Передружба-недоотношения

      Сознание возвращалось к Минхо медленно, сквозь пелену тумана и странной, отстранённой легкости в теле. Сначала он почувствовал только свет — холодный, искусственный, режущий даже сквозь прикрытые веки. Затем — лёгкую тошноту и головокружение, как после долгого плавания.       Он заставил себя открыть глаза, и мир собрался из размытых пятен в знакомую, стерильную картину: белый потолок, зелёная ширма, тихое жужжание какого-то прибора. Больница. Правая рука была тяжёлой и чужой — к ней крепился катетер, от которого вверх уходила прозрачная трубка.       Палата была пуста. Тишину нарушал лишь мерный звук его собственного дыхания и далёкие шаги за дверью. Минхо тяжело выдохнул, и в памяти всплыли обрывки: дрожащие пальцы, вставляющие ключ в замок, ледяной ужас при мысли, что Джисон дома… Он дома. Его лицо — осунувшееся, с синевой под глазами, которые были красными, будто он тоже плакал. Его голос, срывающийся на имени. А потом — провал. Чёрная, бездонная пустота. И теперь он здесь, один, прикованный к капельнице.       Как будто почувствовав его пробуждение, дверь тихо открылась. Вошёл молодой медбрат в светло-голубой форме, с доброй, немного усталой улыбкой.       – Ли Минхо! Рад, что вы с нами. Как самочувствие?       Голос был приятным, спокойным. Минхо попытался ответить, но горло сковала сухость, он лишь беззвучно пошевелил губами. Медбрат тут же протянул ему стакан с трубочкой. Вода, прохладная и чистая, показалась лучшим, что он пробовал в жизни. Он осушил все до дна.       – Скажите… вы знали, что находитесь на раннем сроке беременности? Примерно три недели? — вопрос прозвучал мягко, но с профессиональной прямотой.       Минхо замер. Воздух словно выкачали из комнаты. Это галлюцинация. Он всё ещё без сознания. Это бред.       – Н-нет, — выдавил он наконец, голос был чужим, механическим.       – Что ж, я так и предполагал, — кивнул медбрат, делая пометку в планшете. – Вы поступили с сильным переутомлением и симптомами острого стресса. На этом фоне произошла угроза прерывания. Сейчас состояние стабилизировали, малышу ничего не угрожает. Мы провели необходимую терапию.       Минхо уставился на него, пытаясь сложить слова в осмысленную картину, но мозг отказывался работать. Беременность. Малыш. Три недели.       – Вижу, вам нужно время, — медбрат мягко улыбнулся. – Я оставлю вас. Отдохните, придите в себя. Когда будете готовы, нажмите кнопку вызова. Расскажу всё о профилактике и дальнейших шагах для молодого омеги в вашем положении.       Он уже повернулся к двери, но задержался на пороге.       – Ах да… Ваш альфа всё это время здесь. Он в коридоре, кажется, только что уснул на стуле. Он не отходил больше суток. И, если честно, немного изводил нас вопросами о вашем состоянии каждые пятнадцать минут. Может, сообщите ему, что вы в порядке, и отправите домой выспаться? — в его голосе прозвучала лёгкая, понимающая усмешка.       Минхо почувствовал, как ледяная волна страха сжимает грудь.       – Скажите… а вы ему… причину моего состояния… — он с трудом выговорил, не поднимая глаз.       – Нет, конечно. Это конфиденциальная информация пациента. Без вашего согласия мы ничего не разглашаем.       – Могли бы вы… и дальше не говорить? — голос Минхо был тихим, почти молящим.       Медбрат кивнул, и в его взгляде промелькнуло сочувствие.       – Конечно. Но позволите я его позову? Хотя бы чтобы он успокоился и дал нам работать в мире.       Минхо, после мгновения колебания, кивнул.       Пока доктор ушёл, Минхо остался наедине с грохочущей тишиной в голове.       Беременность.       Он машинально положил ладонь на низ живота, плоский и ничем не выдающий своей тайны. Внутри… жизнь. Их с Джисоном жизнь. Его мысли метались: противозачаточные… он же их принимал… или перестал? Да, где-то полтора месяца назад, в самом эпицентре завала с дипломом и работой, он просто забыл купить новую упаковку.       Одна забывчивость. Одна ошибка. И вот — целая вселенная последствий. Он не был готов. Не сейчас, когда карьера только начиналась, деньги были призрачными, а их отношения… лежали в руинах.       Дверь открылась снова, и мысли разлетелись, как стая испуганных птиц. Минхо резко отдернул руку от живота, будто его поймали на краже.       Джисон ворвался в палату, словно его втолкнули. Он выглядел ужасно: одежда помята, волосы всклокочены, лицо серое от усталости. Но глаза, широко раскрытые, сразу же нашли его.       – Хо… ты… ты в порядке? — он был у его постели в два шага, его рука, тёплая и чуть дрожащая, схватила его ладонь, сжала её так крепко, будто боялась, что он испарится.       Минхо не стал вырываться. Он просто смотрел на него, чувствуя, как в груди клубком сжимаются все невысказанные слова, вся боль, все вопросы.       – Я так испугался, — голос Джисона сорвался, стал хриплым и влажным. Слёзы, которые, казалось, уже ждали своего часа, покатились по его щекам, оставляя блестящие дорожки. – Я думал… думал, что потерял тебя навсегда. Что ты не проснёшься… что это моя вина…       И тогда он сделал нечто немыслимое. Он опустился на колени прямо у больничной койки, не отпуская его руки, прижал её ко лбу, к своим горячим, мокрым от слёз векам.       – Прости меня… прости, прости, прости… — он шептал это, как мантру, молитву или проклятие самому себе, и его плечи тряслись от беззвучных рыданий.       Минхо почувствовал, как его собственная броня даёт трещину. Видеть этого сильного, всегда уверенного альфу сломленным, униженно стоящим на коленях, было невыносимо.       – Успокойся, Джисон, — тихо сказал он, свободной рукой неуверенно потянувшись, чтобы смахнуть слезу с его щеки. Прикосновение было таким знакомым и таким новым одновременно. – Всё нормально.       – Нет! — Джисон резко поднял голову, и Минхо увидел в его мокрых глазах целую бурю: кромешный ужас, раскаяние, сокрушительную боль и… что-то ещё, что заставило его сердце екнуло. – Ничего не нормально, я всё разрушил. Всё испортил своими руками..       – Я не злюсь, Сони, — проговорил Минхо, и эти слова дались ему с невероятным трудом. Потому что злость была, она ютилась где-то глубоко. Но сейчас её перекрывало что-то большее. – Но мне очень больно. Невыносимо больно.       – Я знаю… О, Боже, я знаю… — Джисон прижался лбом к его руке снова. – Если я и раньше был недостоин тебя, то сейчас… сейчас я просто чудовище.       Минхо замер, зацепившись за слово.       – Что значит… раньше?       Джисон сделал глубокий, срывающийся вдох, будто готовясь нырнуть в пучину.       – Я… я влюблён в тебя, — он выдохнул это на одном дыхании, сквозь слёзы и сопли, без пафоса, с какой-то обречённой прямотой. – Тогда, на выпускном, после того поцелуя… я впервые понял, что ты для меня больше, чем всё. Потом универ, наша квартира… каждый твой взгляд, каждая твоя улыбка просто добивали меня. Я пытался бежать. Клянусь, пытался. Заводил связи, искал хобби, напивался… но ты был везде. В каждой песне, в каждом солнечном луче на асфальте, в запахе кофе по утрам. А потом… твоя течка. И ты такой… Я просто сгорел тогда. Окончательно. Решил, что должен заслужить тебя. Но для этого нужно было стать кем-то. Иметь хоть что-то за душой, прежде чем предлагать тебе себя. А у меня ничего не было...       Минхо слушал, не дыша. Это было невозможно. Слишком похоже на его собственные, самые сокровенные и самые болезненные мечты. Он точно спит. Это продолжение бреда.       – Когда я понял, что не могу ждать вечно, я нашёл подработку. В ночном клубе, через старых знакомых. Днём — офис, ночами — бар. Думал, быстро соберу нужную сумму… Но что-то пошло не так. Ты стал отдаляться, холодеть… А потом появился он. И я… я просто развалился. Ревность съедала меня изнутри, я не мог думать, не мог работать. Потом начался гон, и всё это накрыло с такой силой… Я превратился в животное. В монстра. Я причинил тебе боль… Я ненавижу себя за это. Ненавижу каждый день, каждую секунду… — его голос превратился в хриплый шёпот, слёзы текли уже беззвучно, но упорно.       Всё, что Минхо слышал, складывалось в картину, настолько отличную от той, что он годами рисовал в своей голове, что у него закружилась голова. Он ухватился пальцами за край простыни, боясь снова потерять сознание.       – То есть… все эти ночи, когда ты поздно возвращался… ты… работал? — его собственный голос прозвучал слабо и неуверенно. – И… с тех пор, как мы… ты ни с кем?       – Нет, — Джисон покачал головой, снова прижимаясь щекой к его руке, словно ища спасения в этом прикосновении. – Я… пытался один раз. Почти сразу после того, как мы первый раз… Но не смог. Ничего не вышло. Потому что это был не ты.       В голове у Минхо всё закипело и поломалось. Ребёнок. Любовь Джисона. Глупые, трагические недомолвки. Годы боли из-за того, что можно было разрешить одним честным разговором.       И тогда слёзы, которые он сдерживал всё это время, хлынули наружу. По его щекам покатились горячие, солёные капли, нижняя губа предательски задрожала.       – Ты… ты и правда полный дурак, Джисон, — выдохнул он сквозь рыдания, в которых смешались горечь, облегчение и бесконечная усталость. – Причём самый безнадёжный.       Джисон смотрел на него, замерший, готовый принять любой приговор.       – Я ведь тоже… — Минхо сглотнул ком в горле, заставляя себя сказать это вслух, вытащить на свет свою самую большую тайну. – Я ведь тоже влюблён в тебя. Кажется, всегда был. И если бы ты просто… просто сделал шаг… всё могло бы быть совсем по-другому.       Минхо выписали вечером того же дня. Врач, щурясь на мониторы, развёл руками:       – Осложнений нет, переутомление на фоне стресса. Лучшее лекарство сейчас — покой и домашний уют.       Джисону объяснили то же самое — просто истощение, нервный срыв. Альфа кивал, впитывая каждое слово, и его лицо, бледное от бессонных суток, постепенно оживало от облегчения. Он не выпускал Минхо из поля зрения: осторожно поддерживал его под локоть, выводя из больницы, бережно усадил в такси, всю дорогу держал его руку в своих, тёплых и чуть шершавых, ладонях, задавая тихие вопросы:       – Голова не кружится? Хочешь воды? Тебе не холодно?        Его забота была такой плотной, почти материальной, что Минхо, как растаявший лёд под весенним солнцем, постепенно оттаивал, позволяя горечи и страху отступить на второй план. Он начинал забывать ужас той ночи, потому что сейчас перед ним был не зверь, а тот самый Джисон, который всегда умел найти путь к его сердцу.       У них не было времени всё обсудить тогда, в больнице. Их разговор, этот взрыв откровений, был грубо прерван медперсоналом, пришедшим на обследование. Минхо не услышал ответа альфы на своё признание, но он увидел его в его глазах — вспышку ослепительного, почти болезненного счастья, затмеваемого ещё большей волной вины и тоски.       Дома Джисон окружил его заботой, граничащей с поклонением. Он впервые за долгие годы по-настоящему взялся за хозяйство: сконфуженно возился на кухне, прибирал квартиру, ещё хранившую следы его двухнедельного забвения (пустые бутылки, пепельницы), и, что удивило Минхо больше всего, полил его комнатные растения. Они не засохли. Значит, поливал их и в его отсутствие. Эта маленькая, незаметная деталь тронула омегу до глубины души.       Оставшись наконец в одиночестве своей комнаты, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, Минхо первым делом набрал отца. Тот взял трубку уже после первого гудка, и в его голосе, обычно таком твёрдом, звенела не скрываемая паника: он чуть не сошёл с ума от беспокойства, не получая вестей. Парень, сжимая телефон влажной ладонью, мягко соврал, что просто приболел, и все важные решения отложат на потом. Старший Ли, сквозь недовольное бормотание, спорить не стал — он услышал в усталом голосе сына ту самую, знакомую с детства ноту, когда тому нужна была не правда, а просто передышка.       Повесив трубку, Минхо медленно опустился на кровать. Пружины тихо вздохнули под его весом. Он уставился в потолок, где от уличного фонаря за окном дрожал бледный световой квадрат, и позволил мыслям наконец нахлынуть — тяжёлым, неупорядоченным потоком, в котором смешались обрывки больничных разговоров, тепло руки Джисона в такси и давящая тяжесть невысказанной тайны.       Мысли кружились вихрем. Было странно, почти нереально осознавать, что все эти годы Хан тоже нёс свой собственный крест. Что он строил планы, пытался «заслужить» их общее будущее, боролся с теми же демонами одиночества и неразделённости, только иначе, глупее, молчаливее. Он догадывался? Чувствовал? Или просто надеялся, как и он сам?       Минхо жаждал поговорить. Говорить с ним часами, обо всём. Он знал вкус его губ, знал тяжесть его тела на своём, знал даже ярость и боль, которую тот мог причинить.       Но он ещё никогда не говорил с ним по-настоящему — открыто, без масок, о том, что болело в душе.       О ребёнке… он пока молчал. Эта новость висела в воздухе тяжёлым, неозвученным секретом, и для неё нужно было найти нужные слова и нужный момент.       В дверь тихо постучали. Вошёл Джисон, неуклюже неся поднос. На нём стояла любимая кружка Минхо с паром от травяного чая и… блинчики. Вернее, их подобие — неровные, местами подгоревшие, но явно сделанные с огромным старанием.       – Я подумал… ты, наверное, голоден. И… в общем, вот, — он осторожно присел на край кровати, поставив поднос на колени Минхо, и отвёл взгляд, будто подросток, принёсший первую неловкую открытку.       – Сам делал? — спросил Минхо, скрывая улыбку.       – Ага, — Джисон кивнул, и кончики его ушей покраснели.       Ли впервые видел его таким — смущённым, робким, лишённым привычной бравады. Куда делся тот самоуверенный альфа, чья улыбка снимала все запреты?       – Выглядит… честно говоря, не очень, — не удержался Минхо, и его сердце сладко ёкнуло, увидев, как лицо Джисона омрачилось. Он тут же добавил: – Но я всё равно съем. Правда очень голоден. Спасибо.       Он обмакнул кусочек блинчика в клубничный джем, что стоял рядом на подносе и откусил. Было… на удивление съедобно. Даже хорошо.       – Рецепт нашёл в твоей книге. Она лежит на кухне, — тихо пояснил Джисон, наблюдая за каждым его движением.       Между ними повисла тишина, но на этот раз не тяжёлая, а мягкая, тёплая, полная невысказанных слов, которые копились годами. Каждый собирался с духом.       – Ты правда… чувствуешь то же, Хо? — голос Джисона прозвучал неуверенно, как будто он боялся, что больничный разговор был миражом.       Минхо, допивая чай, просто кивнул.       – Давно? — вопрос вырвался шёпотом.       Ли поставил кружку на поднос и встретил его взгляд.       – Со школы. Наверное… с той самой первой течки. Не знаю точно.       Глаза Джисона расширились, его губы приоткрылись от изумления. В его голове, должно быть, с бешеной скоростью прокручивались все их совместные годы, каждое его неловкое движение, каждый уход в сторону, каждая попытка отстраниться — теперь обретавшие новый, мучительный смысл.       – Все это время ты… Даже когда я… — он не договорил, просто провёл рукой по лицу. – Боже. Я чувствую себя теперь ещё в тысячу раз хуже.       Минхо рассмеялся. Негромко, но искренне, и этот звук, казалось, слегка разрядил напряжённость в комнате.       – Да, ты и правда ужасен, — сказал он, но в его голосе не было упрёка, только усталая нежность.       Джисон повернулся к нему лицом, его тёмные глаза, такие выразительные и сейчас полные мольбы, впились в Минхо.       – Но почему…? Я ведь вёл себя отвратительно. Я был уверен, что ты никогда… что мы не можем… — он не находил слов.       – Если бы я знал почему, — тихо ответил Минхо, пожимая плечами. – Этим вопросом я задавался каждый день.       Тишина снова опустилась между ними, но на этот раз её нарушил тихий, почти детский голос Джисона, полный обнажённой надежды и страха:       – И что теперь? У меня… у меня уже нет ни единого шанса?       Он смотрел на Минхо точно побитый, преданный щенок — огромные карие глаза под спадающей на лоб чёлкой, ссутуленные плечи, вся поза, кричащая о неуверенности и раскаянии. Он был похож на того самого мальчишку, который много лет назад во дворе, попав в него мячом, подбежал не с испуганным «Ты в порядке? Не сильно ушибся?».       Минхо долго смотрел на него, чувствуя, как в груди что-то тает и сжимается одновременно.       – Не знаю, Сони… — он произнёс медленно. – Но думаю, что есть. Он всегда у тебя был. Ты же это знаешь.       Джисон замер на пару секунд, а затем, медленно, как бы боясь спугнуть, поднял руку и коснулся ладонью его щеки. Его прикосновение было тёплым, чуть неуверенным.       – Если ты дашь мне ещё один… я не подведу. Клянусь. В этот раз всё будет по-другому. Мы начнём сначала. С самого начала. И я… — он запнулся, сглотнув. – Я не предам твоё доверие снова. Никогда.       Минхо смотрел в его глаза, такие близкие, что он видел в них золотистые искорки вокруг зрачков, мелкие морщинки от усталости и ту самую, глубинную боль, которую сейчас сменяла хрупкая надежда. Их лбы почти касались друг друга.       – Возможно, я ещё пожалею об этих словах, — прошептал Минхо, и в его голосе дрогнули все накопленные годами обиды и страх. – Как уже пожалел однажды. Но… давай попробуем.       И тогда Джисон улыбнулся. Широко, по-настоящему, так, что в уголках его глаз собрались лучики морщинок, а комната будто наполнилась солнечным светом. Эта улыбка была тем самым оружием, против которого у Минхо никогда не было защиты. Ради неё он прощал всё.       Как бы он ни пытался ненавидеть или разлюбить, его сердце давно сделало свой выбор. А теперь в нём билось уже целых два сердца — его собственное и крошечное, едва зародившееся. И оба неразрывно были связаны с человеком перед ним.       Джисон наклонился ближе, и его губы мягко, почти благоговейно коснулись губ Минхо. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй утешения или отчаяния. Это был первый, по-настоящему сознательный поцелуй — обещание, начало, тихое «спасибо» и «прости» одновременно. Омега закрыл глаза и позволил себе на миг просто чувствовать — тепло, нежность и эту хрупкую, новую реальность, которую они возможно только что создали своим признанием.

***

      Дни текли один за другим, размеренно и мирно, постепенно возвращая жизнь в привычное русло, но уже в новом, ярком качестве. Минхо вернулся на работу, где его отсутствие заметили все — коллеги буквально осыпали его заботами, а начальник с облегчением вручил папку с отложенными делами. Возвращение к любимому делу, к логике параграфов и ясности законов, стало для него глотком свежего воздуха.       С Чаном пришлось объясниться — чёткий, тёмный след на его шее говорил сам за себя. Минхо, глядя ему прямо в глаза, без утайки рассказал правду, опуская лишь самые болезненные детали. К его удивлению, Чан не стал злиться, лишь с лёгкой грустью в голосе сказал:       – Если этот твой… недодруг когда-нибудь оступится — моя дверь открыта.       Ли лишь слабо усмехнулся, мысленно отвечая: «Надеюсь, этого не случится».       Джисон раз и навсегда покончил с ночными подработками — этот вопрос даже не поднимался. Оглядываясь назад, он с содроганием понимал, как слепо и глупо заставлял Минхо мучиться от незнания. Теперь его главной работой было дарить омеге уверенность и покой.       Их совместная жизнь заиграла новыми, пастельными красками. Каждое прикосновение, каждый нежный поцелуй перед уходом на работу, каждое объятие вечером на кухне — всё это ощущалось с трепетной остротой, будто в первый раз.       Теперь они засыпали и просыпались вместе, в одной постели, и первое, что видел Минхо, открывая глаза, — это тёмные, внимательные глаза Джисона, уже наблюдающие за ним. Хан оставался невероятно чутким и заботливым, даже когда после больницы прошли недели. Для него это тоже был новый, незнакомый мир — мир настоящих, осознанных отношений, где он, сам того до конца не понимая, годами хранил верность лишь одному человеку.       Самым сложным испытанием стал разговор с отцом Минхо. Старший Ли требовал, сыпал угрозами и грозился лично приехать и «выдворить этого альфу». Минхо знал — папа найдёт их адрес, если захочет. Но на этот раз Джисон проявил твёрдость.       – Нам нужно съездить к твоим, — заявил он как-то за ужином, откладывая вилку. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась стальная решимость.       – Жить надоело? — попытался пошутить Минхо, но улыбка не получилась. – Ты же знаешь, оттуда ты не уедешь в целости и сохранности.       Джисон не улыбнулся. Его лицо было серьёзным, почти суровым.       – Я должен перед ним объясниться. Доказать, что мне можно доверять. Что его сын… в надёжных руках. Я не боюсь. Я готов получить по лицу — это будет справедливо.       Глядя в его глаза, полные нешуточной решимости, Минхо почувствовал, как у него ёкнуло сердце. Для него действительно было важно, чтобы два самых важных мужчины в его жизни нашли общий язык. Особенно теперь, когда он нёс в себе их общую тайну.       – Хорошо, — тихо согласился он. – Поедем в выходные.       Дом семьи Ли встретил их не приветствием, а настороженной, звенящей тишиной. Глава семейства не бросился с кулаками — он все еще был слишком воспитан для этого, — но его молчание было тяжелее любого крика. Его взгляд, холодный и острый как ледоруб, впивался в Джисона, и каждый его сдержанный, презрительный фырк казался хлопком двери, захлопнутой перед самым носом.       Когда Хан, выдержав эту ледяную ванну, попросил пару слов наедине и увел отца на застекленную веранду, у Минхо внутри все оборвалось. Он сидел на краю знакомого дивана, вцепляясь пальцами в ткань, и слушал приглушенные голоса за стеклом, каждый нерв натянут как струна.       Феликс вел себя и вовсе загадочно. Он не отводил от брата внимательного, почти изучающего взгляда, а потом вдруг отворачивался, и на его губах появлялась какая-то странная, знающая улыбка. Минхо списывал это на обычные братские подколки из-за Джисона — Феликс и раньше умел вывести его из себя одним метким словом.       Когда они вернулись в гостиную, по отцу было видно: буря не миновала, но из урагана она превратилась в тяжелый, грозный штиль.       – Готовьтесь к ужину, — бросил он сухо, и в этом не было ни радушия, ни принятия, но и открытой вражды тоже.       Кажется, Джисону удалось посеять крошечное зерно уважения, пробив толстый лед недоверия. Минхо горел от любопытства, о чем они говорили, но спрашивать решил позже, наедине, когда эта неловкая аудиенция останется позади.       За ужином царила натянутая, церемонная атмосфера. Звон вилок, нейтральные разговоры о работе, политике, погоде — всё это было тонким флером, прикрывающим подводные течения. И сквозь этот флер, как луч прожектора, пробивался взгляд Феликса. Он переводил его с Минхо на Джисона и обратно, и в его глазах читалось не просто любопытство, а тревожное, щемящее понимание.       – А ты больше ни о чем не хочешь рассказать, братик? — его вопрос, тихий, но отчетливый, разрезал воздух, как нож.       Минхо замер. Вкус еды во рту стал похож на пепел. Время замедлилось.       – Да нет, — выдавил он, избегая взгляда отца, который тяжело опустил свой бокал. – О том, что мы теперь вместе, вы вроде как уже знаете.       – Ну-ну… — Феликс отложил вилку, его взгляд стал пристальным, почти медицинским. – Ты не пьешь вино. Был бледный и притихший, когда приехал, хотя три часа в машине раньше тебя не утомляли. И еще… твой запах.       – А что с ним? — голос Минхо прозвучал чужим, слишком высоким.       – Он изменился, — Феликс медленно повернулся к отцу, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а что-то серьезное, почти суровое. – Неужели не чувствуешь, пап? Теряешь хватку. Он не просто пахнет альфой. Он пахнет… по-другому. Теплее. Глубже. Как…       Отец резко поднял глаза, его брови сошлись. Джисон застыл, его взгляд метался от Феликса к Минхо, пытаясь уловить суть этой тихой семейной драмы, в которой он был главным, но пока не раскрытым персонажем.       – Что ж, раз все так долго соображают, я скажу, — Феликс глубоко вздохнул, и его лицо внезапно помрачнело. – Надеюсь, ты простишь меня, Минхо, но я считаю, папе лучше знать сейчас. Пока у него еще есть шанс лично придушить Джисона за столом, не дожидаясь, пока тот доведет ситуацию до точки. Потому что мне, честно говоря, уже невмоготу это видеть.       В комнате воцарилась тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело. Казалось, даже часы на стене замерли.       – Кажется, у нас намечается пополнение. Я ведь прав? — голос Феликса дрогнул, в нем смешались забота, укор и какая-то бессильная ярость. – Поправь меня, если я ошибаюсь. Скажи, что это не так.       Минхо не сказал. Он просто сидел, опустив глаза в свою тарелку, и его молчание было громче любого признания. Оно повисло в воздухе тяжелым, неоспоримым фактом.       – Чего?! — единый возглас, полный шока и неверия, вырвался одновременно у Джисона и старшего Ли.       Они уставились друг на друга, и на их лицах отразилось одинаковое ошеломление — два альфы, осознавшие масштаб катастрофы или чуда в одно мгновение.       Джисон сидел, широко раскрыв глаза, и в его взгляде, устремленном на Минхо, читалась мольба, растерянность и надежда — надежда, что это какая-то ужасная шутка, что сейчас всё объяснится. Но объяснение последовало от отца. Одно-единственное слово, высеченное изо льда и стали, прозвучавшее как приговор:       – Беги.       Когда ужин, завершившийся тихим хаосом, остался позади, отцу налили крепкого коньяку и почти силой уложили спать, а Феликс, бросивший на прощанье полный боли взгляд, удалился в свою комнату, Минхо и Джисон вышли на задний двор. Сумерки уже мягко обволакивали сад, окрашивая его в синие и лиловые тона. Воздух пах влажной землей, яблоками с соседского сада и дымком — тем самым, родным запахом детства, который всегда жил здесь.       – Это… правда? — голос Джисона был едва слышен, хриплый от переполнявших его чувств.       Минхо кивнул, не в силах поднять на него глаза. Стыд за эту нелепую, публичную развязку жег ему щеки.       – Ты ведь… сказал бы мне? Да? — в этом вопросе звучала не только надежда, но и глубокая, животная тревога, страх быть снова отстраненным, оказаться лишним в самом главном. – Ты ведь ничего не хотел… не планировал решать это один? Не хотел от него… избавиться?       – Нет! Что ты! — Минхо резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул испуг. – Конечно, сказал бы... Я просто… я хотел немного побыть с этой мыслью наедине. Переварить. После всего, что было… мне нужно было время. Чтобы это стало реальностью не только для моего тела, но и для моей головы.       Джисон кивнул, и в этом кивке было столько понимания и боли, что у Минхо сжалось горло. Альфа сделал неуверенный шаг вперед.       – Значит, тогда в больнице… тебе было так плохо из-за…       – Да, — прошептал Минхо. – Была угроза. Сильный стресс, переутомление… Но сейчас всё в порядке. Врачи всё проверили.       На лице Джисона, освещенном последними лучами заката, промелькнула целая жизнь: шок, острая, режущая вина за ту ночь, безмерный, почти болезненный трепет и такая хрупкая надежда, что, казалось, она может разбиться от одного неверного слова.       – Но как долго? Ты ведь… ты еще не был, когда я… — он не смог договорить, снова переживая тот момент животного ужаса, когда он перестал быть человеком.       – Нет, не был, — тихо ответил Минхо, глядя куда-то поверх его плеча, в темнеющую даль. – И видимо, именно тогда… всё и случилось. Я плохо помню те дни, был как в тумане от учебы и работы. Наверное, просто забыл принимать таблетки, — он перевел на него взгляд, полный немой мольбы. – Прости, что не сказал сразу.       Джисон закрыл между ними оставшееся расстояние и, затаив дыхание, словно боясь спугнуть что-то невероятно хрупкое, осторожно положил ладонь ему на живот. Там, под тонкой тканью футболки, все еще был плоский, знакомый рельеф, но теперь его рука чувствовала нечто большее — тихую, незримую пульсацию будущего. И по его щекам, которые он, казалось, привык ощущать влажными за последние недели, снова, предательски и неостановимо, потекли слезы.       – Какой же плаксивый альфа мне достался, — выдохнул Минхо, и его собственный голос дрогнул, выдав сдерживаемые эмоции. – Раньше таким не был.       – Слишком много чувств, Хо, — прошептал Джисон, и его голос сорвался на надрывный шепот. – Их просто некуда девать. Я готов реветь хоть каждый день до конца своих дней, лишь бы ты… лишь бы вы оба… никогда больше не знали ни боли, ни страха, ни одной одинокой слезинки.       И тогда в Минхо что-то окончательно отступило. Тот последний, невидимый засов, который он держал на своем сердце, щелкнул и распахнулся. Он больше не боялся быть отвергнутым, не боялся показать свою нужду.       Он обнял Джисона — не как утешение, а как опору, вжался всем телом в его крепкие, надежные плечи, уткнулся лицом в сгиб его шеи. И вдохнул. Полной грудью. Тот самый пьянящий, сложный, «проклятый» запах — сандал, табак, дорогой виски — теперь навсегда смешанный с его собственным, сладким ароматом апельсинового печенья. Их общий запах. Запах дома.       – Я правда люблю тебя, Минхо, — прошептал Джисон губами в его волосы, и его слова были теплыми и влажными от слез. – Точнее… я люблю вас. Обоих.       Минхо, который до этой секунды все еще носил в глубине души крошечный, неистребимый страх — а вдруг он не захочет, а вдруг испугается, — почувствовал, как этот страх растворяется, смытый волной такого всепоглощающего, щемящего облегчения и нежности, что у него перехватило дыхание. Он обнял Джисона крепче, прижимаясь к нему всем существом, и сказал то, что было правдой для одного, но обещанием — для троих:       – Я тоже тебя люблю. Мы любим.       Ночевать им пришлось в старой комнате Джисона, на его большой двухспальной кровати — той самой, что помнила их сонное дыхание и случайные касания в темноте, когда мир был легче, проще, когда они еще не знали всей глубины того, кто они друг для друга, когда их чувства были смутным туманом, а не огненной рекой.       Хан сейчас был воплощением нежности, бережно выцеловывая каждый миллиметр кожи Минхо, как будто заново открывая для себя его карту. Тот лежал, прикрыв глаза, и тихо, почти беззвучно дышал, погружаясь в это море ласк.       У них ничего не было с того ужасного раза. Минхо даже удивляло, как Джисон, не зная о положении, даже не намекал на близость, будто поставил себе внутренний запрет. Видимо, воспоминание об их последнем разе висело над ним тяжёлым грузом страха — страха причинить боль, страх потерять контроль.       Сейчас же его прикосновения были чересчур осторожны, почти робки. А Минхо тем временем уже чувствовал знакомое, тёплое томление, влагу между бёдер — тело отзывалось на эту почтительную нежность, помня совсем другую, дикую страсть. Джисон продолжал гладить его плечи, скользил ладонями по ключицам, и его руки, будто ведомые каким-то глубинным знанием, снова и снова возвращались к животу — то целуя его вскользь, то просто поглаживая тёплой ладонью, задерживаясь там на секунду дольше, чем где-либо ещё.       – Сони…       – М? — альфа оторвался от его кожи, подняв на него тёмные, внимательные глаза.       – Если что, я… я не хрустальный, — прошептал Минхо, касаясь его щеки. – И я не боюсь тебя. Ты можешь трогать меня… как захочешь.       Хан смотрел на него, и в его взгляде, полном желания, была тень такой глубокой, щемящей подавленности, что сердце Минхо сжалось.       – Это я боюсь, — признался он чисто, без утайки, и в этих словах была вся его раскаявшаяся душа.       Ли улыбнулся, мягкой, понимающей улыбкой, и обнял его голову, погрузив пальцы в густые тёмные волосы.       – Не бойся. Я говорил с врачом. Нам можно… всё. Просто полегче. Сейчас очень важный, хрупкий период. Нашему… прежнему стилю придётся немного подождать.       Джисон внимательно слушал, не отрывая взгляда, и продолжал оставлять на его коже лёгкие, почти невесомые поцелуи, как будто запечатывая каждое слово.       – Можешь… можешь быть таким, как тогда? В самый первый раз? — тихо попросил Минхо, и в его голосе прозвучала та самая, давняя ностальгия по той неловкой, робкой близости.       Хан осторожно провёл рукой по изгибу его талии, и в его прикосновении была вся невысказанная грусть.       – Ты мог сказать об этом раньше, Хо. Я был бы таким всегда. Для тебя.       – Но мне нравится и твоя дикость, — признался Минхо, его пальцы слабо сжали прядь волос Джисона. – Мне нравится, когда ты… властный. Когда ты знаешь, чего хочешь. Просто… не сейчас.       Джисон, услышав это, приник к его губам в долгом, глубоком поцелуе, в котором было и обещание, и благодарность, и вся накопленная за годы тоска.       И дальше всё было именно так, как хотел Минхо. Нежно. Медленно. С трепетом, будто в первый раз. На самом деле, так сейчас хотел и сам Хан. Его внутренний альфа, наконец зная, что его омега здесь, с ним, по собственному выбору, был спокоен. Ему больше не нужно было доказывать, завоёвывать, метить силой. Ему хотелось просто любить. Дарить.       В этой комнате, завешанной выцветшими постерами, которые они клеили вместе в шестнадцать, усыпанной наклейками с гитар, что Хан притаскивал Минхо как трофеи, и сотней других безмолвных свидетельств их общей истории, они наконец-то дарили друг другу не похоть, не жажду обладания, не бегство от одиночества — а саму любовь. Чистую, искреннюю, выстраданную.       Движение за движением, тихий вздох за вздохом, медленный толчок за толчком — всё было диалогом, а не завоеванием.       – Пометь меня тоже, Хо, — выдохнул Хан в самый пик, когда мир сузился до точки их соединения. – Если ты… хочешь. Я хочу носить твою метку. Чтобы все знали. Навсегда.       И маленькие, совершенно не сравнимые с клыками альфы зубки омеги в момент высшего, разделённого наслаждения осторожно, но уверенно пронзили знакомую кожу на шее Джисона. Не как захват, а как дар. Как ответное обещание. Теперь они принадлежали друг другу полностью, обоюдно, без остатка.       В этой самой комнате, где когда-то они были просто друзьями, делились секретами в темноте и не смели мечтать о большем, они теперь стали партнёрами по судьбе. Они прошли сквозь боль, терзания, сомнения, глупые ошибки и долгие, долгие годы непонимания.       И теперь, наконец, всё встало на свои места. Каждый шрам, каждая слеза, каждый потерянный день — всё это привело их сюда, в эту тихую, наполненную любовью точку вселенной, где они были больше, чем просто два человека.       Они были целым миром.