Оптимус и Терренус Прайм

Сэм посмотрел на свою руку и моргнул. Он сжал пальцы в кулак и потряс рукой, не веря своим глазам. Затем он поднял другую руку и тоже её потряс. В итоге он начал бешено размахивать руками, издавая бессвязные звуки: писки, свисты, щелчки, человеческие крики и ругательства. Его мать вымыла бы ему рот с мылом, если бы услышала, что он говорит. Должно быть, он выглядел нелепо, размахивая руками, как сумасшедший, но ему было всё равно. Его руки были металлическими! Он посмотрел на свои ноги — и они тоже были металлическими! Он беззвучно закричал и поднял руки, чтобы схватиться за волосы, но, когда он дотронулся до головы, она оказалась совершенно голой. В панике он заскрёб по металлической поверхности и завыл. Что происходит!? Этого не должно было случиться. Почему он стал роботом? Почему он оказался здесь? Что эти проклятые Старые Праймы с ним сделали!? Кто же ещё мог быть виноват? Матрица не была похожа на Всеискру, у неё не было сознания — только пользовательские разрешения, пароли и кодировка типа «замок и ключ». Это был инструмент, а не полуразумное существо, способное принимать решения. Во всём были виноваты эти ржавые Праймы! В конце концов он свернулся калачиком на земле, стараясь не гипервентилировать в теле, которому не нужно дышать. Он не знал, как ему удалось задержать дыхание в теле, не требующем воздуха, но он смог. Его звали Сэм Уитвики, и он жил ради того, чтобы совершать невозможное. Он окончательно спятил. Он был сделан из металла. Он был трансформером, кибертронцем — автоботом, потому что он ни за что не стал бы одним из этих безумных десептиконов. Он снял очки и оказался на небольшой поляне, окружённой кристаллами. Они возвышались над ним и отражали свет так, что воздух вокруг искрился. Это было завораживающе. Он неуклюже придвинулся ближе к одному из кристаллов, пригнувшись и переваливаясь с боку на бок. Он чувствовал отчаянную (странную, очень странную) потребность оставаться маленьким и незаметным, пока не разберётся, что, чёрт возьми, происходит, или пока… что-то… кто-то… не даст ему почувствовать себя в безопасности. Во время истерики он потерял всякое чувство стыда. Присмотревшись к кристаллам, он увидел своё отражение. Он был немного похож на Оптимуса, но его глаза — не оптика (ему нужно было привыкнуть к правильным терминам Кибертрона) — были больше, но такого же ярко-синего цвета. Его лицо стало мягче, округлилось, помолодело, но всё равно напоминало его самого. У него не было причудливых элементов брони, которые выступали из плеч, предплечий или голеней Оптимуса. У него не было выхлопных труб, а на груди не было оконных проёмов — фух! — или шасси, но у него была такая же пластинчатая грудина, как у Эбба. Дверные панели на его спине были крошечными и неожиданно зашевелились, как только он о них подумал. Его ноги были короче, но он не знал, связано ли это с его ростом или с чем-то другим. Сейчас он чувствовал себя чертовски маленьким по сравнению с Оптимусом. Что-то подсказывало ему, что даже рядом со старшим мехом он всё равно будет значительно ниже. Он надул губы. Ему следовало бы привыкнуть к тому, что рядом с высоким харизматичным роботом он выглядит карликом, но, каким-то образом превратившись в робота, он надеялся хотя бы доходить ему до плеча. Оптимус Прайм был титаном. Сэм был бы рад сравняться с Бамблби в росте, но, конечно, ему не повезло. Он не знал, где находится и даже когда это происходит. Шкала паники снова начала заполняться, когда прямо перед его оптикой возник экран, отвлекая от нарастающего ужаса. Кибертронские символы пронеслись перед его оптикой с невероятной скоростью, а затем вспыхнул успокаивающий синий свет, и символов осталось всего несколько. В этот момент он понял, что теперь действительно может понимать этот язык. У него появилась какая-то информация, и когда он о чём-то задумывался, она сразу же всплывала в голове. Например, прямо сейчас на экране была карта, не очень подробная, которая сообщала ему, что он находится в храме Симфур. А именно в хрустальном саду на краю храмовой территории, но достаточно далеко от стен, чтобы его не заметили стражники. Кристаллы были настолько высокими, что любому, кто хотел заглянуть на его маленькую полянку, пришлось бы стоять прямо на них — если, конечно, они были достаточно высоки, чтобы можно было заглянуть поверх верхушек. Кристаллы были просто огромными. Там была строка цифр, которая, как он предположил, обозначала дату и время, но он понятия не имел, что они означают. Поэтому он прочитал их, принял к сведению и проигнорировал. В строке цифр не было пробелов, так что это могло быть что угодно. У него не было ориентира, чтобы хотя бы предположить, какая часть обозначает день/месяц/год. Он никогда не спрашивал ни у одного из автоботов, как устроен их календарь — они всегда говорили о человеческих измерениях. Он опустился на опорные пластины — так было удобнее размышлять о том, что, чёрт возьми, ему теперь делать. Он был готов смириться с потерей Оптимуса и вернуться с позором. Он боялся того, что ему придётся сказать остальным, что Оптимус Прайм не вернётся к ним. Но теперь он задумался. Может быть, он очнулся не в своём теле, потому что Оптимус тоже не очнулся. Матрицу использовали, чтобы манипулировать временем, отправляя Оптимуса в прошлое. Возможно, они поймали и его, и он отправился в прошлое вместе с ним. Однако это не объясняет появление нового тела. Ведь он никогда не был ботом! Так откуда же у него взялось полностью функциональное, очень красивое кибертронское тело? И тут его осенило. Он только что жаловался на древние кибертронские артефакты и их возможную полуразумную природу. У Матрице такого не было (в этом он был уверен), но во Всеискре — была! И он носил с собой частицу этого артефакта бог знает сколько времени: спал с ней под кроватью в грязной куртке из Мишн-Сити, загружал всякое в свой мозг и мучился неделями. Этот засранец. Должно быть, это он вмешался в путешествие Оптимуса во времени и заставил Матрицу забрать его с собой! От гнева и разочарования он упал на спину. Он размахивал руками и ногами, как ребёнок, закатывающий истерику. Измученный, он повалился на землю и завыл, издавая звуки, похожие на смесь свиста и казу. Такой глупый.