Шёпот мертвых

Последние две недели были, без сомнения, самыми плодотворными в жизни Вэй Усяня. За этот краткий срок он не только сумел усилить защитные заклятья вокруг поселения, но и усовершенствовал несколько талисманов и перестроил множество массивов — каждый сложнее предыдущего. Он трудился с лихорадочной гениальностью, редко прерываясь на еду и засыпая лишь тогда, когда тело окончательно сдавалось, к растущему раздражению Вэнь Цин. Её выговоры звучали всё чаще и громче, разносясь по ущелью с той остротой, которую несёт только подлинная забота. Но даже она, перемежая упрёки, вынуждена была признать, что потрясена. — Он просто… додумывает, — пробормотала она однажды, скорее для себя, скрестив руки, пока наблюдала, как Вэй Усянь с невозмутимой точностью вычерчивает очередной массив. — Будто развязав один узел, он видит, где следующий. Это как… направить свет в зеркало, и ловить его отражение другим зеркалом, а тот свет — ещё одним… И так без конца. Эффект домино, одна догадка воспламеняет следующую в цепной реакции озарений, которая до сих пор не замедлилась. Вэй Усянь не был слеп к цене, которую это забирало. Истощение было не отдалённой угрозой — оно подступало близко, знакомое, впиваясь когтями в границы сознания. В иные дни он чувствовал лишь усталость. В другие — балансировал на краю изнеможения столь глубокого, что оно превращалось в своеобразное оцепенение, будто его кости забыли, как отдыхать. И всё же — он достиг так многого. За дни, что сливались в ночи и обратно, он возвёл не только массивы и талисманы. Он создал импульс. Возможность. Надежду. Впервые за долгое время путь вперёд не был окутан тенями. Он не мог остановиться сейчас. Если цена продолжения — пить каждое горькое снадобье, которое Вэнь Цин суёт ему в руки, он будет пить. Если это значит заставлять себя есть ненавистную редьку — основу каждого его приёма пищи ради питательных веществ — что ж, пусть будет так. Он будет жевать и глотать каждый кусочек, какой бы пресный он ни был. Потому что работа не закончена. Потому что он близок — так близок — к чему-то важному. И потому что сдаться сейчас, когда свет наконец начал пробиваться сквозь трещины, — попросту не вариант. В последнее время даже его сны начали меняться. Они приходили к нему с тяжестью, что ощущалась весомее простого беспокойства, — ярче, настойчивее. Призраки, некогда изгнанные в мир бодрствования, находили его теперь во сне. Одни плакали, другие кричали. Большинство просто говорили. Они говорили о печали и страхе, о неисправленных обидах и правде, похороненной слишком глубоко. Некоторые давали советы, их голоса были жутко спокойны, будто смерть прояснила то, что жизнь так и не смогла. Но ни один не потряс его так, как сон три ночи назад. Перед ним явилась старая женщина, призрачная и невозможной древности — её присутствие было реальнее тени, осязаемее памяти. Её глаза, затуманенные, но острые, впивались в него с пронзительным знанием, от которого кровь стыла в жилах. — Не ходи в Башню Кои, — сказала она, её голос был подобен ветру, скребущему по камню. — Не иди в пасть льва. Как бы силён ты ни был, он тебя сожрёт. Он проснулся, задыхаясь, весь в поту, её слова впечатались в сознание, словно проклятие. И когда дымка сна рассеялась, одна вещь стала мучительно ясна: приглашение посетить Ланьлин, которое он получил, не было актом доброй воли. Это была приманка. Искусно созданная ловушка, призванная выманить его из относительной безопасности Могильных курганов. Они знали его слишком хорошо. Они знали о его привязанности к Цзян Яньли, о его не утихающей вине и нежности. Они знали, что он уважает Лань Ванцзи — возможно, больше, чем кого-либо из живущих. И они не замедлят обратить эту любовь, это доверие в нож, нацеленный прямо в его спину. Нет, он не пойдёт. Не так. Не на их условиях. Он пережил слишком много, чтобы быть поглощённым сейчас. Всё ещё взволнованный остатками сна, Вэй Усянь сел за свой стол. Зажжённая свеча отбрасывала длинные тени на пергамент. С обдуманной тщательностью он начал черновик письма — своего ответа на приглашение, переданное Ханьгуан-цзюнем. Он не пойдёт в Башню Кои таким путём и не под таким титулом. Старейшина Илина отклонит приглашение. Он найдёт другой способ увидеть свою сестру и её сына — на своих условиях. «Лань Чжаню (Ханьгуан-цзюню), Я получил приглашение. Спасибо, что прислал. Знаю, тебе это, должно быть, было непросто. Если бы оно пришло от кого-то другого, я бы даже не открыл его. Но я вынужден отказаться. Причин много, и я мог бы облечь их в формальности, но думаю, ты предпочтёшь услышать правду. Так вот она: я больше не ученик Ордена Юньмэн Цзян. Это приглашение — милость, протянутая изгою, которому больше некуда идти. Передай Цзян Яньли, что мне жаль, но её добрая забота больше не принадлежит мне по праву. Я не пойду под их знаменем сейчас, больше нет. Более того — я не доверяю миру совершенствования. Ни его советам, ни его золочёным залам, и уж точно не его внезапным приглашениям. Я видел слишком много того, что скрывается под полированной поверхностью: расчёты, холодность, замалчивание того, что не вписывается. Я не войду в Башню Кои, притворяясь, будто верю в то, что мне предлагают. Я не верю. И всё это слишком смахивает на ловушку, обёрнутую в шёлк. Скажи Цзинь Гуаншаню или тому, кто вписал моё имя в тот свиток, что Старейшина Илина остаётся на своём кладбище. Если им нужен я, пусть придут и выкопают меня сами. Лань Чжань, прости. Искренне прости. Знаю, ты отправил приглашение с добрыми намерениями. Надеюсь, ты поймёшь, что я отвечаю с теми же. Береги себя. Не позволяй им использовать тебя, чтобы нести чужие ножи. Вэй Усянь». На следующее утро Вэй Усянь отправил письмо. Не было смысла тянуть, цепляться за какую-то глупую надежду, что сестра, возможно, простит его, если он просто лучше объяснится или дождётся подходящего момента. Цзян Чэн всё равно будет в ярости — он был в ней уже годы — а прощение это дар, который не обязан, а лишь даруется, и редко дважды. Так что он написал письмо, запечатал его и отправился в Илин, чтобы передать его доверенному гонцу. Пока он был там, он обменял несколько готовых талисманов — ничего особенного, просто для хорошего урожая и безопасного пути — на чернила, бумагу, просо и самый дешёвый рис, какой смог найти. Именно тогда он заметил это. Воздух в Илине ощущался иначе. Не в очевидных вещах — не в знамёнах, шествиях или громких объявлениях — а в тихих признаках: в том, как торговцы задерживались чуть дольше поболтать, как дети бегали по улицам, не будучи срочно отозваны встревоженными голосами. Вечно присутствовавшая тяжесть страха, густое одеяло энергии обиды, веками висевшее над городом, поредело. Он замер у края рынка, пальцы скользнули по ободку Чэнцин у бедра, и просто смотрел. Люди улыбались. Не все, не всегда, но достаточно, чтобы это имело значение. Достаточно, чтобы чувствовать. И энергия обиды в воздухе потускнела. Не исчезла, нет. Но стала тише. Спокойнее. Будто даже духи начали успокаиваться, убаюканные устойчивым ритмом исцеления, которое, каким-то образом, Илин начало воспринимать. И даже фанатиков поубавилось, осталось всего два-три. Они наблюдали за ним издалека каждый раз, когда он приходит в Илин, но ни разу не приближались после того, как он натравил на них несколько трупов. Он предупреждал их, что не стоит докучать ему, а после забрал их подношения, ничего не давая взамен. Вэй Усянь медленно выдохнул и задумался — не в первый раз — не спасёт ли работа, в которую он погрузился, не только его самого. Может, она спасает и что-то ещё. * * * Прошла почти неделя, но ответа всё не было — не то чтобы он ожидал его так скоро. Лишь несколько дней прошло с тех пор, как он отказался от приглашения, и пока молчание тоже было ответом. Но Вэй Усянь знал, что последствия наступят. Последуют слухи, как всегда. Холодные шёпоты о его чёрствости, неблагодарности. О том, как он отверг единственную женщину, всё ещё пытающуюся перекинуть мост между ними, единственную, кто всё ещё осмеливался верить, что его можно вернуть на праведный путь. В конце концов, он проиграет. Он знал это. И всё же… он не мог вызвать в себе сожаления. Со вздохом он откинулся назад и позволил взгляду подняться к потолку пещеры. На краю зрения мелькнуло нечто — свечение, слабое, но знакомое. Он нахмурился. Свет? Поднявшись, он теперь ясно увидел его. Не только сверху, где трещины в скале иногда впускали серое мерцание хмурого неба, но слева, у входа в пещеру. Яркость, которой здесь не место. Медленно поднявшись, он направился к ней. Чем ближе он подходил, тем невозможнее это казалось. Это был солнечный свет — золотой, тёплый, чистый. Не бледный, серый свет, что изредка просачивался сквозь тучи. Настоящий солнечный свет. И он никогда не касался этого места прежде. Когда он шагнул в него, пришлось прикрыть глаза от яркости. Тепло на коже было мягким, знакомым, реальным. Ещё несколько шагов вывели его ко входу в пещеру — и там он ошеломлённо остановился. Вверху простиралось небо, которого он никогда не видел на этой проклятой земле. Синее, бесконечное, без изъяна, если не считать плывущих нескольких мягких облаков. Солнце висело высоко, изливая свой свет без осуждения; словно благословение разливая тепло по скалам и давно мёртвому камню. Вэй Усянь стоял застывшим у входа в пещеру, купаясь в свете, не в силах сделать ничего, кроме как смотреть. Он был не одинок в этом зрелище. Сзади донеслись звуки торопливых шагов — босых ступней по камню, шёпот поражённых голосов. Остатки клана Вэнь тоже увидели это. Один за другим они выходили из своих едва стоящих хижин или прекращали возделывать грядки с овощами, щурясь от сияния, нерешительные, будто опасаясь, что свет может исчезнуть, если они двинутся слишком резко. А-Юань ухватился за край мантии Вэй Усяня и посмотрел на него с широкой улыбкой и глазами, мерцавшими отражённым золотом. Один из стариков, чьи глаза были замутнены возрастом и скорбью, шагнул вперёд и поднял дрожащие руки к небу, словно пытаясь поймать свет, доказать, что это не сон. — Это солнце, — прошептала Вэнь Цин, её голос надтреснул от благоговения. — Это действительно солнце… Долгое время больше никто ничего не говорил. В ущелье было тихо, лишь шелест ветра звучал сквозь обугленные листья, теперь мягко колышущиеся, будто заново научившись дышать. Пожилая женщина опустилась на колени на твёрдую землю, смеясь сквозь слёзы; другой мужчина последовал её примеру и прижал лоб к земле в благоговении или неверии — возможно, и в том, и в другом вместе. Вэй Усянь стоял у входа в пещеру, не двигаясь, его взгляд был прикован к горизонту. В груди ныло что-то, чему он не мог дать название. Впервые за долгие годы ноша, которую он нёс — вина, изоляция, обвинения — приподнялась достаточно, чтобы дыхание стало свободным. Он оглянулся на остальных. Эти люди, которые последовали за ним в место смерти и разрушения, жались в темноте так долго, не прося солнца. И теперь видеть, как они щурятся, плачут, улыбаются под ним — это было почти невыносимо. — Как давно солнце действительно касалось этого места? — пробормотал он, скорее для себя, чем для кого-либо. — Погребённого. Запечатанного. И всё же солнце нашло их. Нашло его. Эта мысль ударила, словно колокол, прозвучавший глубоко в груди. Может, это и не прощение. Может, и не искупление. Но это было что-то. Начало. Он шагнул дальше в свет, позволяя ему омыть себя полностью. Вокруг него остатки павшего клана Дафань Вэнь стояли — не как призраки, а как выжившие. Как люди, которые всё ещё осмеливаются смотреть вверх. — Что ты сделал? — голос Вэнь Цин прозвучал тихо и напряжённо, почти неслышный под шепчущим ветром. Маленький лёгкий нож поблёскивал в её руке — она, вероятно, была по локоть в каком-то новом горьком снадобье, призванном держать его на ногах и в относительном рассудке. Но теперь её руки безвольно повисли. Её глаза, полные изумления, были устремлены не на него. Они были прикованы к невозможному небу. Вэй Усянь последовал за её взглядом, будто не смотрел уже, не вглядывался до тех пор, пока его разум не согнулся под тяжестью осознания. — Не знаю, — честно ответил он. — Всё, что я сделал, — усилил внешние заклятья. Вэнь Цин повернулась к нему с недоверчивым выражением на лице. Вэй Усянь рассеянно потёр шею, ум его лихорадочно работал. — Я добавил печати, привлекающие духов, в нескольких точках вдоль хребта. Далеко от поселения. Я подумал… если смогу оттянуть злую энергию наружу, подальше отсюда, она ослабнет, прежде чем приблизится. Затем я наслоил несколько из тех новых массивов, что усовершенствовал — тех, о которых я говорил тебе, что они выявляют светлую сторону памяти призраков, чтобы уменьшить их энергию обиды, — чтобы испытать их, и, похоже, они сработали слишком хорошо?! — Это ослабило обиду, которая уже была, — прошептала целительница. Вэй Усянь кивнул. — Похоже, так. Я не делал ничего большего, чем прежде, просто… нашёл лучшее расположение. Больший охват. Вэнь Цин молча изучала его. Вокруг них остальные всё ещё стояли, ошеломлённые светом. А-Юань гонялся за своей собственной тенью по земле, смеясь, словно лишился рассудка. Бабушка Вэнь сложила руки, будто в молитве. — Тогда как ты объяснишь это? — спросила она и сделала резкий жест, ткнув пальцем в небо. Солнечный свет просачивался сквозь её пальцы, словно нити золота. — Никак, — пробормотал Вэй Усянь, почувствовав, как голос срывается. — Я не заставлял солнце взойти. Я просто… — Разогнал мрак, — сказала бабушка Вэнь так, словно пыталась в чём-то убедить саму себя. Вэй Усянь окинул взглядом ущелье, затем снова посмотрел вверх. Свет был настоящим. Он чувствовал, как он согревает его кожу. Он видел, как он поблёскивает в волосах Вэнь Цин, как делает её на мгновение мягче, моложе. Такой, какой она была, прежде чем война вырезала острые грани во всех них. — Если такое малое изменение принесло такую разницу за такое короткое время… — с изумлением прошептал он. Между ними протянулась тишина, хрупкая и гудевшая невысказанной надеждой. * * * Следующие несколько дней распутались в калейдоскопе вычислений и беспокойной ходьбы. Вэй Усянь перемещался, словно призрак, вдоль границ защищённого заклятиями ущелья, пальцы скользили по пограничным камням, глаза сканировали каждый высеченный символ, каждую линию, прочерченную с безумной точностью. Он постоянно бормотал — иногда себе под нос, иногда вспышками раздражения или тихого благоговения. Снова и снова он проверял символы, привлекающие духов, затем якорные камни. Он вспомнил, как изменил черты в одном — лишь небольшое изменение, рефлекторное решение, которое он не счёл достойным упоминания. Тогда это казалось предчувствием, интуицией, ещё не готовой к воплощению. Но теперь… что-то изменилось. Он не спал, не по-настоящему. Дрёмал урывками, пробуждаясь от полуосознанных идей и фрагментов теории. А затем, на четвёртый день, его осенило. Осознание прозвенело в нём, словно колокол, ударивший слишком сильно, — ясно и пронзительно. Затем он не думал, просто побежал. Вниз, в пещеру, земля скользкая под ногами, мимо заклятий, талисманов и старых экспериментов, шрамировавших скалу. Он поскользнулся и остановился у кровавого пруда — проклятого, пульсирующего сердца этого проклятого места — и дрожащими руками извлёк свой резак. Затем он начал вырезать. Камень уже нёс на себе месяцы неудач, но на этот раз он резал с целью. Символы ложились поверх символов, концентрические кольца сжимались вокруг пруда, словно сеть, сплетённая из ясности и добытого тяжким трудом понимания. Хаоса теперь не было. Каждый знак питал следующий, резонирующий и упорядоченный, нацеленный на перенаправление энергии обиды, что окрашивала это ущелье. Не подавить её, а успокоить. В этом был ключ. Изменения, которые он внёс в защитные заклятия, не просто защищали деревню. Сам того не осознавая, он создал систему — массив, который перенаправлял энергию обиды к фиксированным точкам крепления, к его флагам, его заклятиям, и через них он наполнил духов памятью, теплом. Не силой. Не подчинением. А приглашением. И они ответили. Небо очистилось, потому что мёртвые больше не кричали под ним. Когда Вэй Усянь вырезал последнее кольцо, руки его дрожали, пот капал со лба. Он рухнул на камень, запыхавшийся, глядя на завершённый массив, будто он всё это время ждал, когда тот поймёт. Медленная улыбка поползла по его лицу. Достав из-под охранительных слоёв талисманов и сдерживающих массивов предмет, скрытый там им прежде, — Тигриную Печать Преисподней — он со священным трепетом, почти с нежностью швырнул её в пруд. Тотчас же гул отозвался из камня у него под ногами. Земля задрожала. Но он не колебался. Он провёл лезвием по ладони, кровь свободно хлынула на вырезанные символы. Сначала ничего не произошло. Затем гул углубился. Вибрация усилилась. Он отступил как раз в тот момент, когда в зал ворвалась Вэнь Цин. — Что случилось? — требовательно спросила она, затем замолчала, дыхание перехватило. Внутренние круги массива зажглись багровым светом. Затем медленно каждый концентрический круг изменился — с красного на розовый, с розового на серебряный, с серебряного на золотой и, наконец, на ослепительно яркий белый. Лёгкий ветерок проник через вход в пещеру, мягкий, как вздох. Воздух сдвинулся, и энергия пробежала по коже Вэй Усяня, покалывание чего-то древнего и нового. И затем — они пришли. Истязаемые духи, привлечённые из каждой расщелины и уголка ущелья. Они промчались мимо него в тишине. Не зная почему. Зная лишь, что освобождение близко. Вэй Усянь закрыл глаза и, почувствовав, как их присутствие покидает мир, прошептал, ни к кому конкретно не обращаясь: — Сработало. * * * Неделю спустя у Вэй Усяня были неожиданные гости. Тем утром ущелье пробудилось под великолепным солнцем, как и в большинство дней на этой неделе. Оно сияло ярко и тепло на горных хребтах, сжигая туман, что некогда цеплялся, словно вторая кожа. Его золотой свет лился во двор прямо у входа в пещеру, где собрались Вэй Усянь и остальные. Они сидели на старых брёвнах и самодельных табуретах, склонившись над дымящимися мисками пресной каши с той проклятой редькой, но больше никто не жаловался на это. Не тогда, когда воздух был сладок и свободен от груза. Не тогда, когда смех рождался так легко. Перемена в ущелье была несомненна. Там, где некогда земля стонала под тяжестью вековой горечи, теперь было пространство, чтобы дышать. Тяжесть, что терзала каждый уголок, что пропитывала землю и воздух энергией обиды, поредела до далёкого шёпота — едва заметного здесь, в сердце поселения. Кровавый пруд глубоко в пещере, некогда пульсирующий и злой от энергии обиды, начал терять свой багровый оттенок. С каждым днём он бледнел — знак освобождения духов и исцеления земли. Вэй Усянь разместил несколько массивов освобождения дальше в горах — вдали от домов и пахотных земель, которые они начали восстанавливать, — но истинное очищение оставалось в центральном массиве. В том, что он вырезал своей собственной кровью и озарением. В том, что до сих пор мягко пульсировал под камнем, направляя последние остатки скорби к покою. Вэй Усянь сидел, скрестив ноги, на земле, сжимал в руках миску и слушал, как Вэнь Цин зачитывает список припасов, которые она планирует добыть в Илине. Звучали поддразнивания, мелкие шутки, смех над чьим-то неуклюжим падением в грязь тем утром. Впервые за долгие годы Вэй Усянь позволил себе насладиться моментом без подозрений. Надежда стала здесь живой сущностью — всё ещё хрупкой, но реальной. Он поднял взгляд, щурясь на солнечный свет, что просачивался сквозь высокие деревья, начавшие пускать новые листья ярко-зелёного цвета, и улыбнулся про себя. Тепло проникало глубоко, в костный мозг и память одновременно. Затем что-то сместилось. Это было тонко, словно покалывание в сознании, он сосредоточился на ощущении. Кто-то был у заклятий. Вэй Усянь медленно отставил миску и встал, стряхивая пыль с мантии. Рядом с ним Вэнь Цин, вопросительно глядя на него, последовала его примеру. — Кто-то у барьера, — сказал Вэй Усянь в качестве объяснения. Вэнь Цин молча кивнула, и её взгляд скользнул к Вэнь Нину. Без лишних слов демонический заклинатель развернулся и начал спускаться по узкой тропе, шаги его были медленными и обдуманными. Вэнь Нин последовал за ним, тихий, как всегда. Тропа вилась вниз сквозь деревья, и хотя воздух всё ещё нёс слабый след энергии обиды, худшая её часть давно отдалилась отсюда. Вокруг них земля начинала вновь пробуждаться. Там, где некогда растительность вяла под тяжестью тёмной энергии, теперь пробивались тонкие травинки и мягкие зелёные ростки. Подлесок, больше не хрупкий и бурый, мерцал обещанием жизни. Если исцеление продолжится такими темпами, всё ущелье окутается пышной зеленью к разгару лета. Вэй Усянь остановился в тот момент, когда внешние заклятия появились в поле зрения. За мерцающей завесой духовной энергии стояли четыре фигуры: Лань Ванцзи, Лань Сичэнь и двое других старших заклинателей из Ордена Гусу Лань. Присутствие Лань Ванцзи не было полностью неожиданным — но появление остальных выглядело куда тревожнее. Даже подозрительнее. Что они здесь делают? Он знал, что через два дня будет стодневный праздник Цзинь Лина. По логике вещей, делегация Ордена Гусу Лань должна была быть на пути в Ланьлин, а не околачиваться на окраинах Могильных курганов. Разве что… разве что они пришли, чтобы силой дотащить его туда. Мысль об отступлении мелькнула в сознании Вэй Усяня — краткая, но острая. Он всё ещё мог повернуть назад, исчезнуть, прежде чем они заметят. Но что-то внутри него устоялось. Сделав глубокий и медленный вдох, он расправил плечи и шагнул вперёд. Приближаясь, он мог видеть нахмуренные брови заклинателей, их внимание было приковано к заклятиям, будто они изучали какое-то странное, мифическое создание. Выражения их лиц выглядели сплетением подозрения и любопытства. Лань Ванцзи заметил его первым. Вэй Усянь наблюдал, как проблеск эмоции промелькнул на его обычно бесстрастном лице — что-то тонкое, едва уловимое, но несомненное, смягчение, возможно. Что бы это ни было, этого оказалось достаточно, чтобы Вэй Усянь продолжал идти вперёд. Как всегда, в тот момент, когда Цзэу-цзюнь заметил его, эта безмятежная, непроницаемая, словно маска, улыбка расползлась по его лицу. Двое других заклинателей, напротив, почти незаметно напряглись — тела подтянулись, осанка обострилась, будто Вэй Усянь был каким-то диким зверем, которого им, возможно, в любой момент придётся усмирить. Он мысленно фыркнул. А люди утверждали, что Орден Гусу Лань не слушает слухов. С отработанной лёгкостью он совершил поклон — ровно настолько, сколько требовала вежливость, ни больше, ни меньше. — Чем Старейшина Илина заслужил столь почётную и неожиданную компанию? — спросил он, голос лёгкий и размеренный. Если сквозь него проскользнула нить сарказма, что ж, пусть. Ответил Цзэу-цзюнь, спокойный, как всегда. — Молодой господин Вэй, рад видеть Вас в добром здравии. Прошу простить нежданный визит. Мы пришли с миром, с добрыми намерениями. Никакого оскорбления не подразумевается. Можем ли мы поговорить? — Его тон был мягок, почти нежен, устойчив, как текущий поток. Но Вэй Усяня не так-то просто было убедить. — О чём поговорить, Цзэу-цзюнь? — О вопросе Вашего отказа посетить праздник Цзинь Лина, — сказал Лань Сичэнь. — Мы надеялись уговорить Вас пересмотреть решение. Конечно, надеялись. Вэй Усянь некоторое время изучал их лица. Учтивую безмятежность Цзэу-цзюня, осторожную нейтральность остальных и тихую тяжесть присутствия Лань Ванцзи, стоящего чуть позади. Слишком много усилий, всё это — слишком обдуманно, слишком учтиво. В чём подвох? Зачем они хотят, чтобы он там был? Несколько мгновений Вэй Усянь просто стоял, изучая их — образцы добродетели, тех, кого мир восхваляет как праведных и справедливых. Но так ли это на самом деле? Лань Ванцзи — да. Он жёсткий, упрямо приверженный своему собственному узкому пониманию того, что правильно, но в нём есть честность, даже если она часто приправлена осуждением. Остальные же? Действительно ли им важно, посетит ли он праздник Цзинь Лина или нет? Или это что-то другое? Слово «ловушка» тихим шёпотом вновь пронеслось в его мыслях. С тех пор как он отправил то письмо с отказом от приглашения, странные знамения — шёпоты, предупреждения, тонкое напряжение духовного беспокойства — замолкли. Стало слишком тихо. Конечно, это могло быть результатом ослабевающей энергии обиды, но Вэй Усянь не верил в совпадения — особенно когда они выстраивались так аккуратно. Он не мог представить, чтобы Лань Ванцзи или даже Цзэу-цзюнь сознательно заманивали его в ловушку. Не зная. Но всегда есть другие руки, другие рычаги за кулисами — кто-то достаточно влиятельный, чтобы заставить даже Орден Гусу Лань играть роль, которую они не до конца понимают. На ум приходило лишь одно имя. Цзинь Гуанъяо. Названный брат Цзэу-цзюня. Тот, кто сразил Вэнь Жоханя лишь тогда, когда война была уже выиграна, на виду у союзников и врагов. Продуманный ход, не героический. Вэй Усянь всегда находил, что время удара было подозрительным — зачем ждать до последнего момента, пока не останется никакого риска? Он медленно выдохнул и перевёл взгляд на Лань Ванцзи, ему он хотя бы доверял. И, возможно, просто возможно, их присутствие здесь могло быть замаскированным благословением. Голос главы Ордена Гусу Лань всё ещё имел значительный вес в мире совершенствования. Если их удастся убедить — или, по крайней мере, уговорить не вмешиваться — возможно, это даст ему необходимое время. Маленькая улыбка изогнула его губы, слабая, но искренняя. Посмотрим, какие карты они на самом деле пришли разыграть. Небрежным взмахом руки Вэй Усянь раздвинул заклятия. Духовный барьер замерцал и растворился перед ними, словно туман. — Пожалуйста, — сказал он, отступая в сторону. — Следуйте за мной. Затем поговорим. «На моих условиях и на моей территории», — подумал он, уловив проблеск беспокойства, промелькнувший на лицах двух старших заклинателей Лань. Они нерешительно шагнули вперёд, глаза забегали по незнакомой местности. — Я впечатлён Вашими заклятиями, молодой господин Вэй, — сказал Цзэу-цзюнь, проходя сквозь них, его тон, как всегда, звучал благосклонно. Лань Ванцзи последовал близко позади, молча, а двое других заклинателей Лань замыкали шествие, их осанка всё ещё оставалась напряжённой. Вэй Усянь выдал слабую улыбку. — Благодарю, Цзэу-цзюнь. Они здесь необходимость. — Он небрежно жестом указал на дикий лес вокруг них. — Угрозы приходят и извне… и изнутри. — Он позволил намёку повиснуть в воздухе, невысказанному, но реальному. Пусть они сами делают выводы о том, какие опасности могут здесь таиться — особенно о том, кто может быть среди них включён. Дальше по тропе, наполовину скрытый деревьями, тихо стоял Вэнь Нин, почти сливаясь с подлеском. Его бледная фигура могла бы остаться вовсе незамеченной, если бы не настороженные взгляды, брошенные заклинателями, идущими позади Цзэу-цзюня. В тот момент, когда они его заметили, их руки дёрнулись к эфесам мечей, мускулы напряглись отработанным рефлексом. Лань Ванцзи нарушил тишину, голос его прозвучал резко и холодно. — Если боитесь, — сказал он, не глядя на них, — ждите в Илине. — Этого было достаточно. Двое заклинателей замерли, пристыженные, хотя их руки не совсем опустились по швам. Цзэу-цзюнь, со своей стороны, разглядывал Вэнь Нина с открытым любопытством, но ничего не сказал. Без дальнейших возражений группа последовала за Вэй Усянем по извилистой тропе, заклятия бесшумно сомкнулись позади них. Вэнь Нин следовал чуть поодаль, оставаясь вне поля зрения, насколько это возможно. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи, поравнявшись с ним, его голос звучал тише обычного, почти… удивлённо. — Энергии обиды осталось очень мало. Вэй Усянь повернулся к нему и, чувствуя себя позабавленным, приподнял брови. — Да, Лань Чжань. Ты очень наблюдателен, — ответил он с яркой ухмылкой. Он прошёл ещё несколько шагов, прежде чем продолжить, тон непринуждённый, но, несомненно, гордый. — Я разрабатываю новую систему. Всё ещё в процессе, но работает лучше, чем я ожидал. Не идеально — есть куда совершенствоваться, — но я уверен, что к концу года Могильным курганам, возможно, понадобится новое имя. Он снова взглянул на Лань Ванцзи… и чуть не споткнулся. Это что… восхищение в его глазах? Или ему показалось? — Вы создали метод очищения этого места? — спросил один из заклинателей Лань, в его голосе слышалось явное недоверие, что резко диссонировало с тихой атмосферой благоговения, витавшей в лесу вокруг них. Вэй Усянь не остановился. Его улыбка слегка померкла, сменившись чем-то более острым, серьёзным. — Нужда, — сказал он, — может заставить людей совершать невероятное. Особенно когда тем, кто от тебя зависит, больше некуда идти — и единственное место, где им позволено дышать, это гора трупов. — Он оглянулся на ученика, голос его прозвучал тихо, но твёрдо. — Когда это всё, что у тебя есть, инновация обязательна. И я полагаю, очевидное говорит само за себя, молодой господин Лань. — Он сделал широкий жест рукой, указывая на новую жизнь вокруг: голубое небо и пение птиц, что отчётливо раздавалось повсюду. — Вы бы не продержались так долго, если бы ступили так далеко два года назад. — Ветер шевельнул деревья вокруг них, и на долгий миг никто из них не произнёс ни слова.