Передружба-недоотношения

      Время текло неумолимо, сметая дни, как осенние листья. Хан, к всеобщему удивлению (включая его собственное), благополучно окончил университет на четвёртом курсе. За годы учёбы он оброс множеством знакомств — неглубоких, но полезных связей, которые теперь, словно щедро посеянные зёрна, дали свои всходы. Благодаря им он почти мгновенно нашёл работу — престижную, с зарплатой, заставлявшей многих его бывших одногруппников кусать локти. Они ворчали, вспоминая, как Джисон большую часть пар предпочитал заменять вечеринками, но тому было плевать. «Хочешь жить — умей вертеться», — парировал он, сверкая фирменной ухмылкой, в которой теперь читалась не только беспечность, но и лёгкая усталая мудрость.       Паренёк с сигаретой в зубах и пивной бутылкой в руке канул в прошлое. Его место занял прилично одетый альфа в мягком кашемировом джемпере и идеально сидящих тёмно-синих джинсах. Он стал сдержаннее, ответственнее, хотя в уголках его глаз по-прежнему прятались искорки былого озорства, не стёртые даже двадцатью тремя годами.       Получив первую зарплату, толстую пачку купюр, он часть отправил родителям — молчаливая благодарность за оплаченное обучение. На оставшееся, по старой доброй привычке, устроил недельный праздник жизни. Некоторые вещи не менялись.       А ещё он купил Минхо новый телефон. Последнюю модель iPhone, блестящий чёрный прямоугольник, казавшийся артефактом из будущего на фоне потрёпанного, вечно глючащего Samsung друга. Минхо не был беден, стипендия и редкие подработки позволяли бы себе что-то попроще, но эта роскошь была ему не по карману.       Вручая подарок, Джисон изобразил небрежную браваду, но внутри трепетал от гордости и тайного ожидания — вот он, момент, когда Минхо растает, улыбнётся той самой, редкой, солнечной улыбкой. Тот действительно растерялся, покраснел до кончиков ушей, пробормотал спасибо, а на следующий день испёк его любимый пирог с тунцом, с хрустящей корочкой и нежнейшей начинкой. И Джисон понял, глядя на его сосредоточенное лицо над разделочной доской — этого ему было более чем достаточно для счастья.       Но под этой благополучной поверхностью — хороший доход, шумные тусовки, верный друг под боком — в душе альфы точились сомнение и неразделённая, запретная тяга.       Его чувства к Минхо.       Он боролся с ними, как с лесным пожаром, тушил воспоминаниями о прошлых похождениях, убеждал себя, что омега, такой правильный и чистый, никогда не посмотрит на него всерьёз. Как можно желать того, кто знает все твои грехи?       Но тот договор, та «дружеская помощь» во время циклов, стали точкой невозврата.       В момент, когда он увидел Минхо — беззащитного, плачущего, смотрящего на него не с отвращением, а с бездонным доверием, — все внутренние баррикады рухнули. Он сдался, признав про себя: это не просто дружба. Это что-то большее, пугающее и сладкое. Анализировать было страшно. Проще было не думать.       После той первой течки и своего гона Джисон, движимый паникой, попытался всё исправить. Он провёл ночь с другим омегой — милым, симпатичным мальчиком с каштановыми волосами. Не из желания, а из отчаяния: нужно было доказать себе, что мир не сузился до одного человека. Но тело его предало. Оно осталось равнодушным к чужим ласкам, отказывалось отвечать. В голове же, словно навязчивая мелодия, крутился один и тот же образ: Минхо, растрёпанный, в слезах и его сперме, с разъезжающимися бёдрами и взглядом, от которого сжималось сердце. От этого видения он мог возбудиться мгновенно, а чужие прикосновения оставляли холодными. Та ночь закончилась неловкими извинениями и горьким осознанием: что-то внутри сломалось безвозвратно.

      – Давай переедем? — вопрос Джисона разрезал тишину ужина, как нож масло.       На столе мерцала тонкая восковая свеча с ароматом бергамота, купленная Минхо на субботнем фермерском маркете. За открытым окном гулял тёплый летний ветер, принося с улицы запах асфальта после дождя и далёкий гул города. У Минхо были каникулы, а Джисон уже пару месяцев носил галстук и смотрел на экран ноутбука больше, чем на небо.       – Куда? — ровно спросил омега, не отрываясь от тарелки с дымящимся супом, аккуратно ловя лапшу палочками.       – Не знаю. В квартиру побольше. Эта… не стала тесной? — Джисон сделал глоток вина, стараясь звучать небрежно.       – Неа, — Минхо пожал плечом, его взгляд скользнул по знакомым, чуть потертым обоям, книжным полкам до потолка. – Уютная. И до универса пешком двадцать минут.       – Но можно же найти тоже рядом, при этом просторнее. Разве ты не хочешь кухню, где можно развернуться? С нормальной духовкой, а не с этой мультиваркой-кастрюлькой. Ты же хооочешь, — Джисон протянул гласные, игриво поднимая и опуская брови, его нога под столом невольно коснулась ноги Минхо.       Тот отодвинулся на сантиметр и прищурился.       – С чего такая внезапная тяга к переменам, Сон?       Джисон откинулся на спинку стула, и его маска беззаботности на миг сползла, обнажив усталость.       – Не знаю. Просто думаю… мы могли бы жить лучше. Я знаю, у тебя сейчас не шикарный доход, но я и не требую увеличивать долю. Я бы взял большую часть на себя… — он замолчал, вертя бокал в руках. – Просто хочется чувствовать, что эта работа, вся эта беготня… не просто так. Хочется лифта вместо этих проклятых четырёх этажей. Хочется… знаешь, места. Чтобы дышать.       Минхо рассмеялся, и звук был тёплым, как солнечный зайчик на полу.       – Твои икроножные мышцы должны благодарить эту лестницу каждый день. Они у тебя… впечатляющие.       – Ооо, — мгновенно оживился Джисон, придвигаясь так резко, что столкнул ложку на пол. – Так ты замечаешь мои мышцы? Пристально рассматриваешь?       – Ешь и не расплёскивай, — Минхо толкнул его в плечо, пытаясь скрыть лёгкий румянец на щеках. – Ладно, ладно. Я подумаю.       И этого Джисону было достаточно. Он доел суп, украдкой наблюдая, как свет свечи играет в светлых волосах Минхо, отбрасывает тени на его острые скулы, и чувствуя, как это простое «подумаю» разливается в груди тёплым, почти болезненной надеждой. Потому что он хотел, чтобы у омеги было все самое лучшее.       Они переехали через месяц. Настойчивость Джисона была подобна тихому, но неумолимому течению реки, и Минхо в конце концов позволил себя унести.       Новая квартира была другим миром. Просторная двушка с огромной гостиной, где эхом отзывались шаги, с кухней, где действительно можно было танцевать, и утеплённым балконом, о котором в старом доме можно было только мечтать. Минхо, стоя на пороге этого балкона, уже видел его заставленным горшками с зеленью и цветущими орхидеями — его давняя, тихая страсть к садоводству наконец получила шанс.       Они обживали пространство вместе: купили пушистый кремовый ковёр, в котором тонули босые ноги, гирлянды с тёплым жёлтым светом, десятки свечей в стеклянных подсвечниках.       Но Джисон, наблюдая, как Минхо часами выбирает идеальную лопаточку для омлета или расставляет книги по едва уловимой для других системе, понимал: уют здесь создавал не интерьер. Его источником был сам Минхо — его тихое сосредоточенное присутствие, запах свежесваренного кофе, разложенные по цветам носки в комоде. Жизнь без него, осознал Джисон с внезапной, леденящей ясностью, была пустая, эхом звенящая, лишённая души.       И в один совсем обычный вечер, застряв в пробке, он позволил себе мечту. Не ту, что про карьеру или новые кроссовки. А ту, что про будущее. О том, чтобы возвращаться в этот дом не просто к другу, а к своему омеге. Видеть его не только на кухне, но и в их общей спальне, засыпать и просыпаться рядом, смеяться над одной шуткой, делить не только пространство, но и жизнь — целиком. Завести кота, которого Минхо будет кормить строго по расписанию, а он, Джисон, будет тайком подкармливать со стола. Может быть, даже… позже… детей.       Мысль была такой яркой и такой пугающей, что у него перехватило дыхание.       Но чтобы предложить такое будущее, нужно было быть достойным его. В его мире альфа, делающий серьёзное предложение, должен был принести к ногам омеги не только сердце, но и фундамент: стабильность, безопасность, достаток. Свою квартиру (не арендованную), машину в гараже, счёт в банке и кольцо в бархатной коробочке — не как показную роскошь, а как обещание: «Я смогу тебя обеспечить. Я справлюсь».       И глядя на зарплатную ведомость, где цифры, хотя и были хороши, до этой мечты не дотягивали, Джисон принял решение. Отчаянное, рискованное, возможно, глупое. Но для него другого выхода не было. Нужно было расти. Быстрее, выше и сильнее.       Жертвовать чем-то, ради того, чтобы однажды иметь право произнести самые важные слова в своей жизни и не краснеть за то, что может предложить взамен.

***

      Последний семестр в университете оказался для Минхо вулканом, готовым вот-вот извергнуться. И как раз в этот момент удача, столь долго обходившая его стороной, наконец улыбнулась: юридическая компания, где он проходил практику, впечатлённая его скрупулёзностью и острым умом, предложила ему стажировку с перспективой. Вскоре появилась и скромная, но настоящая ставка помощника юриста с собственными, пусть и крошечными, поручениями. Радость была ослепительной, почти пугающей. В глубине души он и мечтать не смел о таком быстром старте.       Но плата за успех оказалась высокой. Последний курс с его лавиной экзаменов, пыльный гнёт диплома и теперь ещё новая работа — всё это слилось в один нескончаемый, изматывающий марафон. Сон сократился до редких, тревожных перебежек по четыре часа, аппетит пропал, а его некогда чёткий, как швейцарские часы, цикл течек превратился в хаос. Теперь они накатывали ежемесячно, мучительные и не вовремя, будто его собственное тело взбунтовалось против такого обращения.       Ему казалось, он постоянно находится на грани, влажный и нервный, едва сдерживая волну желания. Врач, к которому он набрался смелости сходить, лишь развёл руками:       – Переутомление, сильный стресс. Нужно отдыхать, полноценно питаться и… регулярная близость с вашим альфой поможет стабилизировать гормоны.       Но альфы-то рядом не было, не в том смысле, в каком было нужно.       Просить Джисона о большей близости теперь, когда они и так спали друг с другом в «особенные» дни, казалось Минхо чем-то постыдным, почти попрошайничеством. Он боялся, что его поймут неправильно — не как крик о помощи истязаемого тела, а как скрытую просьбу о чём-то большем, о чём он и сам боялся думать. И потому он молчал. Носил этот внутренний пожар в себе, тушил его увеличенными дозами подавителей, стал пользоваться тяжёлым, древесным парфюмом, чтобы заглушить собственный, ставший слишком навязчивым запах. Но Джисон, чьё обоняние всегда было острым, быстро заметил перемену.       – Ты как? — спросил он как-то вечером, когда они молча смотрели телевизор, разделённые пустым пространством на диване. – Пахнешь… по-другому. Словно как-то искусственно. Всё в порядке?       – Д-да, — соврал Минхо, уткнувшись в экран. – Просто устал. Новый парфюм. Не нравится?       Он не мог признаться. Признаться означало обнажить свою уязвимость и свою нужду, а это было страшнее любой физической боли.       Но его изнутри подтачивало не только это. Вторая, более знакомая и оттого не менее горькая проблема вернулась, как дурной сон. Джисон снова стал исчезать по ночам.       Минхо думал, что этот этап — шумные тусовки, возвращения под утро — остался в прошлом, в их студенческой юности. Но, казалось, всё возвращалось на круги своя. Теперь Джисон приходил затемно, иногда — к утру, от него пахло дорогим виски, сигаретным дымом и… другими омегами. Причём не одним ароматом, а смесью нескольких — цветочных, сладких, чужих. Этот букет резал Минхо по живому, заставляя сердце сжиматься в ледяной ком.       Со времени их «договора» ему казалось, между ними возникло хрупкое, негласное правило. Альфа больше не пах ничем, кроме дома, работы и лёгкого аромата его шампуня на подушке. Он возвращался, делил с ним ужин, смотрел фильмы, прижимаясь плечом к плечу. Но теперь… теперь он снова отдалялся, растворяясь в ночном городе, и его отсутствие в их новом, просторном доме ощущалось болезненнее, чем когда-либо.       Впервые за все годы совместной жизни Минхо посетила мучительная, отравляющая мысль: а правильно ли он поступает?       Он живёт с альфой, который не дал ему ни обещаний, ни метки. Он готовит ему завтраки, стирает его рубашки, согревает его постель в дни своей слабости, успокаивает его звериный гон… и остаётся при этом просто «другом», «соседом», «помощником по хозяйству» в лучшем случае. Он отдаёт всё, не получая взамен даже намёка на статус.       Эту мысль, как занозу, постоянно донимали отец и брат. Отец, суровый и непреклонный, говорил резко, на повышенных тонах: «Заканчивай это, сынок! Возвращайся домой! Он тебя не ценит! Ты для него удобная приживалка, а не пара!».       Феликс же, более мягкий, но оттого не менее пронзительный, уговаривал: «Минхо, ты молод, умен, красив. Мир у твоих ног. Не хорони себя в четырёх стенах ради человека, который даже не видит, как ты его любишь. Он не видит, потому что не хочет видеть».       И Минхо каждый раз, кладя трубку, чувствовал, что они правы. Глубоко, до костей, правы. Но внутри него не находилось сил, чтобы сделать шаг — собрать вещи, найти слова, уйти. Любовь и привычка были цепями прочнее железа.       Но у всякого терпения есть предел. И организм Минхо, измученный стрессом и неразделённой тоской, решил взять своё.       Это была уже вторая течка за месяц, и она обрушилась на него с особой, злой силой. Боль не просто сопровождала желание — она доминировала, скручивая мышцы живота в тугой, горячий узел. Он лежал на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, не в силах добраться даже до кухни за стаканом воды. Слёзы бессилия катились по щекам.       В отчаянии он набрал сообщение Джисону:

      «Сон, если сможешь, вернись сегодня пораньше.

Нужна помощь с одной вещью».

      Умолчав о сути. О правде. Через минуту пришёл ответ:

      «Хо, прости, сегодня аврал на работе, задержусь.

Но обязательно помогу, как вернусь.»

      Джисон вернулся в шестом часу утра, когда за окном уже серело предрассветное небо. Крадучись, как вор, он прошёл по коридору мимо комнаты Минхо и замер, услышав из-за двери приглушённые, но отчётливые звуки. Не стоны желания, а тихие, надрывные всхлипы, прерываемые шмыганьем носа. Его сердце упало куда-то в пятки.       – Хо? — мягко позвал он, прикоснувшись ладонью к дереву. – Это я. Открой, пожалуйста.       Ответа не было. Лишь рыдания стали чуть громче.       – Малыш, что случилось? Поговори со мной, — голос Джисона дрогнул от непонятной, щемящей тревоги. Он никогда не слышал Минхо таким — сломленным, одиноким в своей боли.       Вместо ответа в дверь что-то швырнули — мягкий, глухой удар.       – Уйди, — прозвучало из-за двери, голос хриплый от слёз, но твёрдый. – Не трогай меня. Просто… оставь.       Джисон отпрянул, словно получив пощёчину. Боль, замешанная на полном непонимании, сдавила горло. Что он сделал не так? Он метался по коридору, пытаясь вспомнить любую возможную причину, но в голове была пустота.       В ту ночь он не сомкнул глаз. Рыдания Минхо, которые он, казалось, слышал даже сквозь стену, эхом отдавались в его голове. Он сидел в огромной, теперь казавшейся бесконечно пустой гостиной, в темноте, и ждал рассвета, чувствуя, как что-то важное, хрупкое и бесценное, треснуло между ними.       Утром Минхо вышел из комнаты. Он двигался как автомат: бледный, с синяками под глазами, похожими на фиолетовые тени, с веками, припухшими от слёз. Он молча начал готовить завтрак, и его руки, обычно такие уверенные на кухне, слегка дрожали, когда он наливал кофе. Джисон пытался ловить его взгляд, задавать осторожные вопросы, но натыкался на глухую, непроницаемую стену. Ему бы даже показалось, что вчерашняя ночь — плод его больного воображения, если бы не это немое свидетельство на лице друга: красные, печальные глаза, смотревшие куда-то сквозь него, выдавая бездну непролитых слёз и невысказанной боли.

***

      Алые розы, бархатные и тяжёлые от росы, неистово трепетали на холодном ночном ветру, роняя на асфальт отдельные лепестки, словно капли крови. Они были прекрасны в своём трагическом увядании. Букет, огромный и пахнущий теплицей, покоился в руках Минхо, который нёс их домой, в тепло, которое теперь казалось таким иллюзорным.       Часы били полночь, когда он, слегка пошатываясь от пары бокалов хорошего красного, переступил порог. Щёки горели румянцем, губы — чуть припухшие, со следами чужих губ — тоже пылали. Мужчина, с которым он провёл вечер, был… идеален. Галантный, внимательный, с умным юмором. Конечно, не как Джисон, чьи шутки всегда граничили с дурачеством, но тоже хорошо.       После той ночи, когда слёзы солёной волной залили его подушку, а в квартиру под утро ворвался запах чужих духов и равнодушия, Минхо принял решение. Он устал. Устал быть запасным аэродромом, удобным «почти-всем», вечно ждущим у моря погоды.       Он устал любить так безнадёжно и безответно.       Мысль была проста и отчаянна: чтобы убить одно чувство, нужно взрастить другое. И как нельзя кстати на горизонте появился Чан — целеустремлённый, настойчивый альфа с работы. Его ухаживания были не навязчивы, но постоянны: сообщения, звонки, комплименты, лёгкие прикосновения к спине при выходе из лифта. И сегодня, впервые за многие годы, Минхо позволил себе почувствовать себя желанным не как временное помутнение от инстинкта, а как личность. Хотя дальше робких, почти невинных поцелуев в щёку дело не зашло, это уже было победой.       В прихожей он замер, услышав шум с кухни. Свет пробивался в коридор жёлтым, неестественно ярким пятном. Решив поставить цветы в воду, он зашёл туда и увидел его. Джисон сидел за столом, перед ним — пустая чашка и смартфон с потухшим экраном. Он был без рубашки, в одних низко сидящих спортивных штанах, и его поза кричала о напряжении каждой мышцы.       – Чего не спишь? — спросил Минхо, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость, а не вина. Улыбка всё ещё играла на его губах.       Джисон поднял на него взгляд. В его карих, обычно таких тёплых глазах, сейчас плескалась ледяная вода.       – Не спится, — отрезал он, голос низкий, без интонаций. – Где был?       Минхо отвернулся, доставая со шкафа высокую стеклянную вазу. Звонкое тиканье настенных часов заполнило паузу.       – Гулял.       – Свидание? — удар был точным и холодным.       – Типа того, — пробормотал Минхо, включая воду.       Он почувствовал, как за его спиной нарастает молчаливая буря. Воздух стал густым, тяжёлым от немого вопроса.       – Я ждал тебя, — наконец произнёс Джисон, и в его голосе прорвалась та самая, тщательно скрываемая рана. – Думал, может, посмотрим тот сериал, который ты хотел. Закажем ту лапшу, что ты любишь.       Внутри у Минхо что-то оборвалось. Зачем? Зачем он это делает сейчас, когда уже слишком поздно?       – Можем посмотреть завтра, — сказал он, не оборачиваясь, подрезая стебли. Ножницы звонко щёлкали в тишине.       Он услышал, как задвигается стул, как Джисон встаёт. Тот прошёл к раковине, помыл кружку с такой сосредоточенной тщательностью, будто от этого зависела его жизнь, и, проходя мимо, бросил в пространство, не глядя на него:       – Что ж. Надеюсь, он тебя достоин.       Дверь на кухню мягко захлопнулась. Ножницы выскользнули из ослабевших пальцев Минхо и со звоном упали на столешницу. Он опустил голову на холодный пластик, сжав кулаки, и глухо, беззвучно выдохнул в пустоту. Это оказалось в тысячу раз тяжелее, чем он мог представить.       Второе свидание прошло ещё лучше. Оно закончилось в машине Чана у подъезда, в коконе из тёплого воздуха, под аккомпанемент дождя за стеклом. Поцелуи были уже не такими робкими, руки альфы — твёрдыми и уверенными на его талии. Чужой запах — пряный, с нотками дорогого одеколона — не сводил с ума, как запах Джисона, но в нём была стабильность, предсказуемость. Минхо внушал себе, что страстная, всепоглощающая любовь — это для подростков. Ему же сейчас нужна была тихая гавань, где его будут ценить, а не принимать как должное.       В квартире царила темнота и гробовая тишина. Минхо, сбросив пальто, уже направился к своей комнате, когда его остановило. Не звук. Запах. Мощный, густой, агрессивный шквал феромонов, в котором смешались ярость, ревность и неконтролируемое желание.       Это был запах гона, но отягощённый чем-то тёмным, почти безумным.       Из тени гостиной материализовалась фигура. Джисон стоял, прислонившись к косяку, и даже в полумраке было видно, как напряжены его плечи, как блестят глаза.       – Опять был с ним? — его голос был хриплым от сдерживаемой ярости, каждое слово било, как хлыст. – От тебя за версту несёт чужим альфой. Ты весь в его запахе.       Минхо сглотнул ком в горле. Этот тон, эта интонация — они пугали больше, чем сама ситуация.       – Да, был, — тихо ответил он, пытаясь обойти стороной. Сегодня точно не ночь для разборок.       Но в тот миг, когда он сделал шаг, железная хватка вцепилась ему в запястье. Больно, до хруста в костях.       – Ай! Пусти!       Его швырнули в ближайшую стену, он ударился затылком хоть и не сильно, но в глазах слегка потемнело. Над ним навис Джисон, и в его глазах не осталось ничего человеческого. Только чёрная, всепоглощающая тьма инстинкта. Его запах — табак, виски, дикий сандал — обрушился на Минхо такой плотной волной, что ноги подкосились, а между бёдер предательски стало тепло и влажно. Проклятая физиология.       – Пусти меня, — выдохнул Минхо, голос дрогнул.       – А что, если нет? — на губах Джисона искривилась уродливая, болезненная пародия на улыбку. – Побежишь жаловаться своему новому парню? Скажешь, что плохой альфа, с которым ты спишь, тебя обидел?       Минхо замер. За все годы Джисон ни разу не позволил себе такого — ни грубости, ни намёка на насилие. Даже голос никогда не повышал.       – Ты с ума сошёл, Хан? — его собственный голос прозвучал чужим, полным недоверия и страха.       – А что, если да? — Джисон придвинулся так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание было горячим и неровным. – Что, если ты сводишь меня с ума настолько, что я готов разорвать в клочья любого, кто к тебе прикоснётся? Взять тебя силой здесь и сейчас, чтобы ты навсегда запомнил, чей ты?       До этого момента Минхо никогда по-настоящему не боялся Джисона. Сейчас леденящий ужас сковал его кровь. Впервые за всю их странную, запутанную историю он увидел в нём не друга, не любовника, а угрозу.       – Ты же не сделаешь этого, Сони? — его голос сорвался на шёпот, последняя попытка достучаться до того парня, которого он знал. – Ты же не сделаешь мне больно?       Джисон замер, его безумный взгляд скользил по лицу Минхо, по его дрожащим губам.       – Нет, — прошипел он почти ласково, и от этого стало ещё страшнее. – Не больно. Только приятно. Всё, как ты любишь.       И тогда его терпение лопнуло. Он схватил Минхо за оба запястья, словно наручники, и, почти не чувствуя его сопротивления, потащил за собой в спальню. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены. Минхо оказался на постели, а тяжёлое тело Джисона накрыло его, пригвоздив к матрасу. Его губы впились в его губы — это был не поцелуй, это было поглощение, маркирование, стирание чужого запаха.       «Это просто секс, — отчаянно пытался убедить себя Минхо, прекращая борьбу. – Тот же самый, что и всегда. Я выдержу».       Но слёзы уже текли по его вискам, горячие и горькие, впитываясь в волосы.       Всё произошло с жестокой, животной быстротой. Одежда была содрана, почти разорвана. Не было прелюдий, не было подготовки — только грубое, властное проникновение в уже готовое, отзывающееся влагой тело. Джисон двигался яростно, без ритма, почти в отчаянии, и сквозь рычание и тяжёлое дыхание вырывались обрывки слов:       «Мой… ты только мой… навсегда».       Минхо лежал под ним, тихо постанывая сквозь слёзы. Физической боли не было — его тело давно знало этого альфу, оно открывалось даже против воли души. Но душа… душа кричала от невыносимой, унизительной боли. Его не слышали. Его выбор проигнорировали. С ним поступили как с вещью, как с трофеем, который нужно срочно пометить, пока его не унесли.       Слёзы смешивались со стонами, порождёнными чистой физиологией. В этой бурной смеси эмоций клокотало всё: старая, неизбывная любовь; жалость к себе, позволившему дойти до такого; и — впервые за все годы — острая, жгучая ненависть к Джисону.       В тот самый момент, когда Минхо решил разжать пальцы и отпустить, Джисон схватил его с новой силой, втащил обратно в ад и захлопнул дверь. Это было отвратительно.       Позы сменяли одна другую, каждая жёстче предыдущей, каждая — демонстрация власти и обладания. И когда в финале Джисон снова навис над ним, глядя в его залитое слезами лицо, он совершил последние, глубокие толчки, выжимая из Минхо низкий, разбитый стон, и впился зубами в его шею.       Боль была острой, ослепительной. Тёплая кровь тут же выступила и потекла по коже, пачкая простынь.       Метка. Он поставил её.       Без спроса, без согласия, в припадке безумия и собственнической ярости он навсегда изменил ландшафт его кожи и его жизни.       В момент, когда клыки прорывали плоть, Минхо содрогнулся в оргазме, таком мощном, что его сознание уплыло в белую пустоту. Джисон, закончивший следом, всё ещё связанный с ним узлом, медленно приходил в себя, его дикое дыхание постепенно выравнивалось.       И вместе с возвращением ясности сознания на него обрушилось леденящее душу понимание всего, что он только что совершил. Вес этого осознания придавил его к мокрой от слёз и крови постели сильнее любого физического груза.

***

      Последние несколько дней Минхо провёл в замкнутом, почти священном уюте отчего дома. Его мир сузился до трёх комнат, запаха папиной сигареты на балконе и терпкого аромата чая, который Феликс заваривал по пять раз на дню.       Здесь он был под надежной защитой — его кутали в мягкий, вязаный плед цвета морской волны, подсовывали под нос тарелки с домашней едой (которую он почти не трогал) и разводили в камине живой, трещащий огонь, как будто пытаясь сжечь всё плохое, что принес с собой из города.       Минхо не рассказал им всей правды. Сказал лишь, что метка была «несчастным случаем», результатом потери контроля во время гона. Отец, узнав, разразился гневной тирадой, хватаясь за ключи от машины, чтобы немедленно ехать и «разобраться с этим выродком», но Минхо, тихий и бледный, умоляюще сжал его рукав:       – Пап, нет. Пожалуйста, — и тот отступил, но его молчание стало ещё грознее.       Вечерами они втроем сидели на широком диване, уставившись в телевизор, где мелькали краски какого-то глупого развлекательного шоу. Минхо пытался раствориться в этой простой картине, думать только о тепле рядом и вкусе печенья, которое пёк Феликс. Потому что стоило мыслям соскользнуть в сторону, как в груди раскрывалась ледяная бездна, и становилось невыносимо.       Но ночью, когда дом погружался в сон, все дневные баррикады рушились. Тишину нарушали лишь приглушённые, надрывные всхлипы, заглушаемые подушкой. Минхо душил их в ткани, сжимая кулаки до боли, но брат всегда слышал. Всегда приходил, садился на край кровати и молча гладил его по волосам, пока тот не выдыхался.       Спустя несколько таких ночей, сквозь слёзы и ком в горле, Минхо выдавил из себя историю. Всю. О том, как они начали спать друг с другом «по дружбе», как эти встречи стали единственными лучами света в его жизни, как Джисон снова начал пропадать, пахнуть чужими, и как в итоге, в приступе бешеной ревности, он…       Феликс слушал, не перебивая, его рука не останавливалась на голове брата. Когда тот замолк, он тихо выдохнул:       – Я убью его, если увижу.       Но затем, после паузы, добавил то, чего Минхо боялся больше всего:       – А ты не думал, что если он так отреагировал… то, возможно, и сам не на шутку в тебя влюблён? Не оправдываю его, поступок чудовищный. Но альфы… иногда мы действительно теряем голову, особенно когда дело касается того, что считаем своим по праву. А ревнуем до безумия только того, кто действительно дорог. Если бы ты был для него просто удобным вариантом, он бы просто пожал плечами и пошёл к следующему. Почему вы, два взрослых идиота, никогда не поговорили нормально?       Минхо лишь сильнее вжался лицом в его плечо, отказываясь верить. Не могло же быть, чтобы Джисон, этот вечный солнцеворот, тоже страдал от таких же чувств? Это казалось слишком жестокой иронией.       Через две недели пришло осознание: в город возвращаться все же придется. Хотя бы чтобы забрать оставшиеся вещи, закрыть больничный и попытаться встать на ноги. Учёба тоже не ждала.       Мысль о том, что у него теперь нет дома, колола остро и беспощадно. Та квартира, которую они обустраивали вместе, выбирая каждый предмет, теперь была… чужой? Но в глубине души он знал правду — нет. Она всё ещё была частью его, как шрам от метки на шее. А от части себя так просто не избавишься.       Отец, спустя долгие уговоры, согласился на компромисс: Минхо мог переночевать там одну ночь, чтобы собрать вещи, а затем переедет во временную квартиру, которую снимет для него семья. «Жить с ним после этого — ни в коем случае», — прозвучало как приговор. Минхо молча кивнул, не в силах спорить.       За всё время его отсутствия Джисон написал лишь один раз. Сообщение пришло на третий день, глубокой ночью, и, возможно, именно его безнадёжный тон вынудил Минхо выговориться брату.

      «Прости, если когда-нибудь сможешь. Нет слов, чтобы описать, как мне мерзко и стыдно. Я — животное. И я недостоин того, чтобы твоя кожа носила мой знак. Надеюсь… когда-нибудь мы сможем поговорить. Твой Джисон.»

      Минхо почти физически почувствовал запах дешёвого виски и отчаяния, исходящий от этих строк. Он не ответил. Какие слова могли быть уместны после такого?       Джисон же эти две недели прожил в аду собственного изготовления. Квартира, некогда такая уютная, превратилась в пещеру затворника: повсюду пустые бутылки, пепельницы, переполненные окурками, и гнетущая тишина, которую он пытался заглушить громкой музыкой, но это не помогало.       Он пил, курил и плакал — тихо, по-мужски некрасиво, содрогаясь от рыданий в подушку, которую до сих пор хранила слабый отзвук запаха апельсинового печенья. Разум говорил ему, что нужно ехать, молить о прощении на коленях, но тело отказывалось повиноваться. Он знал, где искать Минхо — их семьи жили напротив друг друга всю жизнь, — но страх увидеть в его глазах не гнев, а пустоту, полное безразличие, был сильнее.

***

      Вечер выдался морозным, первый за сезон снег крупными, ленивыми хлопьями падал за окном. Джисон сидел на кухне, уставившись в стену, когда услышал звук ключа в замке. Сердце остановилось, а затем заколотилось с бешеной силой. Он вскочил, почти опрокинув стул, и бросился в прихожую.       В дверях стоял Минхо. Запорошенный снегом, с тёмными кругами под глазами, в слишком лёгком для такой погоды пальто. В одной руке — небольшой чемодан, в другой он цеплялся за косяк, будто ища опоры. Его взгляд, встретившись с взглядом Джисона, был пустым и бездонным, как прорубь в январе.       – Хо… — успел выдохнуть Джисон, и в этом одном слоге вместились все его мольбы, раскаяние и страх.       Но Минхо не ответил. Его пальцы побелели, вцепившись в дерево, глаза закатились, и он беззвучно, как подкошенный, начал оседать на пол. Джисон успел. Он бросился вперёд и поймал его, мягко опускаясь вместе с ним на холодный кафель. Тело в его объятиях было невероятно лёгким и хрупким.       – Минхо? Маленький? Посмотри на меня, — он тряс его за плечо, гладил по щеке, но тот не приходил в себя, его веки оставались закрытыми, дыхание поверхностным.       И в этот момент Джисона пронзило осознание, острое, как лезвие: есть вещи страшнее, чем увидеть в глазах любимого человека ненависть или разочарование.       Страшнее — видеть его вот так, безжизненным и недосягаемым, понимая, что это ты привёл его к этому краю.