быть что-то правильнее в их случае? Оскалившись Деку в ключицу, Кацуки призывает на помощь, нацарапывает всю имеющуюся у него в запасе гребаную выдержку. Потому что ни за что не собирается…

***

…вот только им так и не удается узнать, кто из них сорвался бы раньше.

***

Вдруг Кацуки, который все еще остается в полушаге от того, чтобы стать про-героем, и даже в такой ситуации не расслабляется и не отпускает бдительность полностью – улавливает краем слуха и сознания посторонний звук. Чьи-то приближающиеся шаги. Но лежащий сверху Деку – тоже, вообще, в-полушаге-от-становления-про-героем – успевает сориентироваться и начать действовать первым. На секунду они оба одновременно замирают, но пока Кацуки своим тут же немного прояснившимся, включившимся в реальность мозгом еще только обдумывает варианты того, что ему делать дальше. Тот уже вырывается из его рук и вскакивает на ноги одним слитным движением. Это даже несколько оскорбительно – какого хрена задрот настолько хорошо соображает и настолько быстро сориентировался в такой момент? Мог бы хоть притвориться, что его тоже накрыло по самую макушку! Эй! Впрочем, на ногах Деку оказывается очень вовремя. Потому что в следующею секунду от двери доносится знакомый веселый голос. – Эй! Я услышал какие-то подозрительные звуки и решил проверить, не убивают ли тут кого-то. Но раз уж это вы двое, то все объяснимо. Потому что вы постоянно пытаетесь друг друга убить. Ощущая, как в голове проясняется все сильнее, а прокатывающиеся по телу волны удовольствия начинают сменяться гневом, Кацуки думает о том, что единственный, кого он сейчас хотел бы убить – это Пикачу, которому, собственно, и принадлежит этот голос. Момент ломается. Сгустившийся между ними с Деку, раскаленный добела воздух размывается в обычное злобное напряжение, исходящее от него самого и все сильнее нагнетающее мрак. Есть подозрение, что Кацуки мог бы прикончить кое-кого прямо сейчас и одним только взглядом, безо всякой причуды и даже без кулаков, но, к счастью для этого тупого придурка, его глаза сейчас прикованы к одному лишь превратившемуся в помидор Деку, настолько красным он становится. Если бы не ситуация, это могло бы показаться забавным. Или очаровательным. Не суть. Тот, в свою очередь, отказывается смотреть на так и лежащего на татами Кацуки, когда нервно смеется и отвечает: – Да, мы просто спарринговали. Ничего такого. Ну да, просто. Ну да, ничего, блядь, такого. Хотя, учитывая, что до этого они действительно спарринговали – это можно считать только частично ложью. В целом, и общий их вид, запыхавшихся, раскрасневшихся, вспотевших, сам по себе вполне спаррингом объясним. А вот что таким не объяснить – так это припухшие губы Деку или его пусть и прояснившиеся, теперь немного отдающие паникой, но все еще слишком темные, затянутые пеленой глаза, что для него совсем нетипично. Ну а еще, вообще-то… Стояки, с которыми кое-чье охренеть какое неуместное появление помешало им разобраться. К счастью, появился здесь именно Пикачу – а пусть он и не настолько тупой, как Кацуки иногда его выставляет, но все же и особенной наблюдательностью не отличается, а Деку стоит к нему в пол-оборота, предусмотрительный ублюдок. Потому вряд ли обратит внимание на нестыковки. – Ладно, понял, тогда не буду вам меша… – начинает говорить этот придурок, у которого, кажется, какой-то намек на инстинкт самосохранения все же в наличии. А Кацуки, который по-прежнему отказывается вставать и смотрит только на Деку, опасается, что если все-таки поднимется и бросит хоть один взгляд на Пикачу, то тут же его в пол взрывами вколотит и его оправдают, потому что явиться настолько невовремя это нужно иметь ебучий талант. Пусть бы валил уже да побыстрее, чтобы Кацуки, в свою очередь, мог завалить Деку обратно к себе на татами и у них появилась возможность продолжить с того места, на котором остановились. Хотя можно повторить все с момента, когда они оба сорвались. Так тоже неплохо. Но это звучит слишком утопично и нереалистично, потому что Кацуки видит – с той секунды, как явился гребаный Пикачу, похоже, мозг Деку совсем прояснился, в глазах у него все отчетливее виднеются паника, смущение, может быть, даже стыд, потому что этот тупой задрот гребаная открытая книга со всеми своими эмоциями, как бы ни пытался их скрыть. Из-за этого внутри что-то напрягается, горчаще и неприятно, заставляя тоже в себя прийти. Похоже, момент бесповоротно упущен, да? Хотелось бы ошибаться, но… Вот только у тупого задрота, похоже, и впрямь совсем другие планы, кардинально отличающиеся от выдающихся и очень горизонтальных планов Кацуки, включающих только их обоих и никого, блядь, больше – гребаный Пикачу. В следующую секунду Деку уже перебивает с нервной неестественной улыбкой и говорит: – Ты ничему не помешал. Мы уже все равно закончили. Так что мне пора, – после чего, все также избегая смотреть на Кацуки – срывается с места и проносится мимо немного растерянного Пикачу в коридор, даже не пытаясь притвориться, будто не уносится чуть не на максимальной без причуды скорости. Хочется сорваться за ним следом, но… а смысл? Наверняка станет только хуже, подсказывает уже начавший включаться здравый смысл. В таком настроении, как сейчас, они точно не продолжат то, что происходило еще считанные минуты назад, а, скорее всего, только посрутся и тогда все действительно разрушится. Поэтому приходится усилием воли себя останавливать. Пару секунд Кацуки просто смотрит в потолок, заставляя себя хотя бы относительно размеренно дышать, сжимая-разжимая кулаки, сглатывая разочарование и пытаясь понять, какого хрена это сейчас было. Получается, по итогу задрот что… От него все равно сбежал? Опять?! Даже после того, что случилось? Да чтоб его! В голове проясняется окончательно, все остальное там сметает чистым концентратом ярости, потому что чувствовать что-либо помимо этого – боль, горечь, обиду, еще какую бесполезную хрень – Кацуки отказывается. Наконец, он все-таки вскакивает на ноги и полноценно смотрит на так и застывшего удивленно возле дверного проема Пикачу. Пусть собственный взгляд не заставляет тупого придурка тут же обратиться кучкой пепла – как жаль! – его глаза все же испуганно округляются, пока сам он вскидывает руки и, принимаясь отступать, сбивчиво говорит: – Так. Похоже, я все-таки чему-то помешал. Я не хотел, ладно, Бакубро?.. Э-э-э… То есть, Бакуго. И вообще мне тоже пора. Меня там. Знаешь. Ждут. Но на всякий случай я все-таки должен напомнить тебе, что мое убийство не пойдет на пользу твоей геройской карьере… – Зато доставит массу удовольствия, – зло и мрачно цедит Кацуки, клыкасто и опасно оскалившись. – Может, мне даже зачтут это за геройский поступок. Сделал миру одолжение и избавил от такого тупицы. На что Пикачу чуть взвизгивает и начинает отступать активнее, выдавая голосом на пару тонов выше: – Как я и сказал – меня ждут. У меня дела. Срочные. Которые я не смогу сделать, если ты меня убьешь, Бакубро… Бакуго… В общем, бывай! – после чего разворачивается на сто восемьдесят и спешно сваливает на такой скорости, что и Четырехглазый позавидовал бы. Вот мог так сразу сделать?! Желательно до того, как вообще сюда завалился!

***

О его существовании Кацуки забывает тут же, как только спина Пикачу из его поля зрения исчезает. Да и злость как-то непривычно быстро приглушается, сменяясь раздражением, разочарованием и некоторой степенью беспокойства. Все еще не болью, не горечью, не обидой – нет уж, нахрен все это. Но тупой задрот все-таки сбежать от него. Опять. Только теперь еще и сбежал не от того, что между ними так и не происходило – а от того, что все-таки произошло, и это ощущается почему-то еще хуже. Как воспринимать все случившееся и к чему оно приведет – Кацуки не знает. А он ненавидит чего-то не знать. Блядь.