Передружба-недоотношения

      Последнее, что успел заметить Минхо, — это огромный футбольный мяч, размером почти с его собственную голову, стремительно несущийся прямо к нему. А последнее, что он услышал, — протяжный крик:       – Эй, берегись!       Но среагировать мальчик все-таки не успел. Следующей же секундой его сшибло с ног, и он со шлепком оказался в сырой земле, мгновенно испачкавшись в грязи той самой ямки, где минутой ранее так старательно закапывал семена лука. Он приподнялся на локтях, поморщившись, и озабоченно потер лоб, который уже начал наливаться красным теплом. Брови его непроизвольно сошлись к переносице. И тогда он увидел его — причину своего внезапного падения.       Мальчишка лет десяти–одиннадцати, примерно его возраста. Худой, чуть неуклюжий, с большой челкой, падающей на лоб, и такими же огромными черными глазами, в которых сейчас плескалось неподдельное беспокойство. Щёки — круглые, мягкие, будто у ребенка, который слишком быстро вырос, но всё ещё не успел избавиться от детской округлости.       Он ловко перемахнул через низкий деревянный забор и почти бегом оказался во дворе Минхо, торопливо приближаясь.       – Ты в порядке? Не сильно ушибся? — осторожно начал он и уже протянул руки, собираясь помочь подняться, но Минхо отмахнулся и медленно встал сам. Вроде бы ничего серьезного, только лоб пульсировал и обещал украшать его шишкой ближайшие пару дней. С раздражением он посмотрел на незнакомца, все еще не убирая ладонь со лба.       – Нормально. Тебя не учили не швыряться мячами в людей?       И тут это «нечто» перед ним вдруг расплылось в улыбке — широкой, светлой, такой искренней, что Минхо на мгновение опешил. Почему-то внезапно появилось странное ощущение: злиться на такую улыбку у него не выйдет, даже если он очень постарается.       – Прости-прости, я правда не специально! — Мальчишка прищурился и смущённо почесал затылок. – Я тренируюсь делать трюки с мячом, но… кажется, у меня пока не особо выходит.       Он чуть выпрямился, словно вспомнив о манерах.       – Я, кстати, Джисон. Хан Джисон. Мы всего пару дней как переехали сюда, — тонкая рука протянулась к Минхо. – Круто, что рядом живёт мой ровесник! Думаю, мы должны подружиться. Или хотя бы… моя мама обязана угостить тебя своим пирогом за это, — он выразительно кивнул на лоб Минхо.       Тот пару секунд молча смотрел на протянутую ладонь, будто пытаясь решить, заслуживает ли она доверия… а затем все-таки крепко обхватил её своей рукой.       – Ли Минхо.

***

      – Мы же пойдем к тебе после школы? Посмотрим тот новый ужастик, про который я говорил? — Джисон шел спиной вперед по длинному, гулкому школьному коридору, то и дело натыкаясь на плечи спешащих одноклассников. Каждое такое столкновение заставляло Ли вздрагивать. – И домашку тогда сделаем вместе, как раз.       – Какой ужастик? — Минхо не поднял глаз от потрескавшейся кафельной плитки, по которой мерно отбивал шаг.       – Ну тот, где человек в червя превращается, помнишь? Я вчера тебе показывал трейлер! — Джисон, наконец, поймал его взгляд и сделал свои знаменитые «щенячьи» глаза — огромные, умоляющие, с пушистыми ресницами. – Ну пожаааалуйста.       Ли устало выдохнул, ощущая, как последние крупицы сопротивления тают, как сахар в горячем чае. Вообще-то сегодня он планировал как следует позаниматься — на носу были переходные экзамены, а старшая школа уже маячила на горизонте грозной тенью. Но в поле его внимания, как заколдованный магнит, всегда оказывался только Джисон. И эта его слабость, эта неспособность отказать, стоило тому склонить голову набок и сделать жалобное лицо, вызывала у Минхо тихое, ядовитое раздражение на самого себя.       Им было около пятнадцати, когда гормональная буря достигла своего пика, и их вторичный пол проявился со всей определенностью. Джисон узнал о своем статусе альфы первым. В нем просыпались новые эмоции: резкая вспыльчивость, а иногда даже гнев, сменяемые такой же буйной, почти щенячьей игривостью. Ли замечал эти метаморфозы, но хранил молчание, лишь в тишине складывая разрозненные пазлы. Затем был визит к врачу, обязательные анализы и окончательный вердикт.       Хан отнесся к новости с поразительным спокойствием. «Ну, альфа и альфа, чего бухтеть-то?» — будто говорила его непринужденная поза.       Минхо не спешил его догонять. Свою собственную природу он узнал лишь спустя полгода, когда необходимые органы окончательно сформировались. Те самые, что когда-нибудь, если он того захочет, смогут выносить ребенка. Он оказался омегой.       Осознание того, что по негласным законам их мира альфы и омеги редко бывают просто друзьями, сначала легло на плечи Минхо свинцовой плитой. Он даже пытался несколько недель скрывать правду, пока однажды она сама не всплыла наружу.       – У тебя новые духи? — невзначай спросил Хан, перекладывая учебники из шкафчика в свой рюкзак. – От тебя пахнет как-то… необычно. Так сладко. Это апельсин? Черт, это точно апельсин. Я бы даже сказал, апельсиновое печенье.       Парень сильнее принюхался, наклонился ближе, а потом и вовсе уткнулся носом в его шею, ища источник аромата. И нашел его.       – Нет, — чуть напряженно, но мягко отстранил его Минхо. – Это не парфюм.       Джисон смотрел на него секунд тридцать, и по мере того, как в его голове складывались два плюс два, его глаза округлялись от понимания.       – О, — выдохнул он. – Так ты…       – Да, да, — перебил Ли, захлопывая дверцу шкафчика с таким звонким стуком, что эхо прокатилось по коридору. – Я омега.       Горькое клеймо, которое он и так носил с трудом, теперь грозило отнять у него самое дорогое. Он мысленно уже готовился к прощальному взгляду, к отступлению. Но бурной реакции не последовало.       – Ну что ж, — Джисон улыбнулся своей самой широкой, самой солнечной улыбкой, от которой камень на душе Минхо если и не исчез, то стал меньше и легче. – Теперь мы наконец-то знаем и о том, кто ты.       – И ты не собираешься перестать со мной общаться? — на всякий случай уточнил Минхо, все еще не веря.       В ответ Хан посмотрел на него как на самого большого дурака в мире.       – Нет, с чего бы? Хотя знаешь… я слышал, течки — не очень приятная штука. Вероятно, будешь звонить мне и просить принести что-то вкусненькое. Вот тогда я и подумаю об этом, — его заливистый смех озарил коридор, смывая последние остатки напряжения.       Ли с фальшивой суровостью стукнул его по плечу, и они двинулись прочь из школы. Казалось, все было не так уж и страшно.       Однако, когда дело коснулось первой течки, все оказалось совершенно не так, как они себе представляли. Минхо был абсолютно не готов. Они сидели в библиотеке, заваленные книгами и конспектами, готовясь к тесту. Джисон, по своему обыкновению, лениво перелистывал страницы в ожидании, пока друг решит задачу и просто объяснит ему решение. Но вдруг он резко выпрямился на стуле, будто его ударило током.       – Хо, от тебя как-то странно пахнет… Сильнее, чем обычно, — произнес он, но его слова не долетели до сознания Минхо, уткнувшегося в тетрадь.       – Подожди, мне осталось совсем чуть-чуть, я почти нашел ответ, — бормотал Ли, выводя цифры с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь.       – Нет, Минхо… — голос Джисона стал тише, но тревожнее. – Запах слишком сильный и сладкий…       Альфа пригляделся к другу и заметил капельки пота на его висках и легкую дрожь в пальцах, сжимавших ручку. Сам омега словно не замечал ничего, кроме задачи.       – Эй, эй! — Хан потряс его за плечо, вырывая из мира цифр и формул. – Ты точно в порядке?       Минхо замер. Он прислушался к ощущениям. Низ живота сдавила тупая, ноющая боль, по телу разливался непривычный жар, а между бедер… между бедер было неприлично мокро и тесно. Его лицо вытянулось, а округлившиеся от ужаса глаза встретились с большими, черными и полными тревоги.       – Кажется…       Но тому не нужны были слова. Он тут же, с непривычной ловкостью, начал сгребать вещи Минхо в рюкзак, забрасывая туда же и свои в беспорядке — потом разберутся. Сейчас главным было доставить друга до дома, пока его не свалило с ног.       Ли все это время сидел, уставившись в одну точку на столе, словно потеряв связь с реальностью. Он знал, что рано или поздно это случится, но не сейчас… не здесь. Он чувствовал, как с каждой секундой жар в его теле нарастает, а запах Джисона, который раньше был едва уловимым, приятным фоном, теперь обрушился на него густой, удушающей волной. Ноты сандала пьянили, кружили голову, рождая внутри смутное, стыдное и настойчивое желание.       – Ханни… — снова прошептал он, глядя на друга помутневшим взором. – Я чувствую…       – Тише, Хо, — уверенно присев перед ним на корточки, сказал Джисон. Его близость была и пыткой, и спасением. – Я уже написал маме. Она сейчас приедет, заберет нас, и ты быстро окажешься дома, окей? Главное — не переживай. У тебя дома есть лекарства?       Минхо, чувствуя, как горит его лицо, безнадежно покачал головой. Он жил с отцом и братом, оба — альфы. У них точно не было нужных препаратов.       – Тогда еще заедем в аптеку, я скажу маме. Она наверняка знает, что нужно.       Минхо быстро моргал, пытаясь осознать происходящее. Его собственное тело стало чужим, неуправляемым, и каждая клетка в нем требовала… но чего? Он боялся сформулировать это даже в мыслях.       – Я… — он попытался выразить хоть тень своих ощущений, понимая, что другу не стоит знать таких подробностей. – Я хочу…       – Я тоже, — вдруг выпалил Джисон, не меняя серьезного выражения лица. Его собственные ноздри слегка вздрагивали, а пальцы сжались в кулаки. – Я тоже, Минхо. Если ты думаешь, что тебе одному тяжело, то нет. У меня еще даже гона не было, прикинь, каково мне сейчас? — он попытался усмехнуться, чтобы разрядить обстановку, но получилось неуверенно. – Но мы не дадим этому сломать нашу дружбу, так?       Омега, плывший в омуте новых ощущений, лишь слабо кивнул и, оперевшись на крепкую, протянутую ему руку, поднялся. Сердце бешено колотилось в груди, а мир казался зыбким и незнакомым. Неужели Хан и правда чувствует то же самое?       – Все будет хорошо. Ты справишься с этим. И я справлюсь, — прошептал Альфа так тихо, что слова, казалось, растворились в воздухе, не долетев ни до чьего слуха.       И они поспешили уйти, оставив за спиной наскоро собранные рюкзаки и привычный, рухнувший за несколько минут мир.       Тот период навсегда врезался в память Минхо как один из самых тяжелых. Несмотря на то, что мама Джисона снабдила его целым арсеналом — обезболивающими, которые глушили спазмы, и блокаторами, притупляющими запах, — его собственное тело стало для него враждебной, неконтролируемой территорией. Целую неделю он метался в лихорадочном полусне, его бросало из раскаленного жара в леденящий озноб.       Возбуждение, навязчивое и постыдное, пульсировало в крови, не оставляя ни на минуту покоя. А в голове, предательски четкий, стоял один-единственный образ.       Образ того, кто каждый день заглядывал после школы, принося сладости и свежий воздух с улицы. Того, кто, превозмогая собственный дискомфорт, все равно переступал порог его комнаты, чтобы произнести пару подбодряющих слов.       Минхо не звал его сам и не просил ни о чем, но Джисон приходил. Неизменно. И хотя его близость — этот густой аромат сандала, пряностей и чего-то более приторного вроде табака, пробивавшийся сквозь блокаторы, — выматывала Минхо до дрожи в коленях, она же и спасала. Казалось, его внутренняя Омега, учуяв родной запах, на время унимала свой шторм. Жар не отступал, но на смену панике ненадолго приходило хрупкое, выстраданное спокойствие.       Именно в эти долгие дни одиночества и борьбы с самим собой Минхо с болезненной ясностью осознал одну вещь. Мысль, которая впивалась в сердце острой, едкой занозой, от которой не было спасения.       Первый гон Джисона наступил спустя пару недель после этого. Сам Хан как-то небрежно, с кривой ухмылкой, бросил, что, возможно, его тело так откликнулось на сладкие феромоны Минхо. Тот лишь промолчал, сглотнув комок в горле, потому что в глубине души отчаянно хотел, чтобы это была правда.       Минхо, движимый порывом ответной заботы, уже собирался навещать друга в этот непростое время, но тот опередил его. Утром на экране телефона всплыло короткое, сухое сообщение, будто отрубленное топором:

      «Около недели ко мне не приходи. Я серьезно».

      Объяснения были излишни. Ли и так все понял. Но внутри что-то екнуло и сжалось — глупая, детская обида, хоть он и отдавал себе отчет, что каждый переживает это по-своему. Если для его спокойствия была нужна близость альфы, это вовсе не означало, что альфа в нем нуждается. Наоборот.       Он беспрекословно выполнил просьбу. Не писал, не звонил, подавляя щемящее беспокойство, пока Джисон не объявился вновь сам — улыбающийся, небрежный, словно ничего и не произошло.

***

      Свет настольной лампы отбрасывал теплый круг на страницы учебника, за пределами которого комната тонула в синеватых сумерках. За окном давно погасли огни, и только редкие фары машин прочерчивали по стенам мимолетные полосы. Минхо сидел за своим рабочим столом, в пятый раз перечитывая одно и то же предложение. Смысл упрямо не желал укладываться в голове, слова расплывались в кашу. Его светло-русые волосы были взъерошены от бесконечного проведения рукой сквозь них, а глаза горели сухим, уставшим огнем.       Виной всему были картины, навязчиво всплывавшие перед внутренним взором. Не формулы и даты, а живой, дышащий образ: Хан, непринужденно прислонившийся к стене в своей потрепанной кожаной куртке, с сигаретой в тонких пальцах. Громкая музыка, рёв мотоциклов, алкоголь, рекой льющийся в красные пластиковые стаканы. И он, смеющийся своим бархатным, заразительным смехом, на который слетаются все, как мотыльки на свет. Вот к нему подходит милый, но дерзкий омега, с взглядом, полным обещаний, и спрашивает, не хочет ли тот конфету. Хан кивает, и незнакомец, встав на цыпочки, касается его губ своими, передавая сладкий леденец из уст в уста в сладостном, постыдном поцелуе.       Именно такими — шумными, грешными и манящими — представлял себе вечеринки местных старшеклассников Минхо.       Он сам побывал на такой лишь раз, и действительность оказалась пугающе близка к вымыслам. Разве что к Джисону тогда никто не перекладывал в рот сладостей. Но эту деталь Ли с легкостью и болезненной яркостью мог додумать сам.       Когда им стукнуло по семнадцать, Джисон начал меняться. Не с Минхо — с ним он оставался прежним, разве что стал чуть мужественнее, голос грубее, плечи шире. Но это были скорее внешние отсветы внутренней метаморфозы.       Хан все так же торчал у него дома, смотрел любимые ужастики, изредка готовился к контрольным — но все реже, ведь альфе стало откровенно плевать на учебу. Он обзавелся новыми друзьями — это как-то само получилось, его магнетизм притягивал людей. Его внешность с годами лишь наливалась шармом: каштановые волосы начали завиваться в упрямые локоны, а пухлые щеки уступили место четким скулам. И только Ли Минхо навсегда запомнил ту самую «белку», которую не знал больше никто.       Джисон стал играть на гитаре в школьной группе, изредка захаживал в футбольный кружок, и популярность накрыла его стремительной волной. И если альфы хотели просто дружить с ним, ибо крутые держатся с крутыми, то омеги желали совершенно иного. И эта мысль постоянно, неумолимо терзала Минхо.       Еще тогда, в свои жалкие шестнадцать с копейками, после первой течки, омега с болезненной ясностью понял — он влюблен.       Бесповоротно и глупо. Как все омеги влюбляются в своих альф, так и он пал жертвой лучшего друга.       Он принял молчаливое решение: эти чувства навсегда останутся запертыми в глубине его сердца. Он никогда не подавал и намека, не позволял себе даже случайного томного взгляда. Наоборот, когда Джисон подкалывал его, используя новоприобретенные навыки флирта, Минхо воротил нос и всем видом показывал, что он не в его вкусе. Все это было в шутку, конечно. Но по вечерам, засыпая в одиночестве, он думал лишь об одном — как было бы круто, если бы они все же могли быть вместе.       Минхо никогда не препятствовал увлечениям Джисона и, напротив, поддерживал его. Он ходил на футбольные матчи, если тому выпадала честь сыграть, стоял у стены на концертах их группы, наблюдая, как после их выступления, на сцену взбираются восторженные омеги и мальчики, и девочки, чтобы повиснуть на шее у гитариста, оставляя на его щеках следы помады и суя в руки сладкие записочки.       Он смотрел на это, сжимая зубы до хруста, но всегда улыбался другу, стараясь показать, как рад за него, несмотря на зияющую пустоту внутри.       Когда Хан начал периодически пропадать на вечеринках с алкоголем, Минхо так же его не останавливал. Он понимал — это часть взросления, и каждый проживает ее по-своему. Попытайся он ограничить друга, и тот просто ускользнет, как вода сквозь пальцы. Сам же он бывал на подобных мероприятиях считанные разы — это было не его.       Ли оказался прирожденным интровертом, для которого вечер дома с книгой или любимым аниме был дороже любой тусовки. Внимание других альф его тоже не манило, а потому он никогда не составлял Джисону компанию, хоть тот и упрашивал его каждый раз, будто в первый.       – Ну пожаааалуйста, Хо, пойдем со мной! — руки, сложенные в умоляющем жесте, и огромные черные глаза-шарики тапиоки, теперь еще и подведенные карандашом, — это было коронным приемом альфы. – Хотя бы ненадолго, а потом вместе уйдем. Я обещал парням, что загляну, но я хочу провести время и с тобой тоже.       Со временем Ли научился не всегда вестись на эту манипуляцию и в такие моменты просто отводил взгляд. Иначе это был стопроцентный проигрыш.       – Нет, мне нужно готовиться. Нам завтра сдавать доклады, если ты помнишь.       – Бесишь меня, — по-детски топнул ногой Хан, и пара проходящих учеников обернулись на них. Все это происходило на школьном дворе, под безразличным осенним солнцем. – Ну почему я общаюсь с таким занудой, а?       Минхо усмехнулся, пряча за улыбкой щемящую нежность.       – Этот зануда делает тебе практически все домашки. Я бы был поаккуратнее на твоем месте со словами, а то он еще напишет тебе в тетради черт знает что — потом замучаешься оправдываться перед учителем.       Джисон тут же переменился в лице и рассмеялся тем смехом, от которого у Минхо теплело внутри.       – Точно, я и забыл, — он мягко потрепал его по светлым волосам. – Мой любимый зануда.       И каждый раз, когда Хан в шутку бросал что-то вроде «любимый» или «дорогой», Минхо внутри умирал. Он знал, что ценность этих слов — дружеская, братская, но все равно они падали в самую душу, как редкие теплые капли в пустыне.       И вот сейчас альфе снова не удалось склонить Минхо на свою сторону, и ему пришлось тащиться на вечеринку в одиночку. Его социальная батарейка, казалось, была бездонной — ему нужны были общение, танцы, алкоголь и громкая музыка. Минхо мог его понять. Но он ничего не мог поделать с едким, разъедающим чувством ревности. «Ты мог бы быть сейчас рядом с ним», — шептал внутренний голос. Но он понимал, что это было бы эгоистично.       Те ребята, с которыми тусовался его друг, не любили Минхо. Отчасти потому, что он был омегой, отчасти — потому что был, по их словам, ботаником. Те омеги, что входили в их круг, были яркими, раскованными, податливыми. Минхо же мог нагрубить в ответ на подкат или проигнорировать его, плюс когда Хан был с ним, то все его внимание концентрировалось на друге, и это тоже никому не нравилось.       Ли действительно не хотел мешать его социализации и потому выбирал более комфортный для всех вариант — оставаться дома.       Из тягучих размышлений его вывел тихий, но настойчивый стук в дверь.       – Войдите, — на автомате бросил он, вкладывая в книгу закладку и закрывая ее.       Дверь со скрипом отворилась.       – Хээй, — в комнату ввалился, судя по всему, изрядно выпивший Хан и тут же рухнул на его кровать, не снимая даже пахнущей дымом и холодом кожаной куртки.       Минхо удивленно осмотрел это бесформенное тело.       – И что ты тут делаешь?       Джисон лишь блаженно ухмыльнулся, отчего сердце Ли сделало болезненный кувырок в груди.       – Я пришел к тебе на ночь, — пробормотал парень, сладко икая. – Твой брат впустил меня. Феликс вообще такой дуушка... Ой, а можешь принести воды, пжалста?       Омега слушал его, пытаясь расшифровать хотя бы половину сказанного, но это было нелегко. Он спустился на кухню, где застал своего младшего брата. Тот, заметив его, многозначительно приподнял бровь.       – Не смотри на меня так, — Феликс поднял руки в знаке капитуляции. – Он сказал, что залезет через окно, если я его не впущу. А папу будить бы не очень хотелось, вот я и решил, что лучше пусть войдет так.       Светловолосый парень подошел к шкафчику, покопался в аптечке и бросил Минхо упаковку таблеток.       – Кажется, он в стельку. Пусть выпьет утром, будет легче. Сладких вам снов, голубки, только сильно не шумите, — он ехидно улыбнулся, показал язык и скрылся в темноте коридора.       Минхо замер, сжимая в руке прохладный блистер. Они ни разу не ночевали вместе с тех пор, как узнали о своей природе. В детстве это было их любимым ритуалом — мультики, ведра с попкорном, маленький Феликс, втиснувшийся между ними. А потом — совместный сон в одной постели, в тесных, доверчивых объятиях. Но сейчас... все было иначе, и они оба это понимали. Потому никто больше не предлагал подобного.       Погруженный в воспоминания, Ли не заметил, как вернулся в комнату. Хан лежал в той же позе звезды, с приоткрытым ртом, уже почти сопя.       Минхо, стараясь не греметь, поставил стакан на тумбочку и положил рядом таблетки. Затем принялся за сложнейшую операцию — стащить с альфы куртку. Это удалось ему с трудом, после небольшой борьбы с непослушными молниями.       Боже, а дальше? Дальше тоже раздевать его?       Лицо Минхо мгновенно залилось румянцем при мысли, что он может увидеть обнаженное тело Джисона, которое еще и будет прижиматься к нему всю ночь. Он, конечно, видел его отрывками — в раздевалке на физре, на фотках новой татуировки, украдкой, краем глаза, в школьной душевой... Это было слишком, но это была правда.       Он решил, что готов пожертвовать чистотой постельного белья, лишь бы не расстегивать ширинку на тех самых джинсах. Собрав волю в кулак, он подвинул тяжелое, безвольное тело друга к стене и прилег рядом, накрывшись одеялом и стараясь отгородиться от него хотя бы слоем ткани. Но тщетно.       Хан на мгновение очнулся, приподнялся и одним плавным, почти танцевальным движением стянул с себя джинсы, а затем и футболку.       – Ты принес воду, Хо? — сладко и сонно проговорил он, поворачиваясь к другу.       Ли тут же подскочил, протягивая ему стакан. Джисон осушил его за несколько жадных глотков, вернул и так же плавно занырнул под одеяло.       – У тебя такая теплая кровать... Я давно тут не спал... — улыбаясь с закрытыми глазами, пробормотал Хан.       Минхо уже лежал рядом, стараясь дышать ровно и тихо. Совсем иное дело — контролировать себя в школе, на улице, когда вы оба в одежде и трезвые. Но когда один из вас пьян и облачен лишь в тонкий хлопок боксеров, это становится пыткой.       – Угу, — лишь тихо выдавил он, надеясь, что альфа сейчас уснет, и тогда ему тоже удастся провалиться в забытье. Но любопытство пересилило. – Почему ты пришел ко мне?       Хан заворочался под одеялом и развернулся к нему лицом. Не открывая глаз, он придвинулся ближе, обхватил его руками и закинул ногу на его бедра, пригвоздив к матрасу.       – Хотелось к тебе. Хотелось спать как раньше, вот так, — капризно выдохнул Хан, демонстративно прижимаясь еще сильнее. Его горячая кожа жгла Минхо через тонкую ткань пижамы. – Я скучаю по этому.       Дыхание омеги замерло. Жар от ноги и рук Джисона придавливал его к постели, а запах — густой, пьянящий коктейль из табака, алкоголя и его собственных, ничем не сдерживаемых феромонов — ударил в голову, затуманивая сознание. Он уткнулся носом в его плечо, и Минхо почувствовал, как по всему его телу разливается сладкая, парализующая слабость.       – И я, — прошептал он в темноту, и голос его прозвучал как признание.       Он не шевелился в этих крепких объятиях, не пытался вырваться. В этот миг ему показалось, что он умер и попал в рай, где между ними нет никаких преград. По крайней мере, один из них ничего не вспомнит утром. В голове, одурманенной близостью, промелькнула дерзкая, отчаянная мысль: а что, если он сейчас его поцелует? Вспомнит ли он это? Ответит ли, находясь в таком состоянии? Какие его пухлые губы на вкус? Наверное, с горьковатым привкусом пива.       Но словно прочитав его мысли, Джисон грубо разрушил все воздушные замки.       – Ты самый лучший друг, Хо... Я так тебя люблю, — парень несколько раз провел носом по его ключице, и по его дыханию стало ясно, что он на грани сна. Слова повисли в воздухе — теплые, родные и такие безжалостные.       – Я тебя тоже люблю, Сони... — тихо, почти беззвучно ответил Минхо, закрывая глаза и смиряясь с тем, что их отношения никогда не выйдут за эти, очерченные дружбой, рамки. – Я тебя тоже.       И в тишине комнаты, под мерный звук их дыхания, он сдался на милость этой горькой, прекрасной и безответной любви.

***

      Школьные годы, окутанные сладкой горечью последних дней, подходили к концу. Воздух был пропитан запахом таявшего снега и свободы. Ли уже знал, куда собирается поступать; экзамены, хоть и с трудом, остались позади, как отзвуки тяжелого, но пройденного марафона. Джисон же принял странное, на первый взгляд, решение — он собрался поступать в один университет вместе с Минхо. Тот, конечно, хоть и был безумно рад, сердце ёкнуло от внезапной надежды, но все же спросил, скептически приподняв бровь:       – Почему именно туда?       – Мне пофиг где учиться. Я больше для галочки, для диплома. Пока не решил, чем хочу заниматься по жизни, а так хотя бы буду рядом с любимым другом, — Хан хитро подмигнул, и в его взгляде мелькнула искра, заставляющая Минхо смущенно отвести глаза. – Да и сможем вместе снимать квартиру, а не жить в общаге с кучей мусора и тараканов.       – Ты еще сначала поступи туда, — без упрека, но с легкой дрожью в голосе ответил омега.       Он действительно собирался подавать документы в один из самых престижных вузов Сеула на юридическое направление. Попасть туда было сложно, особенно на бюджет. Он догадывался, что родителям Джисона в целом нетрудно заплатить большие деньги, лишь бы их сын образумился — в последние годы он показывал не лучшие результаты в учебе, проводя время в бесконечных тусовках. Поэтому шансы у него, пусть и призрачные, все же были.       – Поступлю, куда денусь, — вновь поиграл бровями альфа, и его улыбка, такая знакомая и в то же время загадочная, заставила сердце Минхо учащенно биться. – Ты от меня так просто не отделаешься.       «Это я уже понял», — тоскливо и вместе с тем сладко пронеслось в голове Минхо.       – Кстати, насчет выпускного… — уже без привычной ухмылки, почти серьезно начал Джисон. – Не хочешь пойти вместе?       Ли замер. В ушах зазвенела тишина, сквозь которую пробивался собственный учащенный пульс. Его друг только что предложил ему быть его парой на выпускном балу? Это сон?       – Ну знаешь, не как пара, — сразу же поправился Джисон, и Минхо смог наконец выдохнуть, хотя в груди тут же щемяще сжалось от горьковатого разочарования. Однако так, без иллюзий, было действительно легче. – Как друзья. Я просто не хочу тащиться туда с какой-то непонятной омегой только ради того, чтобы быть хоть с кем-то. Лучше я пойду с тобой, и мы напьемся пунша, а потом будем прикалываться над всеми в уголке. Можем даже медляк станцевать, чтобы всех поразить на прощанье.       Заметно повеселевший Джисон продолжал строить планы, рисовать картины их возможного веселья, но Минхо это уже было не нужно. Он и так был готов на все. Даже если бы они простояли всю ночь в молчании. Он собирался идти на бал в одиночестве, и теперь, когда рядом было обеспечено присутствие самого важного человека, мир заиграл чуть более яркими красками. А вера в завтрашний день, пусть и туманный, стала чуточку сильнее.       – Я согласен.       Музыка лилась со всех сторон, густой волной накатывая на разгоряченные толпы. Танцпол пульсировал в такт басам, а воздух в украшенном гирляндами и шарами зале дрожал от смеха, криков и забытых обещаний. Счастливые, взволнованные подростки отмечали прощание с детством. Минхо и Джисон сидели поодаль, в своем маленьком островке спокойствия, с картонными стаканчиками сладкого пунша, в который Джисон ловко добавил принесенный с собой виски. Ли обычно не пил, но сегодня — сегодня хотелось ощутить вкус взрослости, пусть и обжигающий. Ощущение свободы и финала важного этапа дарило легкость, но где-то в глубине души шевелился холодный комок сожаления: всё уже не будет по-прежнему.       Даже если они поступят в один университет, это будет другая жизнь, с новыми людьми и вызовами. Ему казалось, что знакомый мир, и главное — Джисон в нём, — вот-вот растает, как мираж.       – Эй, ты чего притих? — на него уставились два больших карих глаза, темных, пронзительных и таких родных, что аж заныло под ложечкой. – Алкоголь тебя в тоску ввел? Так не пойдет. Давай потанцуем!       Не дожидаясь ответа, Джисон схватил его за руку — касание обожгло кожу, — и потащил в самую гущу танцпола. Он забавно дрыгался под быструю популярную мелодию, изображая из себя рок-звезду у воображаемого микрофона, и его заразительное, немного бесшабашное веселье наконец растопило лед в душе Минхо, вызвав на его губах широкую, непривычно беззаботную улыбку. Он позволил себе расслабиться, двигаясь в такт, пойманный в магнитное поле энергии Джисона.       Когда заиграл медленный танец, зал будто выдохнул и замер. Пары потянулись друг к другу, сплетаясь в нежных объятиях. Минхо заметил у столика с напитками нескольких девушек и парней, чьи взгляды, полные ожидания, буквально впивались в Джисона. В груди кольнуло. Решив не быть свидетелем того, как альфа выберет кого-то другого, он попытался незаметно отступить к их столику.       Но едва он развернулся, тяжелая, твердая рука легла на его талию, мягко, но властно останавливая.       – Ты куда это? — голос Джисона прозвучал прямо у уха, низко и с легкой, почти неуловимой хрипотцой. – Мы же вместе пришли, вместе и танцуем, забыл что ли?       Ли еще раз украдкой скользнул взглядом в сторону ждущих поклонников.       – Но… там есть те, кто очень ждет танца с тобой, — пробормотал он, и собственный голос показался ему чужим, слишком тихим и уязвимым.       Джисон лишь фыркнул, и его дыхание коснулось щеки Минхо.       – Какое мне до них дело? Пошли.       Он взял его за руку и одним уверенным движением крутанул так, что Минхо оказался в его объятиях, прижатый слишком близко, на опасное расстояние. Они были почти одного роста, но сейчас Ли чувствовал себя маленьким и хрупким на фоне этой внезапной, подавляющей мощи. Он ощущал ладонью, как под тканью пиджака играли напряженные мышцы, вдыхал его запах — пряный, сладковатый, с нотами табака, виски и сандала, такой узнаваемый и пьянящий. Его лицо почти уткнулось в горячую шею альфы.       Джисон держал руки на его талии — твердо, но нежно, не позволяя лишнего и не сжимая слишком сильно. Минхо же, будто в трансе, положил ладони на его широкие плечи.       – Все, наверное, сейчас на нас смотрят? — почему-то выдохнул он почти прямо ему в ухо, полупьяный язык опережал рассудок.       – Да и плевать, пусть смотрят. Вероятно, мы больше их не увидим никогда в жизни, — отозвался Джисон, и его губы почти коснулись виска Минхо.       Их танец был немного нелепым, неслаженным, но в этой искренности был его настоящий шарм.       – А ты уже… ты же уже целовался с кем-то, верно? — внезапно спросил Джисон, слегка отодвинувшись, чтобы заглянуть в глаза омеги.       Тот лишь потупил взгляд, уставившись в пол, и молча покачал головой. Джисон пораженно выдохнул.       – Ого… И как же так вышло? Как такой красавчик мог еще ни разу не целоваться?       Минхо слабо улыбнулся комплименту, от которого потеплели щеки, и в ответ лишь легонько ткнул его в плечо.       – Иди ты.       – А если… — Джисон на мгновение замялся, и в его обычно уверенных глазах мелькнула тень неуверенности. – Если я украду твой первый поцелуй, ты сильно расстроишься?       Глаза Ли оторвались от пола и впились в лицо напротив. В голове все смешалось.       – Че-чего?       – Ну, я просто подумал… Будет круто, если мы сейчас поцелуемся у всех на глазах, в свете софитов и все такое. Прикинь, как все офигеют? Нас точно запомнят еще надолго.       Минхо продолжал смотреть на него с приоткрытым от изумления ртом. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь. Джисон, заметив его растерянность, слегка усмехнулся, и в его улыбке появилась непривычная мягкость.       – Эй, все в порядке, нам не обязательно, если… если это важно для тебя. Я просто предложил, ты же знаешь, мои идеи всегда немного глупые, — теперь уже альфа смущенно сверлил взглядом ламинат под ботинками, и в этой его внезапной робости было что-то новое, трогательное.       Однако следующая фраза заставила его резко поднять голову.       – Давай, — тихо, но четко выдохнул Минхо. Сердце колотилось где-то в горле. – Давай поцелуемся.       Джисон смотрел на него несколько секунд, будто проверяя серьезность его намерений. Сначала в глаза, затем провел взглядом по идеально ровному носу. Потом остановился на линии губ — ровной, четкой. И наконец коснулся их уже не взглядом, а своими губами.       Минхо зажмурился, боясь, что происходящее окажется слишком нереальным, чтобы быть правдой. Его губы мягко встретились с губами альфы — теплыми, чуть шершавыми. Джисон начал медленно, почти неуверенно, но нежно двигаться, и Минхо, следуя внутреннему инстинкту, стал отвечать ему, робко повторяя движения. В миг, когда он сделал первое ответное касание, рука на его талии сжалась сильнее, притягивая его ближе, почти стирая расстояние между ними, а вторая ладонь Джисона легла на его щеку, нежно направляя.       По всему телу омеги пробежали мурашки, мысли растворились, уступив место чистому, огненному ощущению. Между бедер стало тепло и влажно — не как в течку, но так же неотвратимо. Он сам не заметил, как вцепился в плечи Джисона, и слишком увлеченный процессом, не сразу услышал шепотки и восхищенные возгласы, пронесшиеся по залу.       Казалось, мир сузился до точки их соприкосновения. По крайней мере, для Минхо это было так.       «Так вот каково это. Целоваться с Хан Джисоном», — пронеслось в его опьяненном сознании.       Они возвращались домой, когда на улице уже царила глубокая, бархатная ночь, нарушаемая лишь редкими огнями фонарей. Их одноклассники собирались продолжить вечеринку в клубе, и компания альф, постоянные спутники Джисона по тусовкам, конечно, позвала его с собой. Минхо бы понял, если бы тот поехал, правда. Ему и самому нужно было переварить все, что случилось, в одиночестве.       Но Джисон почему-то отказался, сказав, что устал, и вызвался проводить омегу до дома. Сейчас они шли по узкому тротуару, и единственным звуком был ритмичный стук каблуков Джисона по асфальту да далекий гул города. Альфа был подозрительно молчалив, лишь изредка пиная попавшийся под ногу камушек.       Тишина становилась невыносимой. Ли решил нарушить ее первым.       – Все же хорошо, да? — в его голосе прозвучала неподдельная, тщательно скрываемая тревога.       Он боялся, что этот поцелуй был всего лишь частью «крутой идеи» Джисона, о которой тот теперь пожалел.       Джисон не сразу ответил, все так же глядя куда-то вдаль. Потом медленно повернул к нему голову, и в свете уличного фонаря его улыбка показалась Минхо одновременно и знакомой, и новой — более нежной, почти застенчивой.       – Конечно хорошо, дружище. Как иначе?       Больше они на эту тему не проронили ни слова. Джисон довел его до самого подъезда, постоял секунду в нерешительности, затем просто пожелал спокойной ночи и ушел, его силуэт быстро растворился в ночном сумраке.       Минхо же той ночью уснуть так и не смог. В голове снова и снова проигрывался тот самый медленный танец, а на губах, казалось, все еще жило тепло чужого, но такого желанного дыхания.