already my hero

следующая большая проблема встречает его уже в тринадцать лет. он, наконец, осознаёт свой вторичный пол. впервые так плохо физически ему становится прямо в школе. и замечают это все, но действительно придаёт значение, конечно, только изуку. на улице стоит убивающая июльская жара, и повышенная влажность, нисколько не умаляющая проблему, сводит с ума каждого ворчащего ученика в классе, потому кацуки изначально сводит всё с ним происходящее именно к этому. поначалу всё его тело неожиданно накрывает излишне тёплой волной, и он думает, что от жары и слепящего в окно солнца начинает ловить солнечный удар. — сэнсэй, мне что-то нехорошо, я выйду? — поднимается он с места, и вдруг живот сводит такой сильной болью, что он опускается на колени, валясь на пол. — изуку, сопроводи его скорее в медпункт! не понимая, что с ним, и не желая подавать лишнего виду — вдруг что подумают — он даже не берётся за живот, только вонзаясь в пол ногтями. изуку оказывается рядом как по щелчку пальцев. он легко подхватывает его за подмышки и перекидывает руку через плечо. — конечно, сэнсэй! — послушно отвечает мидория и обеспокоенно заглядывает парню в лицо. они выходят из кабинета, и кацуки вдруг пронзает насквозь приятный запах хвои, переворачивающий всё в животе ещё сильнее. его всего с ног до головы окутывает волной этого терпкого аромата, пряного, с оттенками чего-то цитрусового, словно он внезапно оказался в пихтовом лесу. — изуку... — бормочет он не своим голосом, почти срываясь на рык, и, обретая хоть какие-то силы, приваливает парня к стене, носом плотно зарываясь в шею. изуку ошарашенно выдыхает, сжимая руки на его спине. — каччан, в чём дело?.. — пытается усмехнуться он, но выходит крайне криво и нервно. дыхание щекотит шею, вызывая странные мурашки по коже. — ты воняешь, ты в курсе? — что? — хвоей. ужасно воняешь хвоей, — кацуки вдруг практически простанывает, хватаясь за опять занывший с новой силой живот и упираясь взмокшим лбом в чужое плечо. — нам надо в медпункт, мой запах сейчас совсем не важен. но, видимо, феромоны открылись... — лепечет изуку задумчиво. — чёрт, — бакуго ругается. он не понимает, что за чертовщина с ним творится, и это пугает. особенно пугает, когда единственное логичное объяснение ситуации пронзает голову: слишком похоже на симптомы течки. тогда они все ржали на весь класс, когда им объясняли систему, работающую в их мире. всё про альф, бет и омег, про особенности организмов каждого, про физические способности, про феромоны. это тогда казалось смешным, ведь никто не подозревал, что он может оказаться омегой — иначе все сидели бы в ужасе, поджав хвосты. конечно, каждый надеялся на то, что он будет альфой или хотя бы бетой. беты безобидные, их вообще вся эта гормональная чушь не касается. а альфы сильные и мощные, способные защищать и оберегать — такими тоже никто против быть не будет, это даже по-геройски. только на деле всё оказалось куда сложнее и тяжелее, особенно когда приступ паники начал потихоньку проникать в тело и сознание при мысли о том, что это, возможно, была течка. нет, нет, нет. не может быть, чтобы он ещё и оказался омегой! беспричудный омега — да что можно придумать хуже?! — каччан, пойдём скорее. ты же можешь идти? — взволнованно проговаривает изуку, возвращая из пугающих мыслей в реальность. — разумеется, могу. просто... живот болит. чёрт, чёрт! у него словно были схватки. примерно так он это себе и представлял во время рассказов учителя о беременности. спазмы хватают его по всей области живота — от потягивания внизу и пояснице до сильного сжатия и давления в тазу. всё прямо как по книжке преподавателя. и это было ужасно — как ощущать, так и признавать. — тебе дадут лекарства в медпункте, давай, идём... изуку вновь подхватывает его за руку, перекидывая через себя, и другой рукой обнимает за талию. а кацуки неожиданно ловит себя на странной мысли, как страшно ему нравится эта крепкая хватка на пояснице. она даже словно бы слегка уменьшает его боль, пока запах хвои под носом чуть успокаивает разум и бушующее тело. — добрый день! можете помочь, пожалуйста? — выкрикивает обеспокоенный мидория, когда они всё же добираются до медицинского кабинета. — конечно же, что у вас случилось? — жар и боли в животе, — отвечает изуку, помогая уложить бакуго на постель. — услышала. сейчас достану лекарство. аллергии нет? а ты, налей пока воды, — медсестра подаёт изуку стакан, и тот было собирается отойти от кровати, как кацуки хватает его за руку, не отпуская от себя. — не уходи... — хрипит бакуго, крепко сжимая его запястье. — да я здесь останусь, вон ведь кулер... — кивает в сторону воды изуку. — хорошо... — шепчет парень, едва передвигая сухими губами. чёрт возьми. как же стыдно. но тело само просит физического контакта, действуя куда быстрее разума. кацуки чувствует, как медленно, но верно слетает с катушек. изуку отходит, оставляя вокруг сладковатый шлейф хвои, который, казалось, пропитал бакуго уже насквозь. тело ноет, оно внезапно жаждет близости, и от отчаяния ему хочется зарыться в одеяло и исчезнуть под ним, как под плащом-невидимкой. — мне кажется, это течка, — с огромным усилием, но всё ещё тихо всё же признаётся подходящей к нему медсестре кацуки. он видит, как вздрагивают плечи мидории, но тот не оборачивается, не желая нагло подслушивать. бакуго шумно протягивает воздух сквозь ноздри. он задыхается в новых ощущениях и своих мерзких желаниях. хочется встать под ледяной душ и отмыть, отмыть этот липкий пот и противные мысли, ощущение того, какой он мелкий и незначительный теперь в этом паршивом мире. загнанный в угол зверёк, беспричудный слабый пол — против целого мира героев, злодеев и альф. а особенно злодеев-альф. это же просто ужасно. — я так и подумала, поэтому и подготовила для тебя подавитель на всякий случай. вот, прими. подходит изуку, протягивая подрагивающей руке кацуки стакан с водой, и тот запивает крупную таблетку, с омерзением и ненавистью к себе глотая. — подействует через пятнадцать минут. придётся потерпеть ещё немного. я бета, поэтому ни о чём не беспокойся. а вот тебе — мидория-кун, верно? — лучше будет оставить его на это время. — но я в полном порядке! — почти рыком вырывается из изуку, явно не желающего оставлять друга в такой тяжёлый для него момент. и в эту секунду бакуго прошибает осознанием. его может так тянуть к изуку, только потому что тот, вероятно, является альфой. неужели, его вторичный пол тоже уже проявил себя? у него ведь как раз недавно был день рождения. но, неужели, он — альфа? насколько же, блять, велика теперь пропасть между ними?! от этой мысли отвлекает новый позыв в желудке, и кацуки вновь берётся за живот, хрипло простанывая. мидория подбегает к нему, опускаясь на колени и укладывая ладонь поверх его. — я рядом. ты справишься, каччан. его голос как всегда нежный, ласковый и добрый, он немного успокаивает и приводит в себя. бакуго перехватывает его запястье и укладывает руку поверх живота, ведь от этого, как он успел невольно заметить, ему становится чуточку легче. — ещё десять минут, — привирает изуку, явно чтобы облегчить ношу, и кацуки чувствует себя крайне странно. не то благодарен за заботу и то, что мидория рядом, не то тонет в отчаянии от понимания того, как он немощен и жалок, раз нуждается в чужой помощи. но аромат, исходящий от изуку, слишком вкусный и утихомиривающий все порванные нервы и струны души, и кацуки позволяет себе сдаться на эти чёртовы пятнадцать минут. потом он обязательно прогонит мидорию и скажет, что никакие подачки ему не нужны. он сильный. он способен вынести это самостоятельно. — что ж, раз вы близки, оставляю его на тебя, мидория-кун. — спасибо большое. всё будет хорошо, каччан, — улыбается он, а бакуго от его улыбки становится плохо. — замолчи, пока я тебе не врезал... — хорошо, каччан, — изуку осторожно поглаживает его живот, разгоняя по телу обжигающую волну тепла. медсестра уходит, закрывая дверь в комнату для пациентов. а кацуки по ощущениям становится только хуже. он упирается затылком в подушку и шумно, прерывисто дышит, боясь потерять контроль в любой момент. и он всё-таки его теряет. поглаживания мидории слишком манят, они разжигают в теле желание и немую просьбу ласки, и кацуки не сдерживается, порывисто хватает изуку за шею, притягивая к себе. и тогда вселенная схлопывается. сухие от безконтрольного дыхания губы находят чужие чуть влажные и пухлые, и бакуго не знает, чего в нём больше: желания искусать их или быть ими исцелованным весь и целиком. он всё же отчаянно подцепляет их зубами, зарываясь в глупые кудряшки, и поглубже вдыхает чужие феромоны. его ведёт от вкуса изуку, и он вдруг понимает, что таким слабым и никчёмным позволит себе предстать разве что перед ним одним. как бы сильно того всё равно не хотелось. но телу уже не прикажешь, оно действует сейчас отдельно от поплывшего мозга, и кацуки ничего не может с этим поделать. но удовольствие не длится долго. сильные руки изуку отталкивают его, вжимаясь в плечи и отстраняя тело. изуку переводит дыхание, глядя на бакуго самым странным, самым близким взглядом из всех тех, что между ними когда-либо случались. — каччан... — выдыхает он потерянно. — это... неправильно. так не стоит делать, ладно? к тому же... мы слишком молоды... для этого. я был бы рад тебе помочь всем, чем только смогу, но... пожалуйста, не надо, — уклончиво произносит он, не смотря кацуки в глаза. — сорян... внезапное чувство вины поглощает в себя, стирая желание практически напрочь. какой же он всё-таки жалкий! какой противный! до чего он вообще довёл изуку, чьи руки сейчас подрагивают на его плечах?? — правда, прости. я это не контролировал. — я знаю. я понимаю, каччан. просто... постарайся больше так не делать, хорошо? я, может, и правда альфа, но тоже не хочу, чтобы мной просто пользовались. это... неприятно. бакуго на это лишь молча кивает, всё больше погрязнув в своих самоуничижительных мыслях. чтобы вырваться из них хоть как-то, он вновь кидает взгляд на изуку, всё также сжимающего его плечи, и тихо спрашивает, чтобы завести какой-нибудь диалог и отвлечься тем самым от приступов боли. — а чем я... пахну? — чем ты пахнешь? — почему-то удивляется мидория так, словно у бакуго ещё не проявился запах. он поглубже вдыхает воздух между ними, чтобы убедиться наверняка и не соврать, и отвечает. — ты пахнешь чуть жжённым попкорном. попкорном с карамелью. в меру сладкий аромат, но при этом сладость разбавляется палённой горечью. тоже слабоватой, но всё равно ощутимой рецепторами и кожей. как-то так. — дурацкий запах. вот твой приятный очень. он успокаивает. — я рад, если успокаивает, — он мягко улыбается, прикрывая глаза. хватка рук на плечах, наконец, слабеет, и одна вновь опускается на живот кацуки. только на этот раз уже не гладит. — но мне наоборот твой нравится. хотя я ещё не особо могу с кем-то сравнить, слишком мало чувствовал чужие феромоны, чтобы так говорить, но он правда приятный. это интересная смесь. и аппетитная, — усмехается изуку, а бакуго вязко сглатывает от последних слов. возможно, оставить их наедине всё же было ошибкой. но он не чувствует, что справится без мидории и его мирного, несущего свежесть и прохладу запаха. — знаешь, каччан, а ты всё равно им станешь, — заявляет вдруг изуку, и сердце кацуки уходит куда-то в пятки. шумно дышащий до сих пор, он замирает, и вовсе переставая делать вдохи. — нет, не так, — мотает головой мидория. — для меня ты уже герой. бакуго теряется от этих слов изуку, совсем не зная, как ему стоит отреагировать, и не понимая, что он вообще испытывает на этот счёт. в голове гудит, и он, наконец, вдыхает пихтовый воздух, запоздало вспоминая, что необходимо дышать. — какой из меня герой? — хмыкает он обессиленно. — беспричудный омега! да я позор семьи, бельмо на глазу каждого, — после всего, что было, почему-то признаваться сейчас в этом вслух перед изуку было удивительно легко. наверное, он правда сдался. совершенно, полностью. раз даже агрессии не находилось больше в ослабшем теле — она потонула в самоненависти и самобичеваниях. что скажут родители, узнав, что он — омега? точно не погладят по головке, успокаивая и говоря, что это нормально. это не нормально. родиться без причуды в их-то мире, да ещё и оказаться слабым полом — нет наказания ужаснее и несправедливее. хоть злодеем становись после таких новостей — кажется, хуже уже не будет. только кацуки никогда им не станет. ни за что. — ты настоящий герой, ведь держишься до сих пор. и я знаю, что ты всё ещё мечтаешь им стать. поэтому для меня ты и есть герой. уже. безо всяких официальных званий и признаний, даже без причуды. главное, что в тебе есть сила и упорство, поэтому, пожалуйста, не сдавайся. хотя бы... хотя бы ради нашей общей мечты. ты ведь помнишь? конечно, он помнит. они ведь всегда собирались стать героями вместе. целых четыре года собирались. да только чем это всё обернулось? даже смешно. — одной мечты и цели недостаточно, изуку. — вот именно поэтому я и говорю тебе не сдаваться! твоё упорство обязательно победит. и ты ведь всё ещё хочешь соперничать со мной, правда? и хочешь превзойти самого всемогущего? — изуку. это уже смешно, — усмехается через силу кацуки. — я прогибаюсь под одним твоим запахом, как такому, как я, превзойти хоть кого-то? — не сдаваясь. я же вижу, что в глубине души ты ещё не сдался. я слишком долго за тобой наблюдаю и восхищаюсь тобой, чтобы не замечать такого. и также знаю, как упорно ты продолжаешь тренироваться над собой. просто не сдавайся и дальше. ты ничего не узнаешь, пока не попробуешь. не было зафиксировано подобных случаев, поэтому нельзя утверждать, что это невозможно! и, знаешь, моя причуда тоже не такая уж сильная, но я знаю, что обязательно найду свой путь в будущем. прямо как... — ...всемогущий говорил в одном из интервью, — произносят они одновременно, и это вызывает смех у первого и слабую ухмылку у второго. по груди разливается приятное тепло. оно пахнет надеждой, детской мечтой, тем временем, когда всё было так беззаботно и просто. — это прозвучит банально, но надежда ведь умирает последней! поэтому всё получится, каччан! мы вместе будем героями, — убеждённо говорит изуку, и ему так сильно хочется верить. — нальёшь мне ещё воды? — переводит тему кацуки, чувствуя, как пересохло в горле. — да, конечно! чтобы не отрываться от бакуго, которому он сейчас так нужен, изуку активирует причуду. силой мысли легко передвигает стакан к кулеру, прижимает язычок и наливает воды. прекрасно ощущая, сколько набралось, он, даже не глядя, ловит летящий к нему стакан рукой и передаёт кацуки. — ты уже совсем круто научился ею пользоваться. — я много тренировался, — смеётся изуку смущённо, заправляя кудряшку за порозовевшее ухо. — прям как ты. не должен же я отставать от тебя! кацуки хмыкает, но на душе — наконец-то образуется штиль. изуку так отчаянно и искренне поддерживает его, что бакуго думает, будто хотя бы ради него он правда должен стараться и дальше. он в самом деле скрытно от всех тренировался все эти годы, даже после того, как узнал, что никогда не будет обладать причудой. он собирался хотя бы стать просто достаточно сильным и умелым во всём, даже если это не будет геройством. он был уверен, что похоронил мечту стать героем, но на деле она всегда продолжала жить в нём и теперь, благодаря мидории, расцветала с новыми силами и красками.