Крылья

      Телемах не мог уснуть. Постоянный гул от роя мух, который не замолкал практически никогда. Только изредка становился чуть тише. Но было попросту невозможно спать нормально в таком шуме. И выходило лишь спать урывками, просыпаться по пять раз за ночь из-за слишком громких звуков за стенами. Дома всё было гораздо тише, спокойнее.              А ещё под землёй было ужасно холодно. Антиной принёс ему ещё несколько покрывал, бурча под нос что-то об излишней хрупкости бабочек. Но Телемах предпочитал не касаться всех этих подачек. Несколько из этих покрывал были очень подозрительными на вид, так что Телемах сразу избавился от них — просто отпинал в ближайший угол. Те, которые опасений не внушали, он сложил в шкаф.              Но не планировал их использовать. Ни за что. Все эти милости ему были не нужны. Он предпочитал пытаться кутаться в собственные поломанные крылья, которые не дарили практически никакого тепла. Которые болели от всех этих движений и так и не залеченных ран. И, кажется, он всем этим вредил им только больше. Но иначе он бы просто замёрз.              Он не знал, сколько времени провёл здесь. Пытался считать дни, но, казалось, в этом было мало смысла. Витражные окна и так пропускали слишком тусклый свет, и что луна, что солнце казались одинаковыми. Иногда становилось ещё темнее, и единственными источниками света оставались кристаллы. Но Телемах не мог знать наверняка: это была плохая погода или ночь.              Он пытался считать дни по тому, сколько он спал. Но это было довольно бесполезным занятием, потому что он спал то слишком много, то практически не спал, то просыпался и засыпал практически сразу же, окончательно теряясь во времени.              Единственное, на что можно было ориентироваться, это собственная скорость восстановления.              Телемах медленно приходил в себя и начинал исследовать комнату, в которой оказался заперт. Это всё ещё приносило боль, сам он слишком быстро уставал. Начинало ныть всё: и места, где больше не было рук, и крылья, и даже голова от перенапряжения. Но с каждым днём всё меньше.              В комнате ничего необычного не нашлось. Она была довольно просторной. Витражное окно находилось под потолком, и не было ни одной возможности добраться до него и разбить, чтобы сбежать. если бы только крылья были целы… Было несколько растений, которые совершенно неизвестно как выживали без солнца, небольшой столик.              Над кроватью висел полог, который, когда становилось совсем плохо, спасал. Телемах, когда казалось, что за ним вот-вот придут, что те пытки продолжатся, что снова случится что-то ужасное; когда рой за стенами начинал звучать слишком громко и навязчиво; когда собственное дыхание срывалось и становилось слишком поверхностным, забирался на кровать, задёргивал плотный полог и оказывался в абсолютной темноте. От этого становилось немного лучше. Будто он спрятался, будто его не найдут, не смогут отсюда достать, не попытаются снова навредить.              Это было глупо, он понимал. Но не мог с этим ничего поделать. Пытался пару раз не прятаться, остаться на месте, просто переждать. Но в итоге становилось только хуже. Пришлось смириться с происходящим.              Антиной заходил редко. Сначала всё с тем же задумчивым и не слишком довольным выражением лица. Телемах в моменты его появления застывал на месте и старался даже не дышать. И чувствовал себя слишком ярким пятном во всём том, что его окружало. Слишком заметным. Даже переставал оборачиваться крыльями, складывал их за спиной, предпочитая мёрзнуть, чем привлекать к себе лишнее внимание.              А Антиной обращал внимание на него всегда. Он приносил еду, он осматривал и перевязывал раны.              Он сказал в один день деланно безразличным тоном:              — Я понятия не имею, что с тобой делать. Но отпустить тебя не могу, поэтому оставлю себе.              Вот только взгляд ни на секунду не отводился от Телемаха, был каким-то уж слишком заинтересованным.              Телемах тогда остолбенел. Душу опутало мерзкое чувство от того, что им будто распоряжались, как какой-то вещью. Хотя, иного в этом месте ждать было бы попросту глупо.              Антиной вальяжно сел на кровать, совершенно не чувствуя себя в этой комнате некомфортно. Похлопал по месту рядом с собой, приглашая сесть. Телемах не пошевелился. Из страха подойти ближе, шока от новости, упрямства и нежелания делать так, как ему велят. В ответ на этот молчаливый протест послышалось лишь тихое хмыканье.              — Думаю, пришло время нам по-настоящему познакомиться, — сказал Антиной, его улыбка стала злее, больше похожа на оскал. — Царь подземного царства. Я пережил твоего папашу.              От этих слов Телемах вздрогнул. Он должен был разозлиться на последнее слово, но это всё лишь вызывало в нём что-то парализующее. Страх, ошеломление, попытки уложить в голове эту информацию. Знал, что должен был злиться, но не получалось.              Потому что Антиной говорил так, будто ставил ему это в упрёк. Будто одним тоном пытался дать понять, что заставит жалеть всех вокруг, что будет мстить. А Телемах был самой лучшей целью для мести.              И вместе с тем в голове бился вопрос: что было с его отцом? Антиной говорил так, будто мог знать хоть что-то. Мог его собственноручно… об этом даже думать не хотелось. Телемах пытался думать логически. Антиной наверняка тогда был ещё слишком мал, чтобы действительно быть угрозой для Одиссея. Верно?              Антиной расправил плечи, сел ровнее, стал выглядеть действительно статнее, стал похож на царя. И, похоже, невероятно гордился произведённым эффектом.              — Ты находишься в моём дворце, — сказал Антиной тихо, явно довольный тем, что говорил. — В одной из моих комнат. И это очень некстати, потому что мне совсем не нужны проблемы ни с кем из твоего царства. Но они пока не пришли за тобой. Может, не хотят допускать даже мысли, что ты теперь тут?              — Что с моим отцом? — спросил Телемах, прикладывая все усилия, чтобы его голос звучал твёрдо. Молить о пощаде, спрашивать о своём положении сейчас не имело смысла.              Антиной в отвращении скривил губы.              — Я откуда знаю? Спрятался куда-нибудь и пытается найти выход. Может, заплутал в коридорах и наконец сдох. Мне нет до него никакого дела, — вот только он совсем не звучал так, будто ему действительно было всё равно. Он звучал презрительно, надменно, но уж точно не безразлично.              Телемах подавил желание хмыкнуть от этой плохо сказанной лжи. Но он подавил это желание, боясь, что этим может вызвать гнев. Он всё ещё не знал ничего, про характер Антиноя, не знал, что тот планировал, чем может обернуться даже самое безобидное проявление эмоций.              — В целом, ты мне совсем не нужен, — тем временем продолжил тот. — Твои крылья ни на что не годятся, для ритуала ты уже тоже… подпорчен. На обеденный стол подавать царевича это ужасное расточительство, — от этих слов у Телемаха всё внутри похолодело. — Поэтому я решил просто оставить тебя себе.              Он сказал это так легко, будто Телемах был просто вещью, чьей судьбой можно было распоряжаться вот так без задней мысли. Просто оставить себе, потому что для остальных вещей он подходил не очень. Просто держать его здесь зачем-то…              Поток этих мыслей был прерван единственным вопросом: действительно, зачем? Зачем его здесь держать? Разве в этом могла быть хоть какая-то польза, ценность или ещё что-нибудь подобное?              Антиной похлопал рядом с собой, снова приглашая присесть рядом. Но на его лице не было совершенно никакой угрозы, просто желание вести беседу. Телемах колебался ещё несколько секунд, а после сделал нерешительный шаг в сторону Антиноя. Затем ещё один и ещё. Осторожно присел рядом, стараясь держаться на хоть каком-то расстоянии. Антиноя эти попытки, кажется, забавляли.              — Я всего лишь хочу, чтобы сын того, кто убил мою семью и искалечил меня, оказался у меня в руках, — с улыбкой произнёс Антиной, подвигаясь к нему чуть ближе. — Разве это не справедливая цена?              Телемах не торопился отвечать. всё его тело было напряжено. И сейчас отодвинуться ещё дальше было бы даже смехотворно. В таком случае выходило так, что он бегал от своего пленителя по собственной же клетке. Даже такой.              — Ты на него очень похож, — внезапно обронил Антиной. — Но гораздо слабее. И намного красивее.              Если это вдруг должно было быть комплиментом, то Телемах не чувствовал ничего приятного от этих слов. Ему наоборот становилось мерзко, хотелось зажмуриться. Хотелось забиться в угол кровати, задёрнуть полог и оказаться в абсолютной темноте.              Антиной поднял руку, протянул её к лицу Телемаха, и тот невольно дёрнулся, ожидая чего угодно. От нового удара до настоящего продолжения той пытки, потому что иначе зачем он ещё? Сын того, кого Антиной, кажется, ненавидел больше всего и не имел возможности отомстить. Значит, его оставили для того, чтобы хоть как-то компенсировать эту якобы несправедливость.              — О, не бойся, — ласково сказал Антиной. Вот только в его тоне не было никакого тепла. Ему, вероятно, приносило огромное удовольствие видеть эти страдания. — Если бы я хотел, чтобы ты умер, ты бы умер там, ещё на тех камнях.              Он протянул пальцы и заправил прядь волос Телемаха за ухо. Всё это на мгновение показалось слишком интимным.              — Ты очень молчаливый, — заметил Антиной, обхватывая его щёку и приподнимая голову, чтобы заставить смотреть на себя.              — Мне нечего сказать, — ответил Телемах.              — Или ты просто боишься говорить после того, что с тобой сделали.              — Я зря боюсь? — в вопросе прозвучала даже доля насмешливости, которой Телемах и сам испугался. Тут же поспешил прикусить язык.              — Может, и не зря, мотылёк, — задумчиво проговорил Антиной, поглаживая его щеку кончиками пальцев. — Но у меня в ближайшее время нет планов причинять тебе вред. Даже наоборот. Хочу залечить твои крылья, насколько смогу.              Телемах даже сначала не осознал сказанного. Просто какие-то снова ничего по большей части не значащие слова. Просто что-то, что Антиной говорил до этого. Слова, чтобы заполнить тишину.              А потом его пронзило.              Антиной хотел прикоснуться к его и без того изувеченным крыльям.              Телемах вздрогнул, сразу же отстранился. Он резко втянул воздух, будто от пощёчины. Глаза расширились. Он мотнул головой коротко, почти истерично. Хотел что-то сказать, но так ничего и не смог.              Поэтому просто смотрел на него. Молчал и смотрел. Только короткие, поверхностные вдохи получалось издать. Потому что не мог осмыслить, вообще не понимал, что происходило. В голове было пусто. Разве что билась лишь одна-единственная мысль: это невозможно. Невозможно вылечить их полностью.              Он отвёл взгляд. Глаза блестели. Плечи медленно опустились, как будто всё в нём ломалось вновь.              Антиной вновь протягивает руку, видимо, решив, что это тяжёлое и долгое молчание означало согласие, пусть и испуганное. Но Телемах от этого движения дёрнулся, попытался уйти в сторону.              — Не трогай, — голос был всё ещё хриплым. — Это из-за тебя. А теперь ты хочешь помочь?              — Да, — голос даже звучал насмешливо, будто Антиноя забавила эта ситуация, забавил этот испуг, эта паника.              И теперь всё начинало складываться. Становилось понятно, зачем он решил держать Телемаха здесь. Вот какой способ мести он выбрал: делать хуже любыми способами и наслаждаться реакцией.              — Не приближайся! — Телемах даже поднял руку для удара, но поморщился от боли, которая тут же прокатилась по всему телу.              — Не дёргайся так, — холодно сказал Антиной, наблюдая за этим. — Я не хочу снова менять тебе повязки потому, что ты не можешь успокоиться, усидеть на месте и сам о себе позаботиться.              Телемах прикусил губу. Такое случалось уже несколько раз. Он был слишком резок, слишком переживал, пытался двигаться больше, чем ему можно было. И открывалось кровотечение. И Антиной молчаливо устранял последствия этого, попутно не забывая упрекать Телемаха, будто это он был виноват. Хотя, когда он был предоставлен сам себе, всё было хорошо. Но стоило явиться именно Антиною и начать расшатывать спокойствие, как случалось нечто подобное.              — Если тебе это так не нравится, можешь кого-нибудь другого позвать, — буркнул Телемах. — Я буду безмерно счастлив не видеть тебя подольше.              — Как же, как же, — презрительно отозвался Антиной, поднимаясь.              Иногда он двигался слишком быстро. Настолько, что Телемах даже не всегда успевал замечать эти движения. Вот и сейчас, казалось он только поднялся, а уже стоял перед ним, крепко сжимая челюсть и не позволяя отвернуть голову.              — Не думаю, что ты будешь в восторге, если к тебе сюда заявится парочка незнакомцев и будет пытаться прикоснуться к твоим ранам. Но я бы на это посмотрел. Могу отдать приказ, если ты так хочешь. Заодно совсем не ограничивать их в действиях и сказать, что твои крылья должны быть вылечены любым способом, — голос Антиноя упал до угрожающего шёпота.              У Телемаха по телу от страха прошла судорога. Он боялся пошевелиться, боялся вдохнуть слишком глубоко, слишком громко, чтобы не спровоцировать ещё чего-то похуже. Или исполнения этой угрозы.              Вот только это не спасло. Антиной наклонился ближе к нему, на губах играла довольная улыбка. Ногтем на другой руке он провёл по щеке, заставляя сжаться от страха ещё больше. Это было небольно, но слишком неприятно, слишком угрожающе.              — Кто знает, может, тебе опять станет плохо и ты начнёшь задыхаться… Может, даже попытаешься отбиться. Тогда им придётся заломить тебе руки, чтобы удержать в одном положении. И это может кончится ужасно… например, переломом. А если бы и это тебя не успокоило, ты мог бы сам себе навредить. И все попытки хоть как-то починить твои хорошенькие крылья обернутся тем, что ты сам себе сделал бы хуже. Ты ведь совсем не хочешь этого, правда? — самое ужасное во всём этом, что в голосе не было никакой угрозы. Антиной говорил мягко, ласково, таким тоном, каким обычно успокаивают.              Вот только сами слова делали своё дело. Телемах чувствовал, как горло сжалось, как снова становилось невероятно сложно сделать вдох. Очертания Антиноя стали расплываться, комната темнеть.              Перед глазами снова стояла та сцена, та боль, когда его лишали сначала одной руки, потом второй. Телемах снова чувствовал под собой холодную утрамбованную землю, выступающие камни, которые били по спине и рвали крылья. Снова чувствовал все те удары, которые обрушились на него просто так.              Грудь вздымалась слишком часто то ли в попытке сделать вдох, то ли из-за слишком частого дыхания. Телемах так и не понял. В тот момент он вообще слабо понимал, что происходило.              Только почувствовал, как хватка на его лице ослабла. А после практически нежные прикосновения. Антиной обхватил его лицо руками, бережно погладил по щеке.              — Тише, — проговорил он. — Всё хорошо. Я ещё ничего из этого не сделал. И не собираюсь, если ты будешь хорошо себя вести.              Спрашивать, что именно он подразумевал под этим “хорошим поведением” совершенно не хотелось. Было даже страшно предположить, что именно могло включать в себя это понятие. Но Антиной не уходил, наверное, ждал ответа. Стоял, склонившись над ним, поглаживая по щекам.              Под пальцами Антиноя собственная кожа ощущалась неестественно горячей. Телемах дёргался ещё пару раз, инстинктивно, но каждый раз рука Антиноя возвращала его в прежнее положение — твёрдо, уверенно, почти бережно.              Паника всё ещё клубилась внутри, но тело уже начинало реагировать на эти прикосновения. Пальцы Антиноя гладили по щеке медленно, ровно, и дыхание Телемаха поневоле подстраивалось под этот будто нарочно заданный ритм.              Раз — по щеке. Два — по линии скулы. Три — к виску.              Он ненавидел то, что чувствовал, но ничего не мог с этим поделать. На каждое такое движение Телемах поневоле выдыхал, будто тело слушалось не его, а того, кто стоял над ним. От всего этого тревога будто уползала, не исчезая совсем, но прячась в глубине, уже не доставаая до горла.              — Давай, мне нужно, чтобы ты успокоился, — тихо проговорил Антиной, когда начал замечать, что дыхание выравнивалось.              Всё это случилось два дня назад.              И теперь Телемах никак не мог выпустить это воспоминание из головы. То, как Антиной, сделав всё это, просто ушёл, послышался звук замка, который заперли, и тишина. Телемах долго сидел и не мог прийти в себя, понять, что это было.              С чего Антиною вдруг его успокаивать? Пытаться заботиться о нём? Это было бессмысленно.              И Телемах все два дня думал именно об этом. С Антиноем с того времени он не пересекался, тот будто точно знал, когда Телемах спал, и приносил еду и совсем недавно новую одежду. Это напрягало. Откуда Антиной всегда знал, когда Телемах спал, а когда нет? Откуда знал, что успеет сделать всё, что ему нужно до того, как Телемах проснётся?              Эти вопросы не давали покоя.              Вместе с единой Антиной обычно приносил лекарства. И Телемах начинал подозревать, что дело было именно в них, вот только отказаться от них не выходило никак: они слишком хорошо снимали боль от постоянно ноющих ран..              Телемах старался не спать, старался дожидаться прихода Антиноя, но каждый раз провалился в сон раньше, чем это случалось.              Все дни он был предоставлен сам себе.              И в этом одиночестве особенно остро ощущал потерю своих рук. Не было больше никого, и всё внимание было сосредоточенно только на самом себе.              Иногда он просыпался и первым делом пытался пошевелить всеми четырьмя руками сразу. Потянуться после сна. И в первые секунды не понимал, что не так. А потом холодный, тошнотворный шок. Память о том, что было раньше, накатывала только после.              Телемах несколько раз ловил себя на том, что пытается потянуться второй парой рук к чаше, к пледу, к ране. Пальцы, которых больше нет, будто бы зудели, как если бы они всё ещё двигались, только очень далеко. Иногда хотелось их почесать, чтобы избавиться от этого чувства.              И каждый раз, когда он пытался что-то взять, сталкивался с пустотой. Пару раз он хотел переложить что-то из рук в руки, вот только эта вещь с громким звуком упала на пол. Настроение в тот момент стало ещё хуже, чем было до этого.              Каждый раз это было будто заново. И вместе с тем это знание никогда не уходило далеко.              А ещё в этом одиночестве монотонных дней было скучно.              Это не то, на что должен был жаловаться Телемах в своём положении, но больше было не на что. Его действительно хорошо содержали: роскошные покои, еда, лекарства, даже парочка книг, которые в такой темноте было просто невозможно читать.              И всё. Его не мучили, с ним ничего ужасного не пытались сделать, не держали в страхе. Только в этой комнате. И это не могло не усыплять бдительность, а сам он не находил в себе сил даже как следует испугаться.              Нет, Телемах боялся, конечно. Просто этот страх ушёл куда-то вглубь, стал просто постоянным, но фоновым. Не прекращался ни на секунду. Глухой, тихий, такой же бесконечно гудящий, как рой за стенами.              Стоило кому-то пройти по коридору, и этот страх вспыхивал ярче. Стоило вспомнить, что у него теперь только две руки… и Телемах едва не начинал дрожать. Он не мог расслабиться ни на секунду. Все мышцы были натянуты, словно струна.              Иногда паника была настолько сильной, что Телемах переставал двигаться. Он просто лежал. Не шевелился. Не дышал глубоко. Он чувствовал, что любое движение может разбудить что-то рядом. Как будто мир стал гигантской ловушкой, и он боялся шевельнуться, чтобы её не активировать.              Послышался щелчок от замка. Телемах от этого резкого и невероятно громкого в гнетущей тишине звука вздрогнул, сжался.              На этот раз он лежал на кровати, снова обернувшись в свои крылья, спасаясь от холода. Упрямо отказываясь принимать любые подачки Антиноя. Вот только… совсем не помнил, как оказался на этой кровати.              Телемах вообще мало что помнил. Не помнил, сколько прошло времени с того, как он в последний раз ел. Не помнил, что делал до того, как оказался в постели. Он не паниковал, потому что полог не был задёрнут, не было никакой плотной темноты вокруг. Но Телемах всё равно лежал здесь.              Иногда Телемах ловил себя на том, что смотрит в одну точку, не двигаясь. Слух притуплялся. Мысли всё чаще текли медленно.              Антиной вошёл в комнату всё так же неспешно. На этот раз на голову даже не был накинут капюшон, и Телемах смотрел на его волосы, будто в них было что-то завораживающее и красивое. На деле, ничего такого, просто было слишком непривычно видеть его вот так.              Антиной поставил на стол тарелку с фруктами, и это уже было совершенно необычно. Ему никогда не приносили ничего дополнительно.              — Это за хорошее поведение, — объяснил Антиной и направился к нему. — А ещё за то, что ты был примерным гостем, я предоставлю тебе возможность ещё раз согласиться на то, чтобы я помог вылечить тебе крылья.              Телемах так и продолжал лежать на постели. Крылья дрогнули, будто он пытался обернуться ими ещё больше, чтобы защититься от Антиноя хоть как-то. И чуть поморщился. Движения всё ещё причиняли боль, но уже не такую сильную. Терпимую.              И Телемах не понимал, как реагировать на эти слова. На эти настойчивые попытки разобраться с крыльями. Он понимал, что Антиной лечит его, перевязывает, следит за питанием.              Но это не приносило облегчения. Наоборот делало всё ещё страшнее. Потому что теперь жизнь Телемаха зависела от того, в каком настроении будет Антиной. Пусть тот этого никогда не показывал, никогда не говорил напрямую, это было более чем очевидно. Одна ошибка, одно резкое слово, один взгляд — всё закончится.              — Предупреждаю: моё терпение не безгранично. Это последний раз, когда я предлагаю тебе подобное, — предупредил Антиной, а после его тон стал командным: — Садись.              И Телемах послушался. Очень неохотно он сначала медленно приподнялся на руках, а после сел, повернувшись спиной к комнате, к Антиною.              Было глупо упускать подобный шанс. Хоть сколько-нибудь здоровые крылья были лучше совершенно испорченных и переломанных.              — Тебе хватает тех трав, которые снимают боль? — заботливо спросил Антиной.              Телемах почувствовал, как пальцы коснулись его крыльев. Сам он от этого сразу же сжался, напрягся, хотел резко отстраниться, потому что те и так измучены, никто больше не должен к ним прикасаться. Пришлось сжать руки в кулак и заставить себя застыть, напоминая, что это ради его же блага.              — Думаю, да, — нерешительно отозвался Телемах, пока Антиной медленно разворачивал одно его крыло. Прикосновения были невесомыми, будто он боялся повердить ещё больше.              — Думаешь? — спросил тот с подозрением.              Телемах понятия не имел, что ответить. Тело всё ещё болело, раны постоянно ныли, а Телемах даже не мог оценить их состояние, потому что не мог на них смотреть. И каждый раз отворачивался, когда Антиной меня повязки. Но ещё больше трав могло попросту привести к тому, что он будет днями лежать, ничего не осознавая, не понимая, что происходит. Телемах знал, что бывало с теми, кто перебирал с количеством подобных трав.              — Этого достаточно, — наконец ответил он уверенно.              К этому времени Антиной развернул и второе крыло, аккуратно его разложил.              — Хорошо. Не дёргайся.              — Будет больно? — с тоской в голосе спросил Телемах, внутренне уже смиряясь, что да. Это было чем-то само собой разумеющимся.              — Не должно, — отозвался Антиной. — Но может щипать. Если очень попросишь, — его руки легли на плечи Телемаха, в голосе звучали какие-то озорные нотки, сам он наклонился ближе, чтобы его губы оказались около уха Телемаха, — я могу подуть на раны.              И дунул прямо в ухо. Рассмеялся.              Телемах от неожиданности, напряжения и неприятный ощущений вздронул, попытался отстраниться, но Антиной удержал его на месте, прижал ближе к себе.              — Ну же, мой дорогой мотылёк, всего одно слово, — настаивал Антиной. Он звучал так легко и непринуждённо, но отчего-то создавалось чёткое впечатление, что лучше сделать так, как он хочет.              И Антиноя лучше было не злить.              — Пожалуйста, — выдохнул Телемах, чувствуя, что это для него было сродни поражению.              — Вот так-то лучше, — довольно заключил Антиной, погладил его по плечам и отстранился.              Телемах слышал шуршание, но не оборачивался, боясь того, что он может увидеть что-то ужасное и не выдержать. Какие-то страшные инструменты, что-то подобное.              Потом прохладное прикосновение чего-то к своему крылу, но старался не вздрагивать, не шевелиться лишний раз. Действительно щипало, но он прикусил язык, чтобы не издавать никаких звуков, лишь бы Антиной не передумал.              А потом почувствовал, как крыла действительно коснулось прохладное дыхание, принося немного облегчения. Телемах от этого замер, прикрыл глаза.              — Неужели подумал, что я совру? — спросил Антиной. И снова звучал насмешливо.              — Я бы не удивился, — тихо отозвался Телемах.              — По крайней мере, честно, — хмыкнул Антиной.              Телемах чувствовал бережные прикосновения к своим крыльям, к их рваным краям, и всё равно не мог расслабиться. Буквально ничего плохого не происходило. Ему помогали. И Телемах начинал злиться на себя за то, что боялся. Хотя причин для этого не было. Но вместе с тем они были.              — Что ты делаешь? — наконец спросил он, надеясь, что если узнает про сам процесс всё это будет не настолько страшно.              — Склеиваю рваные края между собой. У меня тут смешано немного воды, пыльцы и мёда. Надо будет оставить просыхать, чтобы всё зажило и срослось, как надо. Так что не двигай крыльями лишний раз, — сосредоточенно объяснил Антиной.              — А когда можно будет двигать? — осторожно спросил Телемах, боясь, что будет сидеть без движения слишком мало, что в какой-то момент решит, что всё, но этого окажется недостаточно.              — Когда я скажу, что всё.              Новый вопрос вертелся у Телемаха на языке. Хотелось спросить, неужели Антиной будет сидеть с ним всё это время. Но так и не решился это сделать. Казалось, он и так задал слишком много вопросов, чтобы сейчас озвучивать ещё один. Не очень хотелось раздражать того, кто держал тебя в плену. Ещё меньше того, кто держал в руках твои крылья и мог сделать с ними всё, что угодно.              Потом прикосновения перешли на второе крыло, которое пострадало больше. Там места разрывов ныли до сих пор, и когда Антиной дотронулся, Телемах дёрнулся, зашипел от боли.              — Больно, знаю, — тут же послышался успокаивающий голос Антиноя, его рука легла на поясницу Телемаха, заставляя напрячься лишь больше. — Но надо перетерпеть. Мы же хотим, чтобы твои крылья снова стали красивыми?              — Тебе это зачем? — сипло спросил Телемах. Совершенно не понимал, зачем чинить крылья пленника. Особенно, учитывая, что Антиной наверняка даже не предполагал таких ситуаций, когда Телемаху бы пришлось ими воспользоваться.              — Потому что я не держу у себя некрасивые вещи, — просто ответил тот. Его пальцы медленно поглаживали поясницу, будто пытаясь успокоить. — Готов или ещё немного хочешь подождать?              Телемах замер, обдумывая этот вопрос. Хотелось поскорее разобраться с этим, поскорее отстраниться от этих обманчиво ласковых прикосновений. Но всё же эта боль…              — Ещё немного, — попросил Телемах. Всё никак не мог собраться с силами, попытаться убедить себя, что эту новую волну боли надо пережить, чтобы потом стало лучше.              — Хорошо, — не стал спорить Антиной. — Снотворное хорошо работает?              Этот такой будничный вопрос, казалось, прогремел в комнате. Это последнее, что ожидал услышать Телемах сейчас. Ему давали снотворное? В таком случае, это объясняло, откуда Антиной знал, когда ему приходить и уходить, чтобы остаться незамеченным.              К горлу подкатила тошнота.              Что именно из того, что ему давали, было снотворным?              Идея оставаться настолько беззащитным совершенно не нравилась.              — Судя по этому молчанию, ты даже не подозревал, — довольно заключил Антиной. — Значит, ничего плохого с тобой не происходит.              Телемах затряс головой. Что он мог сделать? Попросить больше не приносить ему? Будто его слово послушают. Эту просьбу либо проигнорируют, либо, что ещё хуже, всё закончится тем, что Антиной решит просто перестать лечить.              А тот, видимо, всё понял.              — Ты будешь пить всё, что я тебе дам, — твёрдо сказал он. — И это не обсуждается. Ты можешь отказаться сразу от всего на всякий случай, вот только и дня не продержишься из-за боли. Так что тебе придётся, хочешь ты того или нет. В конце концов, именно тебе они помогают. Тебе от них лучше. Разве тебе хоть раз снились кошмары за всё это время?              Ответить было нечего. Телемах лишь опустил голову и смотрел на свои переплетённые пальцы рук.              — То-то же, — холодно заключил Антиной. — На твоём месте я был бы благодарен, а не пытался закатывать истерики.              — “За всё это время” это сколько? — еле слышным шёпотом спросил Телемах.              Теперь долгое молчание было со стороны Антиноя. И оно совершенно не нравилось. Было во всём этом что-то ужасное тревожное.              — Тебе лучше этого не знать.              — Сколько? — настоял Телемах, хотя внутри всё сжималось от страха.              — Три недели.              Воздух со свистом вылетел из его лёгких. Три недели. Это было так много. Три недели его мать наверняка не находила себе места, пыталась найти. А может, поняла, но думала, что уже ничем не помочь.              — Ты так удивлён? — послышался голос Антиноя. — Ты же не думал, что прошло мало времени? Ты успел неплохо восстановиться, такое не проходит за пару дней.              Телемах понимал. Да, теперь он понимал. Но совершенно не помнил других дней. Или помнил, но не знал, сколько именно времени проходило. Все дни слились в одну череду.              — Сначала ты очень много спал. Или был без сознания. Неудивительно, учитывая, что ты пережил, — сочувствующе сказал Антиной. Его рука снова принялась поглаживать по пояснице, спине, слишком близко к крыльям. Он, должно быть, упивался своей властью. — Потом тебе стало получше, но ты так часто просто застывал и смотрел подолгу перед собой, ничего не замечая. Иногда я начинал бояться, что ты умер.              По телу Телемаха прошлась дрожь.              Три недели. Он думал, что пробыл здесь всего одну, максимум полторы.              Услышал, как Антиной поднялся на ноги, но голову поворачивать не рискнул. Даже смирился с тем, что, скорее всего, окончательно довёл Антиноя до того, что тот решил бросить помогать. Но потом шаги снова вернулись, Антиной протянул ему отвар, который до этого стоял на столе.              — Что это? — с подозрением спросил Телемах.              — Просто успокаивает нервы, — отозвался Антиной. — Или ты думал, почему так… мягко переживаешь всё это?              — Что ещё ты мне даёшь?              — Больше ничего. А теперь пей.              И снова выбора было не слишком много. Телемах осторожно взял отвар, опасливо сделал один глоток, затем второй. Даже не до конца понимал, чего именно так сильно боялся. Он уже пил это множество раз, но теперь, когда непосредственно Антиной предлагал — заставлял — это воспринималось совершенно не так.              А после Антиной снова вернулся к крыльям.              Потом долго сидел, не пытаясь завести разговор, а Телемах даже не смотрел на него, боялся пошевелиться, чтобы не испортить все труды.              Телемах не знал, сколько они вот так просидели, но в один момент Антиной поднялся, бросил короткое “всё” и вышел из комнаты.              Послышался звук запирающего я замка.              

***

      

      Телемах не знал, сколько провёл дней тут. Всё ещё было холодно, он не мог нормально спать из-за шума. И из-за того, что в этом постоянном полумраке даже не понимал, когда именно должен был ложиться спать. Когда был день, а когда ночь.              Пару раз Телемах просыпался совершенно разбитый и уставший. И внезапно укутанный в один из тех пледов, которые как-то приносил ему Антиной. Все покрывала из крыльев исчезли, будто их никогда не было.              Каждый день был похож на предыдущий, словно время в этой комнате слиплось в один длинный, липкий ком. Он спал, просыпался, смотрел в потолок, пытался не думать. И всё равно думал.              Он постоянно вспоминал ветер. Тепло солнца. Вспоминал, как было хорошо расправлять крылья и греться. И все эти воспоминания были ножом прямо в сердце. Но он не переставал думать, отчаянно цеплялся за эти воспоминания. Это было вообще единственным, что до сих пор держало его на плаву.              Дни сливались в один длинный, серый, медленный поток. Телемах перестал различать, где утро, где ночь. В Подземном мире не было ни того, ни другого. Свет менялся практически неощутимо. Иногда становилось чуть светлее, иногда — темнее, но это не помогало понять, сколько прошло времени.              Телемах чаще всего просто лежал.              Иногда сидел, протягивая руки к редким лучам, которые пробивались сквозь витражные окна. Никакого тепла от них он не ощущал, но пытался убедить себя, что всё же что-то было. Да и потом, хоть какой-то солнечный свет был лучше совершенно никакого.              И он старался не переставать думать. Неважно о чём: дом, солнце, этот интерьер, размышления о вкусе сегодняшней еды, даже Антиной. Потому что, если он переставал думать…              Сразу же в воспоминаниях всплывал момент, когда его тащили по камням, кости хрустели, крылья рвались об землю, как горло сжималось; руки — две, только две, теперь всего две — начинали дрожать, и сознание уходило куда-то в серую пустоту, где ощущения растворялись.              А потом Телемах находил себя снова в углу кровати в абсолютной темноте. И так боялся выйти. Боялся снова увидеть перед собой тех мух, которые ломали его тело.              Крылья больше практически не болели. Как и раны от оторванных рук, а повязки Антиной менял всё реже.              Но каждый раз это было невероятно смущающим действом. Потому что каждый раз нужно было раздеваться до пояса. И как будто одного этого было мало — стоять вот так вот перед тем, кто держал его в плену и мог сделать всё, что угодно. Антиной любил прикасаться. Проводить по плечам, спине, использовал смену повязок как прекрасный предлог для подобного. И приходилось терпеть.              Антиной клал руки сначала ему на плечи, крепко сжимал, а после вёл ниже. И постоянно что-то рассказывал. О том, какие у Телемаха красивые крылья, на которые хотелось бы любоваться вечность. Иногда он даже прикасался к этим самым крыльям. И всё в животе скручивалось в тугой узел.              Рассказывал о том, какое прекрасное Телемах украшение для всего Подземного царства. Что не было ничего красивее, что Антиной был дни проводил рядом с ним, только бы любоваться. Обещал, сладко уверял в том, что, когда Телемах восстановится окончательно, перестанет даже думать о побеге и примет свою судьбу, Антиной всегда будет держать его рядом с собой, куда бы ни направился.              И после всего этого Телемах снова оставался в одиночестве. С новыми повязками.              Комната была слишком большой для одного, но слишком маленькой, чтобы не казаться клеткой. Слишком тихой. Тишина становилась оглушающей настолько, что Телемах иногда слишком громко переставлял предметы, чтобы хоть что-то услышать. Гул роя стал фоновым, невероятно навязчивым, мешающим спать, но фоновым. Тем, что больше не оглушал, всё ещё иногда мешал спать, вызывал головную боль, но Телемах привык не обращать на него внимание.              Часто ему казалось, что стены дышат. Или что кто-то стоит в углу, наблюдает. Он переворачивался, моргал, но никого. Но когда закрывал глаза, ощущение возвращалось.              Иногда он кашлял, чтобы убедится, что ещё сам способен создавать хоть какие-то звуки.              Иногда Телемах бился затылком о стену, то ли пытаясь вытравить воспоминания, то ли отвлечься от нарастающей тревоги, то ли ещё что. Он сам не понимал. Но это успокаивало.              Со временем перестали появляться лекарства. Никаких обезболивающих, снотворных и успокаивающих нервы трав. Ничего.              И Телемах начал бояться спать. Сон приносил те же образы, что и реальность, только ярче. Те же тени. Те же лица, искажённые ненавистью. Те же зубы, разрывающие плоть. Во сне он всегда кричал, но в комнате это было лишь тихим стоном. Он просыпался мокрым от пота, с бешеным дыханием, хватаясь за пустоту там, где должны были быть руки. Иногда он просыпался и от боли в руках, которых больше не было.              И лежал неподвижно, боясь пошевелиться, потому что любое движение напоминало о травме. О том, что всё произошло по-настоящему.              Иногда он плакал совершенно беззвучно. А иногда лежал на спине и пытался вспомнить, как выглядит небо. И с каждым днём всё больше сомневался, что оно вообще существовало.              Телемах сидел за столом и скучающе перекатывал по нему фрукты. Есть совершенно не хотелось. А потом послышался щёлчок замка, и Телемах подскочил на ноги. Это было почти благословением. Антиной не заглядывал к нему уже слишком долго.              И вместе с тем Телемаху совершенно не нравилось, как он начинал зависеть от этого общества.              — Прости, мотылёк, — сказал Антиной. Сегодня он выглядел даже утомлённым. — Пришлось задержаться. Велась… дипломатическая беседа с твоей матушкой. Пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить её, что я не приказывал похищать её дорогого сыночка.              У Телемаха будто весь воздух из лёгких выбило. Антиной говорил с его мамой. И убедил, что совершенно не при делах? Как? Неужели она поверила? Неужели помощи ждать было неоткуда? Может, она ещё где-то тут? Может, если бросится к двери и колотить её, кричать со всей силы, его услышат и спасут?              — Она не здесь, — мигом разбил все его надежды Антиной.              Телемах не то выдохнул, не то застонал. Ноги подкосились. Устоял он только благодаря тому, что его поддержали. А после Антиной вместе с ним медленно уселся на пол. И тут же притянул Телемаха ближе к себе, прижал к груди. А у того даже сил, чтобы сопротивляться не было. Его просто трясло.              — Что ты сделал? — убитым голосом спросил Телемах. — Что ты наделал? Как… как ты…              — Я ведь не лгал, — заметил Антиной, поглаживая его по волосам. — Я не приказывал принести мне именно царевича. Я же не дурак, чтобы похищать настолько важных личностей. Так просто вышло. Но о том, как на самом деле вышло, никому знать не обязательно.              Телемаха воротило от этой нежности в голосе. От того, как Антиной снова его успокаивал и доводил ещё больше одновременно.              — Мама… — прошептал Телемах.              — Она вернулась к себе в целости и сохранности, будь уверен, — сказал Антиной. — Я не мог отдать ей тебя. Это навлекло бы слишком много проблем.              Телемах зажмурился. Всё Антиной мог. Прекрасно. Рассказал бы, как было на деле, сказал бы, что выходил его. И всё было бы хорошо. Он сам бы смог вернуться домой, а не сидел бы в объятиях своего мучителя.              В этот момент в голове что-то перещёлкнуло. И Телемах со всей ненавистью оттолкнул Антиноя от себя, сам бросился в другую сторону. Но то ли он был слишком медленным, то ли Антиной двигался с огромной скоростью, но Телемах лишь успел подняться на ноги, как оказался в кольце рук, из которого было невозможно выбраться.              — Куда ты собрался? — прошипел Антиной, разворачивая его к себе.              Телемах даже сказать ничего не успел, как длинный ноготь Антиноя нацелился ему прямо в глаз, будто намереваясь выколоть.              — Мне бы не хотелось прибегать к подобным мерам, но ты меня вынуждаешь. Я делаю всё для тебя, забочусь, успокаиваю. И не получаю в ответ никакой благодарности. Где твои манеры?              Телемаха трясло одновременно от злости и страха. Ему прямо сейчас были готовы выколоть глаз, если он снова не начнёт себя примерно вести. Но сейчас дажа сама мысль о подобном поведении вызывала волну отвращения.              У него был шанс наконец избавиться от всего этого, вернуться домой, к маме, чтобы всё стало хоть как-то лучше. А Антиной разрушил всё это вот так просто. И было даже страшно думать, в каком состоянии была мать, раз не смогла найти его даже здесь. Незнание, наверное, было худшим исходом в этой ситуации.              Всё из-за какой-то глупости. Его искалечили и держали здесь только потому, что подданные Антиноя схватили не того. Было ужасно эгоистично так думать, но Телемах бы без размышлений обменял свою жизнь на чью-нибудь иную.              — Ты разрушил мою жизнь, — выплюнул он. — Мне не за что тебя благодарить.              — Стоило оставить тебя истекать кровью и мучительно умирать? Или дать им и дальше с тобой развлекаться, пока не надоест? — уточнил Антиной. — А твоей матери отдать твой хладный и истерзанный труп?              — Ты вообще не должен вершить судьбы тех, кто из моего царства! — воскликнул Телемах.              Сейчас было не до угроз, не до того, что мог с ним сделать Антиной. Всё стало таким незначительным по сравнению с тем гневом, который скопился в теле.              — Может быть, может быть, — не стал спорить Антиной. — Но я имею право вершить твою судьбу. Мне в руки попал сын того, кто разрушил мою жизнь. Разве это не достойная плата за мои мучения? Боги ко мне более чем благосклонны, я так полагаю.              — Мне жаль, что мой отец не прервал твою жизнь окончательно, — отозвался Телемах. — Всё, что я вижу, это только то, что твоё царство нужно выжечь до тла.              Обжигающая пощёчина чуть не повалили Телемаха на пол. Антиной резко схватил его за плечи, сжал так, что стало больно, встряхнул. А после пальцы вцепились в волосы Телемаха так, что он вскрикнул.              — Ты слишком переоцениваешь свою значимость, — отчеканил Антиной, — раз считаешь, что тебе позволено говорить нечто подобное. Хочу напомнить, что ты здесь не более, чем украшение. И что украшениям полагается молчать, так что тебе стоит благодарить меня за то, что я не отрезал тебе язык. И за то, что я вообще решил сделать из тебя украшение, а не выбрать другой способ мщения твоему папаше.              Дыхание спёрло. Снова было слишком страшно, снова нарастала боль. Эти крики совершенно не улучшали ситуацию.              Внезапно Антиной с видимым отвращением отбросил его на пол и отошёл на несколько шагов.              — Я хотел вывести тебя из комнаты, чтобы ты хоть немного прогулялся, но ты такого совершенно не заслужил. Советую подумать над своим поведением, пока меня не будет.              Шаги, хлопок двери и щелчок замка.              Телемах так и остался лежать на полу, тяжело дыша. По щекам текли слёзы. Вся боль, страх и обида за себя, за мать, из-за несправедливости мира.              

***

      

      Телемах старался вести себя как можно тише, когда Антиной вёл его по коридору.              Он не знал, сколько именно прошло с того времени, как они поссорились. Антиной временами заходил, молча оставлял еду, иногда одежду. А после уходил. Ни слова, ни даже лишнего взгляда.              От этого щека каждый раз вспыхивала новой, унизительной болью.              Пока в один из дней Антиной внезапно не подошёл прямо к нему, смотрел на него, а не сквозь.              — Я всё понимаю, — мягко сказал он, медленно обходя вокруг Телемаха. — Ты испугался, на тебя столько всего навалилось, ещё эти новости про мать. Вот ты и вспылил. Но всё хорошо. Я прощаю это.              Телемаху хотелось возмутиться. С чего это именно его должны были прощать? Но он придержал язык за зубами, только опустил взгляд.              — У меня для тебя кое-что есть, — тем временем продолжил Антиной. — Дай руку.              У Телемаха внутри всё сжалось. Он тут же спрятал обе руки за спину, не решаясь поднять взгляд.              — Мотылёк, руку, — нетерпеливо повторил Антиной.              Пришлось подчиниться. Золотой браслет, несмотря на то, каким он был тонким и лёгким, совсем не казался таковым. Скорее уж больше был похож на тяжёлые, почти не подъёмные оковы, чем на украшение. Антиной наверняка это понимал. И совершенно точно знал, что делал.              — Не могу допустить, чтобы ты выглядел блекло, — произнёс он, поворачивая руку Телемаха в разные стороны и наблюдая за отблесками на металле.              Что-то острое вертелось на языке. Что-то о том, что не блекло в Подземном царстве не так уж и сложно, надо просто не быть одним из мух. Но при одной мысли о том, чтобы произнести нечто подобное вслух, щека снова вспыхивала от боли и унижения.              — Скажи что-нибудь, — потребовал Антиной, резко приподняв лицо Телемаха за подбородок. И тут же удивлённо вскинул брови.              Наверное, ожидал увидеть абсолютную печаль, сломленность, а не отблески невысказанной колкости.              — У нас наверху украшения получше, — отозвался Телемах, не сумев удержать себя.              — Неужели? — притворно удивился Антиной. Его пальцы сжались чуть сильнее. — В следующий раз принесу тебе что-нибудь получше. Это так… совсем пустяк. Я осыплю тебя столькими украшениями, что ты и думать забудешь про свой глупый дом.              — Ты пытаешься отыграться на мне за действия моего отца или завоевать моё сердце? — уточнил Телемах, чуть осмелев. Похоже, в этот раз Антиной был даже не против небольшой перепалки, раз уже позволил одну вольность.              — Значит, твоё сердце можно завоевать достаточным количеством украшений? — с нарочитым интересом уточнил тот. — Я обязательно запомню.              Телемах уже хотел возмутиться, сказать что-то против этого абсолютно отвратительного заявления, но взгляд Антиноя заставил проглотить все эти даже не до конца сформировавшиеся слова.              — Идём, — позвал тот. — Думаю, ты заслужил небольшую прогулку. Если будешь хорошо себя вести. Предупреждаю, попытка побега провалится в два счёта, и тебе же будет хуже.              Телемах лишь кивнул, показывая, что понял.              Признаться честно, сначала у него даже не возникло мыслей о побеге. Вряд ли бы он смог сбежать отсюда с переломанными, пусть и заклеенными крыльями и такими страшными ранами. Тем более, что совершенно не знал местности. Это было бы слишком опасно.              И вот он шёл по коридору, время от времени касаясь браслета. И его начинало подташнивать от мыслей, что такого может стать больше.              Антиной шагал спокойно, уверенно, и Телемах не знал, с чем это сравнить. То ли с выгулом собственной добычи, то ли с демонстрацией окружающем новой приобретённой вещью. Его ладонь иногда касалась плеча Телемаха, направляла, держала в равновесии, подталкивала вперёд. И от каждого прикосновения Телемаха будто пробирало током, но не от нежности, а от унижения.              Всё вокруг было слишком. Слишком много влажного запаха камня. Слишком много скрипа хитина. Слишком много света, который совсем не был хоть сколько-нибудь упорядоченным. В одном месте были окна, в других были лишь кристаллы, где-то их было больше, где-то меньше.              Каждый звук отдавался в голове, каждый запах сводил с ума. Телемах пытался идти ровно, но ноги подкашивались. Он столько времени провёл практически в неподвижности, в одной комнате, что дворец казался невероятно огромным и одновременно сдавливал со всех сторон.              Но стоило Антиною приблизиться, и страх немного стихал. Как будто его присутствие само по себе отгоняло все мысли, делало дворец более маленьким и понятным, а остальных его обитателей, которые с жадным любопытством смотрели на Телемаха, менее страшными. Телемах понимал, насколько это нелепо: бояться и одновременно искать защиты именно у того, кого боишься больше всех. И каждый раз, когда Антиной замедлял шаг, Телемах тоже замедлялся. Когда тот ускорялся, тот тоже торопился, несмотря на ноющую боль, которая тут же просыпалась в теле.              — Можешь взять меня за руку, если тебе так страшно, — любезно предложил Антиной, протягивая ему руку.              Телемах тут же замер, не веря, что вообще услышал нечто подобное. Вот только Антиной даже не остановился, поэтому пришлось сразу же догонять его.              Слишком длинные крылья волочились за ним по полу шлейфом, и было так страшно, что кто-то может на них наступить, вот только все обходили по большой дуге, не смея даже приблизиться к Антиною.              — Не очень хочу, — тихо отозвался Телемах.              — Как знаешь, — Антиной тут же опустил руку.              Всё, что происходило, совершенно не походило на экскурсию.              Антиной иногда останавливался, указывал в сторону какой-нибудь комнаты, заводил Телемаха туда.              — Здесь моя спальня. Не так далеко от твоей, как ты видишь, — дверь он не открывал, просто показал.              — Это небольшая оранжерея. Сможешь ходить сюда и проводить здесь сколько угодно времени, если не будешь доставлять мне хлопот, — даже позволил заглянуть туда на минуту.              — В этот коридор даже не думай заглядывать.              Ни слова о том, где был выход на поверхность. Телемах и не рассчитывал, что всё будет так просто, но сердце всё равно с каждым разом обрывалось.              Но это не было похоже на экскурсию даже отдалённо. Это было демонстрацией. Он показывал границы клетки, её размеры, её красоту, её опасность. И показывал, что он — хозяин каждого коридора, каждой тени, каждого существа в этом месте.              — Есть вопросы? — уточнил Антиной, останавливаясь посреди коридора. Этот, в отличии от остальных, был совершенно пустынным. И это напрягало.              — Растения в моей комнате с того сада?              Это был первый пришедший в голову вопрос. Совершенно глупый и бесполезный, но спросить надо было хоть что-то, потому что нельзя было молчать вечно.              — Да, — голос Антиноя был даже каким-то мягким, будто вопрос ему понравился. А может, его простота. Или то, что Телемах не придумал ничего получше. — Это всё? Ну же. Скажи хоть что-нибудь. Я действительно хочу услышать твой голос. Я ведь не кусаюсь. Без нужды.              — Зачем показывать мне всё это? — спросил Телемах.              Потому что Антиной говорил и вёл себя так, будто была возможность того, что эти знания могут пригодится. Будто была возможность того, что сам он будет выходить из той комнаты, которая сейчас служила просто очень красивой тюрьмой.              — Потому что ты должен знать свой дом, — просто ответил Антиной. — А это место со временем станет тебе домом, по которому я разрешу тебе свободно передвигаться. Если буду уверен в тебе. Так что, как скоро этот момент настанет, зависит лишь от тебя.              Телемах содрогнулся от этого тона, от этих слов. Он не мог представить себе ни единого развития событий, в котором он мог бы счесть Подземное царство своим домом. Даже отдалённо. Хотя бы просто почувствовать себя здесь спокойно.              — Может быть, — задумчиво произнёс Антиной, наблюдая за его выражением лица, — я облегчу тебе эту задачу. Могу постоянно гулять с тобой, когда у меня будет свободное время. Думаю, это нам обоим пойдёт на пользу.              — Думаю, да, — отозвался Телемах, не особо веря в эти слова и горя желанием заниматься чем-то подобным..              Но всё было лучше, чем днями сидеть в той комнате и бездействовать. А это… это дарило хоть какую-то надежду на то, что он сможет хоть чуть-чуть изучить дворец и сбежать. Даже компания Антиноя в этот момент не казалась настолько устрашающей.              — Рад, что мы хоть в чём-то начали соглашаться, — улыбнулся тот. — Продолжим? Есть ещё одно место, которое я хочу тебе показать.              На этих словах Антиной уже не мог сдержать довольную улыбку. Вот только Телемах ни в жизни бы не смог назвать её ни доброй, ни тёплой. Было в ней что-то невероятно мрачное, пугающее. Что-то, что заставило отступить на шаг.              — Не бойся, — тут же мягко сказал Антиной, хватая его за руку и притягивая к себе. — Я клянусь, что ты будешь в полной безопасности. И я покажу тебе кое-что красивое.              Телемах очень сомневался, что в этом месте вообще можно было найти хоть что-нибудь, что было бы приятно для глаза даже немного. Но руку не пытался высвободить, позволил вести себя вперёд.              — Это важное для тебя место? — спросил он осторожно.              — С чего ты так решил? — тут же поинтересовался Антиной слишком будничным тоном.              И всё это вызывало настоящий интерес. За всё их время знакомства, а это больше трёх недель, Телемах никогда не видел, чтобы Антиной вёл себя настолько просто. Тот мог держаться с ледяным спокойствием, с напускной ласковостью, со сдержанной яростью и недовольством. Но это было что-то совершенно обычное.              — Ты улыбался по-другому, когда говорил об этом, — ответил Телемах, стараясь поравняться с ним.              — Обращаешь внимание на то, как я улыбаюсь? — довольно спросил Антиной.              — Стараюсь обращать внимание на всё, что может повлиять на мою жизнь и здоровье, — мрачно ответил Телемах.              И с удивлением наблюдал за тем, как Антиной от этих слов будто поник на секунду.              — На ту пощёчину ты сам напросился, — наконец убеждённо отозвался он. — И я попросил прощение.              — Правда? Я не слышал.              Хотелось ударить себя посильнее уже самостоятельно. Пререкаться с тем, кто держал тебя в плену и уже недавно показал, что может сделать что угодно, было самым глупым решением, которое Телемах мог принять.              — На твоей руке браслет, — напомнил Антиной таким тоном, будто это всё объясняло. Словно это и было его непроизнесённое извинение, и сам он не понимал, что с этим не так.              — И? — подтолкнул его Телемах, изображая непонимание.              — И я извинился.              — Я не слышал.              — Я подарил тебе браслет.              — И что?              Хотелось рассмеяться от абсурда происходящего. Хотя, скорее всего, по большей части это было нервное.              Антиной застыл, и Телемах чуть не влетел в него. А потом застыл уже он, смотря на это серьёзное, совершенно не понимающее, что от него хотят, немного раздражённое выражение лица. Снова захотелось на всякий случай отступить на шаг.              — Что ты от меня хочешь? — наконец спросил Антиной прямо.              — Услышать извинения, — неловко отозвался Телемах. Дразнить его было гораздо проще, когда этого взгляда не было видно.              — Я не думаю, что я должен извиняться.              — Но ты же подарил браслет.              — Значит, ты признаёшь, что понимаешь смысл этого подарка? — тут же победно улыбнулся Антиной.              Телемах застыл, растерянно смотря на него. Стыд и неловкость накрывали с головой.              — Но я бы не отказался от извинений, — пробормотал он, понимая, что отступать было уже глупо.              Хватка на его руке внезапно стала куда мягче, осторожнее.              — Я не могу давать тебе всё, что ты хочешь, мотылёк, — произнёс он. — По крайней мере, пока что. Сейчас тебе остаётся довольствоваться только этим браслетом. И той комнатой, которую я тебе сейчас покажу. Ты прав, она действительно очень важна для меня.              И снова потянул за собой, но на этот раз мягче, неспешнее. Позволяя Телемаху идти так, чтобы у него не сводило от боли всё тело.              Ещё несколько поворотов по извилистым коридорам, и перед ними предстала большая, резная чёрная дверь. Выглядела она величественно и внушительно. И отчего-то у Телемаха пробегал мороз по коже ещё больше, чем обычно. Словно за ней таилось что-то страшное.              Но Антиной даже не обратил внимание на страх, который отразился на лице Телемаха. Просто толкнул дверь и снова потянул его за собой.              Лишь в самой комнате отпустил руку и отошёл, чтобы закрыть за ними дверь. А Телемах застыл от ужаса, не смея даже пошевелиться. В горле застрял крик. Он будто оказался в собственном кошмаре.              — Это… — начал было он, но закончить так и не смог.              Стены комнаты были усыпаны десятками стёкл, за которыми находились крылья. Крылья бабочек. Больших, маленьких, ярких, блеклых. Но всегда красивые и сложные узоры. Каждое крыло было приколото тонкой иглой. Слишком хорошо приколото, так, что этих иголок почти не было заметно.              Но Телемах видел. Видел, как иглы проходят через основание крыльев, пробивая мягкую ткань, прокалывая то место, которое всегда было самым чувствительным.              Он обхватил себя руками. Холодно. Тошно. Воздух будто встал колом в горле.              Антиной стоял рядом с ним. Гордый. Почти сияющий.              — Красиво, правда? — спросил он мягко.              Телемах ничего не смог ответить. Только дёрнул крыльями, пытаясь прижать их ближе к себе, защитить, спрятать. Умом понимал, что его крылья сюда уже не повесят: слишком испорченные даже для такой коллекции. Но это не помогало против страха.              — Это отвратительно, — наконец признался он еле слышно.              — Не смотри так, — произнёс Антиной. — Это красиво. Они не выцветут, я об этом позаботился.              Он сделал шаг ближе к Телемаху, но тот лишь в ужасе отшатнулся. И Антиною пришлось остановиться, приподнять руки. Вот только это совершенно не успокаивало.              — Я не трону ни тебя, ни твои крылья, — заверил Антиной. — Я лишь хочу, чтобы ты не стоял на пороге, а прошёлся, насладился красотой, рассмотрел хоть немного.              — Зачем? — хрипло выдавил Телемах. Он даже не до конца понимал, о чём именно спрашивал: зачем ему смотреть или зачем Антиной делал всё это?              — Чтобы ты увидел, что всё не так страшно. Чтобы не выдумывал себе ничего лишнего и не боялся того, что я никогда не сделаю, — спокойно сказал Антиной. — Наверняка навыдумывал себе жути, кровь, обрывки крыльев. Но я всегда очень осторожен к таким, как ты.              Телемах затряс головой. Эти слова совершенно не помогали. Только делали ещё хуже.              — Теперь ты живёшь здесь, — продолжил Антиной, — и тебя следует хоть немного посвятить в наше мышление. И… — на секунду он замялся, — я подумал, что тебе будет легче здесь.              — Легче? — выдохнул Телемах, чувствуя, как его начинало трясти уже вовсе не от холода.              — Что ты увидишь крылья, что-то родное и знакомое, и тебе станет спокойнее. Я думал, предоставить тебе доступ в эту комнату в любой момент, когда тебе захочется уединения и чего-то своего.              Нервный смешок всё же вырвался из груди Телемаха. Это было просто безумие. Привести его в комнату, где находились десятки оторванных крыльев его собратьев, красиво развешаны, как трофеи, и надеяться, что его это успокоит.              — Я не буду сюда заходить по собственной воле, — процедил он. — Никогда в жизни.              Антиной выглядел совершенно сбитым с толку. Будто он не понимал, что именно он сделал не так, чем заслужил подобную реакцию. Ведь в этом не было ничего такого. Просто заставить кого-то смотреть на части тел своего же народа.              — Просто посмотри, — сказал он. — Может, и вправду поможет.              — Зачем вы все это делаете?              Телемах даже не думал двигаться с места. Он смотрел только на Антиноя, боясь даже взгляд отвести хоть немного, увидеть на одних крыльях хоть один знакомых узор.              — Это делаю только я, — спокойно отозвался Антиной. — До этого никто не держал подобных комнат. Я решил, что такие крылья нельзя выбрасывать или пускать на такие простые вещи, как балахоны и покрывала. Это слишком расточительно. Некоторые из ваших крыльев просто произведение искусства. И должны храниться соответствующе. Всем этим занимаюсь исключительно я. В эту комнату ни у кого нет доступа, кроме меня. И теперь тебя.              Привилегия была сомнительной.              Телемах тяжело сглотнул.              Он представлял Антиноя, сидящего, методично прикалывающего крылья, разравнивая их, делая что-то, чтобы они не выцветали. И от этой картины мурашки бежали по коже. Лицо у Антиноя в эти моменты наверняка застывшее, серьёзное. Или с холодной, довольной усмешкой. Каким-то расчётом и самодовольством.              — А ритуалы? Они для чего? — спросил Телемах, боясь тишины. Желая знать, за что вообще пострадали эти бабочки. Как и многие другие, чьи крылья просто посчитали недостаточно красивыми, чтобы они висели здесь.              На этот раз молчание было долгим. Потом Антиной всё же сделал пару шагов, но не подходил слишком близко, чтобы не пугать.              — Нашему богу нужны жертвы, — наконец тихо ответил Антиной. — Его имя Баал. И Он не требует ваших смертей ради забавы. Ему вообще не нужна ваша смерть. Ему нужна энергия, чтобы держать подземный мир живым, — он звучал так спокойно, будто разъяснял ребёнку устройство мира. — Если мы перестанем приносить жертвы… Тоннели рухнут, рой обезумеет, свет для нас погаснет. А даже мы не можем без хоть какого-то света. Ваши жертвы — это цена за нашу жизнь. Несправедливо, я понимаю, мой дорогой мотылёк. Но жизнь редко бывает справедливой. И иногда ради выживания приходится убивать таких, как ты.              Это звучало жутко. И неправильно. Действительно несправедливо. Телемах от этого рассказа дышал загнанно, будто долго бежал.              — Неужели он требует стольких жертв?              Молчание было красноречивым.              — То есть, большинство из этих смертей просто потому, что вам стало скучно?! — Телемах чувствовал, как в нём снова поднимался гнев. — Ещё скажи, что вы проводите такие ритуалы по мелочам. А есть просто… не знаю, увеселительные ритуалы.              — Не знаю точно, какие ещё бывают ритуалы, — отозвался Антиной. — Гласу Бога не обязательно присутствовать на всех. На самых важных — да. На, как ты выразился, увеселительных — нет. Главное, чтобы проводились в нужном месте и по правилам. И, как ты видишь, моё царство процветает. Разве это не божья милость?              Телемах скривился.              — Вы все сумасшедшие. В один день вы опять перестанете видеть грань и начнёте похищать в непомерных количествах. И снова придётся идти на вас с войной.              — Это ужасно оскорбительно, мотылёк. Я столько всего для тебя сделал, а ты продолжаешь разбрасываться оскорблениями, — снисходительно сказал Антиной. Его это всё совершенно не задевало, будто он и не ждал, что Телемах сможет понять. — Рассматривай крылья, не буду тебя больше отвлекать.              Он отступил в сторону, и у Телемаха больше не было выбора, кроме как действительно двинуться по этому просторному залу, разглядывая крылья. И каждый раз содрогаясь от ужаса.              — Что значит “Глас Бога”? — попытался отвлечь себя беседой Телемах.              — То, что я слышу то, что он говорит, если хочет что-то передать остальным. Выполняю его волю. Жертвы приносятся мне, но я лишь посредник, — сказано это было с какой-то странной небрежностью. — Каждый правитель становится таким.              — Значит, — неуверенно начал Телемах, оборачиваясь к нему. Антиной стоял в стороне, безучастно рассматривая крылья, который, похоже, ему уже приелись и мало интересовали. — Твой Бог сейчас здесь? В… тебе? Слышит нас и всё такое?              — Не думаю. Я не ощущаю его присутствия. Вряд ли ему есть дело до обычной жизни таких, как мы.              — Для какого ритуала меня похитили?.. Почему ты улыбаешься?              — Потому что я перепробовал множество тем, но ты оставался таким замкнутым и молчаливым, а здесь ты действительно начал расцветать. Говорить, дерзить, задавать один вопрос за другим, — ласково ответил Антиной.              Телемах содрогнулся. Это случилось вовсе не потому, что ему стало здесь комфортно, просто такая тема. И было страшно от того, что Антиной мог провести параллель, мог заставить постоянно здесь находиться.              И Телемах предпочёл сделать вид, что очень увлечён крыльями.              — Для успешного торгового соглашения. И я лично надеялся на то, что найдутся крылья, которые пополнят мою коллекцию, — наконец отозвался Антиной.              Телемах не знал, как к этому относится, только промычал в ответ. Было страшно, что его могли убить ради ритуала. С другой стороны, его бы узнали, всё закончилось бы точно также. Были ли у него хоть какие-то шансы избежать подобной судьбы?              Телемах медленно обходил комнату, его шаги отдавались эхом. Пока он не замер у пустой рамы по центру. Она была лучше всех украшена, была больше всех и почему-то пустовала.              — Где крылья? — спросил Телемах.              — Я пока их ещё не нашёл. Здесь должны висеть самые красивые, которые бы украсили мою коллекцию. Такие, на которые я бы никогда не переставал смотреть, они бы никогда мне не наскучили. Но я пока не нашёл, — последняя фраза была такой разочарованной.              А Телемах всё смотрел в стекло, видел собственное отражение. А потом поддался какому-то странному внутреннему порыву. Даже не знал, что на него нашло, но он внезапно распрямил крылья. Чуть поморщился от боли, которая стала уже терпимой, и замер.              Крылья в отражении казались сделанными из тончайшего стекла. Прозрачные, почти невесомые, они ловили немногочисленный, тусклый свет так, что стоило чуть наклониться, как они тут же наполнялись блеском. Тёмная кайма по краю выглядела не как граница, а как тень облака, мягко растворяющаяся в прозрачности. Эта тень переходила в тонкие линии прожилок, тянулась внутрь, переплетаясь в сложный рисунок.              Нижние крылья были особенно красивы: длинные, к концу сужающиеся словно вытянутые лепестки. На концах — тёмные пятна, как следы туши на воде, едва размытые.              И Телемах внезапно с абсолютной уверенностью осознал: эта рама висела для него.              Взгляд панически метнулся к тому месту, где было отражение Антиноя. И наткнулся на взгляд восхищения и абсолютного благоговения.              Внезапно он сдвинулся с места, Телемах дрогнул, но не успел ничего сделать, как раздалось:              — Не складывай крылья! Прошу.              Телемах почти смиренно замер, но не стал опускать взгляд, продолжая наблюдать за отражением Антиноя. А тот приблизился, протянул руку, чтобы коснуться, но так и не сделал этого. Будто испугался. Боялся даже дышать слишком сильно, будто это могло поломать крылья.              — Ты их уже видел, — напомнил Телемах. — Когда заклеивал.              — Не так, — покачал головой Антиной. И снова протянул руку. Снова не решился коснуться. — Это самое совершенное, что я видел. Я готов смотреть на них целый день.              Телемах моментально сложил крылья, невзирая на боль от резких движений. Было страшно, что сейчас Антиной откажется от всего, от всей заботы, желая держать его, как украшение, и решит просто отнять даже это.              — Я не трону, — сказал тот, прекрасно понимая, о Телемах размышлял. — Никогда не трону. Эта рама останется пустой. Я предпочту видеть тебя и эти крылья вместе.              Количество фанатизма и трепета в голосе начинало действительно пугать.              — Я хочу в свою комнату, — твёрдо сказал Телемах, стараясь увести тему, сами мысли Антиноя подальше.              — Да, конечно, — рассеянно кивнул тот. — После такого потрясения тебе надо оказаться в безопасном месте. Пойдём.              И почему-то это не принесло совершенно никакого облегчения.