Передружба-недоотношения

      – Потише можно?       Недовольный, резкий голос, прорезавший шум и хохот на кухне, подействовал как ледяной душ. Все мгновенно замолчали, повернувшись к двери. В проеме торчала растрепанная светлая макушка, а на бледном, осунувшемся от усталости лице читалось предельное раздражение.       – Тут люди вообще-то пытаются учиться, — ядовито добавил Минхо и, не дожидаясь реакции, захлопнул дверь, оставив компанию в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов в прихожей.       Джисон, даже не успевший слова вымолвить, лишь тяжело сглотнул, а затем рассмеялся — коротко и смущенно. Вид злящегося омеги, этого всегда собранного и строгого Минхо, его неизменно умилял и забавлял, но сейчас в этом смехе прозвучала и легкая вина.       – Народ, давайте переместимся к Хёнджину, — объявил он, голосом, старающимся вернуть беззаботность. – Видите, у меня дома один из лучших будущих юристов корпит над сводом законов! Не будем ему мешать вершить правосудие.       Все задвигались, зашуршали пакетами, укладывая недопитые бутылки и закуски, недовольно бурча себе под нос. Квартира, обычно такая уютная с ее светлыми стенами, гирляндой-бабочкой у окна и совместными фотографиями на холодильнике, теперь казалась чужим и неуютным местом с разбросанными по полу подушками и пепельницей, переполненной окурками.       Чанбин, самый наглый и проницательный из компании, подошел к Джисону вплотную, наклонился и прошептал так, чтобы слышал только альфа:       – Ты так печешься о нем, Ханни, а я не вижу следов твоей метки на его шее, — в его голосе звенела ехидная, почти злорадная нотка. – Странно. Я думал, омеги с альфами под одной крышей живут только в одном случае. Или здесь… что-то другое?       Взгляд Джисона на мгновение потемнел, но он тут же натянул на лицо широкую, наигранно-добродушную улыбку.       – Определенно что-то другое, Бинни, — отрезал он, настойчиво подталкивая того за плечи в сторону коридора, где уже копошились остальные. – Надо расширять кругозор. Мир не делится только на черное и белое. Теперь марш.       Когда гости, наконец, покинули квартиру, Джисон попросил подождать их внизу и быстро вернулся обратно. Он подошел к двери комнаты Минхо, прислушался к тишине за ней и, не постучав, осторожно приоткрыл ее, просунув голову в щель.       Комната омеги была оазисом порядка в сравнении с остальной квартирой: книги ровными стопками на полках, конспекты в аккуратных папках. Под мягким желтым светом настольной лампы, отбрасывающим теплый круг на стол, склонилась над учебниками знакомая фигура. Воздух здесь пахло бумагой, мятным чаем и чем-то неуловимо родным – самим Минхо.       – Эй, Хо… — начал Джисон, голос потерял привычную браваду, стал тише, почти заискивающим.       Но тот лишь напряг спину, не оборачиваясь, продолжая водить ручкой по полям. Игнор был красноречивее любых слов.       – Ты это… прости. Мы уже уходим. Занимайся усердно, — Джисон бросил фразу в тишину комнаты и так же быстро исчез, прикрыв дверь.       Ответа не последовало. Минхо был не просто зол. Он был измотан до предела. Тишина после шума обрушилась на него тяжелой, давящей волной.       Их совместная жизнь в этой маленькой, но светлой квартирке с панорамным окном, выходящим на парк, началась как красивая сказка. После зачисления — Джисон на платное отделение факультета связей с общественностью, Минхо на бюджет юридического — они обустраивали гнездо вместе: спорили о цвете штор, смеялись, собирая мебель из IKEA, заполняли холодильник едой на двоих. Совместные походы в супермаркет, завтраки на крошечном балконе, вечерние просмотры сериалов на потертом диване, под одним пледом — все это было так идеально, так насыщенно теплом и близостью, что у Минхо иногда перехватывало дыхание от счастья. Он начал тонуть в этих буднях, в этой иллюзии семьи, и это пугало его больше всего.       После того поцелуя на выпускном между ними не было сказано ни слова. Словно по молчаливому согласию, тему обнесли глухой стеной. Минхо сначала таил в глубине души слабую, стыдную надежду, что это что-то значило. Но Джисон вел себя так, будто ничего не случилось — все тот же друг, все та же бесшабашная улыбка. И Минхо смирился, загнав свои чувства в самый дальний угол, прикрыв их тяжелой дверью разума.       Но жить бок о бок с источником своего невысказанного желания было пыткой. Теперь он видел полуголого Джисона каждое утро, когда тот, мокрый и сияющий, выходил из ванной с полотенцем на бедрах. Видел, как капли воды скатываются по рельефу мышц на спине. Сидел рядом на диване, утопая в его густом, пряном аромате — смеси дорогого геля для душа с запахом альфы, чем-то древесным и диким. И каждый раз тело предательски отзывалось на эти мысли воспоминанием о том давнем касании губ — учащенным пульсом, жаром под кожей и глухой, навязчивой тягой внизу живота.       Прошло два месяца их совместной жизни, и с каждой неделей Минхо все яснее понимал: возможно, это была ошибка.       Хан, для которого университет был лишь формальностью, откровенно пренебрегал учебой. Он быстро обзавелся новой бойкой компанией таких же альф-бездельников, и их тусовки стали точной копией школьных: алкоголь, сигаретный дым, гитара, громкий смех, туповатые шутки и подробные обсуждения знакомых омег. Все они играли за университетскую футбольную команду, и Джисон, конечно, был в их центре — харизматичный, популярный, свой.       И все было бы терпимо, если бы он не стал приводить эту ораву к ним домой, оправдываясь тем, что у него «почти единственного есть своя нормальная квартира», а не общажная камера. Минхо терпел, закупориваясь в своей комнате с берушами в ушах, пока на горизонте не замаячили первые серьезные зачеты. Его перфекционизм и страх оказаться недостаточно хорошим заставляли проводить за учебниками ночи напролет, а сквозь тонкую стену доносились взрывы хохота и грохот опрокидываемых бутылок. Его терпение, как и запас беруш, подошло к концу.       Даже сейчас, когда Джисон извинился и увел всех, гнев в груди Минхо не утихал, замешиваясь на горькой обиде и разочаровании. Ему было не все равно, что Хан прожигает свои годы и таланты. Он понимал его право на беспечность, но не мог отключить щемящую тревогу за него.       Той ночью Джисон не вернулся. Квартира погрузилась в непривычную, гнетущую тишину, нарушаемую лишь гулом холодильника и тиканьем часов. И, сидя один в темноте, Минхо с ужасом осознал, что предпочел бы слышать за стеной тот ненавистный шум и бархатный смех Джисона, чем эту пустоту.       Хотя бы тогда он знал, что его друг рядом, жив и невредим.

***

      – Я дома, — раздался хриплый, усталый голос в прихожей, но ему ответила лишь тишина.       За большим окном в гостиной разливалось бледное, весеннее утро. Джисон, скинув потрепанные кеды, брел по квартире, ощущая знакомый, успокаивающий запах чистоты и свежезаваренного кофе, которого он тут не оставлял.       Он зашел на кухню, щурясь от яркого света, и потянулся к чайнику, но рука замерла в воздухе. На столе, застеленном хлопковой скатертью, его ждала тарелка, накрытая льняным полотенцем, а рядом – аккуратная записка на желтом стикере знакомым почерком: «Позавтракай. Холодильник, нижняя полка, клубничный джем. Не пропускай приемы пищи».       Он приподнял полотенце. Под ним лежали идеально круглые, золотистые панкейки, еще хранящие остатки тепла. Простая забота, тихая и ненавязчивая, тронула его глубже, чем любые громкие слова. Уголки его губ сами собой потянулись вверх в нежной, неподдельной улыбке.       Такие моменты делали эту квартиру – домом.       Их совместный быт был отлажен с молчаливой точностью. Минхо, как живое воплощение порядка, неизменно готовил, убирал, поддерживал уют, отмахиваясь от благодарностей легким взмахом руки: «Я все равно почти всегда дома. Мне несложно».       Для Джисона, чья жизнь напоминала хаотичный карнавал, эта тихая гавань значила невероятно много. Он бывал дома урывками – мог пропадать на ночь, а то и на пару дней, возвращаясь под утро с запахом ночного клуба и чужих духов. Он знал, что из него ужасный сосед, но его грела мысль, что Минхо принимает его таким. Не читает нотаций, не требует отчета, не пытается переделать. Просто существует рядом, как тихая, надежная константа в его изменчивом мире.       Их пути теперь пересекались реже. Минхо погрузился в учебу с фанатичным упорством, а Джисон продолжал гоняться за впечатлениями и адреналином в компании таких же, как он.       Но именно в этом, казалось бы, идеальном балансе и таилась трещина. Та самая, что началась с одного неловкого, пьяного поцелуя.       Тогда, на выпускном, под вспышками софитов и хмельным угаром, это было просто дерзкой шуткой, броским жестом на прощание со школой. Он никогда всерьез не задумывался о Минхо в таком ключе. Да, он всегда считал его красивым – неброской, сдержанной красотой, которая раскрывается постепенно. И ту первую, жуткую течку Минхо он едва пережил, запершись в своей комнате и сжимая кулаки до боли, дав себе слово никогда не переступать эту грань. Их дружба была дороже любых инстинктов.       Но его же собственная шутка обернулась ловушкой. Неделя за неделей навязчивая память возвращала ему ощущение тех робких, неумелых губ, их сладковатый привкус, легкую дрожь в тонких плечах под его ладонями. Это пробудило в нем что-то дремавшее, глубокое и тревожное, что не желало успокаиваться.       Судя по тому, как легко и просто Минхо это проигнорировал, тот сумел оставить это в прошлом. И Джисон решил сделать то же – забыть, заглушить, отвлечься. Он искал компании других омег, бросался в новые связи, надеясь, что острота ощущений сотрет ту единственную, мимолетную память.       Но она не стиралась. Она тихо тлела где-то внутри, разгораясь в такие тихие утренние моменты, как сейчас.       Сидя на кухне с кружкой горького кофе и доедая остывающие, но все равно бесконечно вкусные панкейки, он не мог сдержать улыбку. Эта простая, бытовая забота тронула его сильнее, чем все страстные ночи на стороне.       И впервые мысль, тихая и ясная, пронеслась в его сознании, не как шутка или фантазия, а как внезапное, трезвое откровение: «Вот с кем бы я мог… Вот рядом с кем мне по-настоящему спокойно и хорошо. Вот кого… не хотелось бы терять. Никогда».       Он отодвинул пустую тарелку, и его взгляд упал на вторую чашку, стоявшую на сушилке – ту самую, с надколотой ручкой, из которой всегда пил Минхо. Что-то теплое и тяжелое одновременно сжало ему грудь.       Идиллия была хрупкой. А он, сам того не желая, уже начал ее раскачивать.

      Запах апельсинового печенья — сладкий, теплый, домашний — никогда не раздражал и не напрягал Джисона. За почти три года совместной жизни он свыкся с тем, что воздух в их квартире всегда чуть пропитан знакомым, успокаивающим ароматом омеги.       Но сейчас запах был другим. Не фоновым, а густым, доминирующим, почти осязаемым. Он висел в прихожей тяжелым, пьянящим облаком, проникая в легкие и мгновенно отзываясь низким, животным гулом где-то в подсознании.       Это могло означать только одно: течка либо уже началась, либо была на пороге.       По негласному договору, в такие периоды они заранее расходились: Хан в гон проводил ночи вне дома, а Минхо уезжал к родным, в безопасное и спокойное место. Они делали это, чтобы лишний раз не искушать судьбу и не испытывать самих себя, ведь даже подавители не могли полностью заглушить первобытные инстинкты в эти дни.       И вот сейчас Джисон, вернувшийся домой неожиданно рано — прямо с пар, — застыл на пороге как вкопанный. Воздух был наэлектризован, пропитан до предела. Он почувствовал, как по телу пробежала горячая волна, кровь ударила в виски, а внизу живота зародилось глухое, нарастающее напряжение. Возбуждение накатывалось быстро и неумолимо, концентрируясь в одном, совершенно конкретном месте, заставляя его сжать кулаки.       С трудом переведя дух, Джисон закрыл дверь и сделал шаг внутрь, будто ведомый незримой нитью. Его тянуло вперед, в самый эпицентр этого сладкого шторма.       Дверь в комнату Минхо была приоткрыта. В щель пробивался мягкий свет настольной лампы, выхватывая из полумрака фигуру на кровати. Ли свернулся калачиком, лицом к стене, крепко обхватив живот руками, будто пытаясь сдержать внутреннюю бурю.       – Хо… — тихо, почти шепотом, позвал Джисон, боясь спугнуть или напугать. – Ты как?       Минхо медленно повернул голову. Его лицо было бледным, а глаза — необычайно яркими, блестящими от непролитых слез. В них читалась смесь боли, стыда и беспомощности.       Сердце Джисона дрогнуло и болезненно сжалось. Такого ранимо-беззащитного Минхо он не видел со школы, с самой первой течки. И этот образ, казалось, навсегда впечатается в память, чтобы возвращаться даже во снах.       – Прости, Сони, я не успел уехать, — прошептал Минхо, голос прерывистый и виноватый. – Я вроде пил таблетки как обычно, и в запасе еще было пару дней, но… что-то пошло не так, — он замолк, тяжело дыша. – Извини за это… за этот запах.       Джисон, преодолевая внутреннее сопротивление, сделал шаг в комнату и присел на край кровати. Пружины слегка прогнулись под его весом. Феромоны альфы, острые и пряные, тут же смешались со сладким омежьим ароматом, создавая в воздухе густой, почти головокружительный коктейль. Кажется, Минхо слегка вздрогнул, но чуть расслабился. Хан осторожно положил ладонь на его плечо, ощущая сквозь тонкую ткань футболки жар кожи.       – Эй, тише… Не извиняйся, — сказал он, и собственный голос показался ему непривычно мягким. – В этом нет твоей вины. Все в порядке. Тебе вообще необязательно каждый раз сбегать. Я могу… я потерплю.       Последние слова прозвучали глупо даже для его собственных ушей. «Потерпеть» в такой атмосфере было равносильно попытке остановить прилив.       Минхо смотрел на него широко открытыми, влажными глазами, все еще прижимая руку к животу.       – Тебе что-нибудь нужно? — засуетился Джисон, чувствуя, как его собственная тревога нарастает. – Давай я схожу в аптеку? Или приготовлю что-то? Чай? Что ты хочешь?       Он давно не сталкивался с таким состоянием друга лицом к лицу. Последние годы все было распланировано и стерильно. И теперь, видя его мучения, его накрыла та же щемящая, почти детская паника, то же безотчетное желание защитить, помочь, забрать всю боль на себя. Желание быть рядом и заботиться было таким острым, что перехватывало дыхание.       – Все хорошо, ничего не нужно… — прошептал Минхо, отводя взгляд в сторону.       Но в его голосе, в напряженной линии плеч было что-то недоговоренное, какая-то глубокая, личная нужда, которую Джисон ощущал кожей, но не мог распознать. Парень снова сжался, прижав лоб к коленям. По его спине пробежала судорога. Ему было не просто некомфортно — ему было больно. Боль от неутоленного желания, от бушующих внутри гормонов. Хан знал эту боль не понаслышке — в свой гон он сам превращался в зверя, одержимого одной лишь жаждой.       Его взгляд скользнул по сгорбленной фигуре друга, по тонкой шее, открытой уязвимым изгибом, и на миг в сознании вспыхнуло запретное, яркое видение: Минхо без одежды, покорный и ждущий, с разведенными ногами, между которыми…       Резкая волна стыда и отвращения к самому себе накатила на Джисона, заставив его внутренне содрогнуться. Но от этого видения уже невозможно было избавиться, оно лишь подстегнуло пульсирующее в нем возбуждение.       И следующие слова сорвались с его губ почти без участия разума, поддавшись давлению инстинкта и той самой, долго скрываемой тяги.       – Если хочешь… — начал он, голос хриплый и неуверенный. – Я могу… Мы можем проводить твои течки и мой гон… вместе.       Он говорил, с трудом подбирая выражения, уставившись в рисунок на одеяле, лишь бы не встречаться с его взглядом.       – Думаю, в этом же нет ничего такого? Когда друзья помогают друг другу. Это же… всего лишь физиология. Практично и удобно.       Минхо медленно поднял голову. Его взгляд был затуманенным, будто он пытался сквозь пелену слабости и желания разглядеть истинный смысл этих слов. Искал хотя бы намек на шутку, на привычную браваду Джисона. Но альфа выглядел серьезным — взрослым, взволнованным и удивительно уязвимым, совсем как тогда, на выпускном, под вспышками софитов.       – А то зачем нам каждый раз разбегаться? — продолжал Джисон, чувствуя, как почва уходит из-под ног, но уже не в силах остановиться. – Мы же близкие люди. Секс… он не испортит нашу дружбу. Но зато тебе не придется так мучиться. Да и я… я порядком устал от случайных связей.       Последняя фраза вырвалась сама собой, неловкая и откровенная. Она была лишней, она обнажала не только практический расчет, но и его личную усталость, пустоту, которую он тщетно пытался заполнить на стороне. И глухое, назойливое влечение, которое он годами пытался игнорировать.       Минхо смотрел на него долгими секундами, будто взвешивая на невидимых весах их многолетнюю дружбу, все невысказанные чувства и это безумное предложение. В тишине комнаты было слышно лишь их неровное дыхание.       А затем он медленно, почти неощутимо, облизал пересохшие губы. Этот простой жест показался Джисону невероятно эротичным.       – Ты… уверен, что хочешь этого? — голос Минхо был тихим, но в нем не было страха. Была проверка. Была надежда.       – Если бы не хотел, я бы не предлагал, — выдавил из себя Джисон, пытаясь улыбнуться, чтобы снять напряжение, но улыбка вышла кривой. Атмосфера не разряжалась, она лишь сгущалась, становясь плотной и звенящей.       Минхо отвел взгляд, потом снова посмотрел на него. В его глазах что-то решилось.       – Хорошо, — тихо выдохнул он. – Тогда… давай попробуем.

***

      Минхо казалось, что еще мгновение — и он перестанет существовать.       Растворится в этом густом, сладком мареве, забудет собственное имя, время и место. Его сознание сузилось до точки острого, всепоглощающего ощущения. Повсюду — на его коже, под ней, в самой глубине — были уверенные, жаркие ладони Джисона. Они поглаживали его грудь, задерживаясь на воспаленных, будто наэлектризованных сосках, скользили по вздрагивающему от каждого прикосновения животу и, самое главное… были внутри него. Глубоко, влажно, неумолимо.       Омега лежал на спине, бессильно раздвинув ноги, а между его бледных, трепетавших бедер, на коленях, восседал Джисон. Его лучший друг. Человек, чей смех был звуком его детства, а улыбка — солнечным зайчиком в серые дни. Теперь же пальцы этого друга — длинные, умелые, насквозь пропитанные его собственной, обильной и липкой смазкой — медленно, почти церемонно растягивали его изнутри, подготавливая к чему-то неизмеримо большему.       – Не больно? — тихо, с непривычной для него хрипотой спросил Джисон. Его дыхание было горячим и неровным.       Ли, не открывая глаз, лишь слабо застонал в ответ. Он изо всех сил старался не думать. Не думать о том, что это — его первый раз. Не думать о том, что парень, который сейчас касается его с такой интимной уверенностью, — тот самый, в кого он был безнадежно и тайно влюблен долгие, долгие годы.       Неужели все его жизненные пути, все выборы и случайности вели именно сюда — на эту скомканную постель, где его, вероятно, будут трахать лишь из дружеской снисходительности или практической необходимости?       Минхо не раздумывал ни секунды над тем безумным предложением. Он и сейчас был согласен на всё. Согласен урвать хотя бы эти мгновения близости, пусть и под маской «дружеской помощи». Это было низко, жалко, и временами от этой мысли его тошнило. Но его тело, его душа, его давнее, запретное влечение были сильнее любого стыда. Особенно сейчас, когда каждый нерв пел от прикосновений Джисона.       Рука альфы переместилась ниже, обхватив его твердо стоящий, не очень большой, но напряженный до боли член, весь блестящий и сочащийся прозрачными каплями. Казалось, Минхо истекал влагой со всех сторон — изнутри и снаружи. Джисон собрал пальцами щедрую смазку и, смешав ее с его собственными выделениями, начал плавно двигать рукой вверх-вниз. Двойная стимуляция — изнутри и снаружи — вызвала у омеги новый, сокрушительный прилив наслаждения. Сдержанный до этого момента, он наконец громко, почти рыдая простонал.       Джисон замер на секунду, впечатленный этим звуком, а затем ускорил движения ладони. Минхо, которого до этого дня никто не касался с такой целью, физически не мог продержаться дольше. Волна нарастала, неумолимая и стремительная, и вот его тело выгнулось в немом крике, белые всплески запачкали живот и грудь, а бедра бесконтрольно разъехались еще шире, приглашая глубже. Джисон, не останавливая движений пальцев внутри, наблюдал за ним с таким выражением, будто видел самое желанное и прекрасное зрелище в мире. И на миг Минхо, сквозь пелену оргазма, показалось, что в темных глазах альфы горит не просто возбуждение, а что-то большее — тот же огонь обожания и трепета, что пылал в его собственной груди.       Воздух в комнате стал густым и тяжелым, сплетаясь из двух доминирующих ароматов в один опьяняющий коктейль: сладчайшего апельсинового печенья и горьковатой пряности — табака, дорогого виски, дикой природы. Этот запах сводил с ума обоих.       – Боже… — с трудом выдохнул Минхо, когда волна спала, оставив после себя приятную, теплую истому.       Но сказать больше он не успел — внутри него все еще двигались пальцы, теперь намеренно и точно находя ту самую, запретную точку, от которой по телу пробежали новые, яркие искры. Сквозь дремотную слабость он инстинктивно двинул бедрами навстречу, но вдруг внутри стало пусто, и он жалобно всхлипнул, открывая глаза.       Наверное, он выглядел жалко. В него еще даже не вошли по-настоящему, а он уже был весь перепачкан — живот в белых потеках, лицо мокрое от слез, щеки пылают румянцем. Охваченный внезапным стыдом, он попытался прикрыться руками, но Джисон мягко, но твердо остановил его.       – Ты… ты выглядишь невероятно, — прошептал альфа, и в его голосе, всегда таком уверенном, прозвучала неподдельная, почти юношеская робость. Со стороны можно было подумать, что это у него никогда не было партнеров, а не у Минхо. – Я и представить не мог, что ты можешь быть таким… пылающим, Хо…       Минхо замер, лишь грудь мерно вздымалась, возвращая дыхание в норму. Он смотрел на Джисона, не веря услышанному. Эти слова звучали как признание, а не как простая констатация факта.       – Если будет неприятно — сразу скажи, хорошо? — бросил напоследок Джисон, занимая позицию между его ног. Его собственное напряжение было видно невооруженным глазом. – Мы в любой момент можем остановиться.       Минхо лишь кивнул, сжимая пальцами простыню.       И тогда он почувствовал то, в чем уже почти отчаялся когда-либо убедиться. К его измученному, влажному от смазки входу прижалось нечто большое, твердое и обжигающе горячее. Напор был неспешным, но непреодолимым. Его медленно, сантиметр за сантиметром, заполняли изнутри, растягивая до непривычных пределов, и от этого становилось нестерпимо жарко. Минхо чувствовал, как пот стекает по вискам.       Джисон входил в него с почти болезненной постепенностью, и Минхо почему-то показалось, что тот дико сдерживается. Он не раз представлял своего распутного друга в постели и был готов поклясться, что тот предпочитает жесткий, стремительный напор. А не эту почти невыносимую, сладкую пытку медленным погружением. И Минхо до жути боялся разочаровать, оказаться хуже всех тех безымянных омег, что были до него.       – Быстрее, — выпалил он, зажмурившись и готовясь к боли.       Но ее не последовало.       – Не хочу спешить, — глухо ответил Джисон, опускаясь на локти так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он вошел лишь наполовину, и дальнейшее продвижение встретило большее сопротивление, что отразилось гримасой на лице Минхо.       Тогда Джисон придвинулся еще ближе, и его губы почти коснулись губ омеги.       – Я… могу украсть еще один твой поцелуй? — прошептал он, и в его глазах читалась та же неуверенность, что и на школьном выпускном.       Ли распахнул глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Джисон нежно смахнул ее подушечкой большого пальца. И тогда Минхо сам потянулся к его губам. Поцелуй был таким же неловким и целомудренным, как и первый, ведь практиковаться ему было не с кем. Но Джисон ответил ему сразу — страстно, властно, забирая инициативу, и в этот же миг медленно, но окончательно вошел в него до конца.       Мир сузился до точки их соединения. Всё было мокрым, липким, грешным и невероятно прекрасным. Боль от неутоленного желания наконец отступила, уступив место всепоглощающему чувству заполненности, единения.       – Всё хорошо? — еще раз выдохнул Джисон, замерший в нем полностью, давая ему привыкнуть к своему размеру и присутствию.       Минхо кивнул и слабо, лишь уголками губ, улыбнулся. Искренне, беззащитно, счастливо.       И эта улыбка, казалось, сорвала Джисону последние предохранители. Он глухо прорычал что-то и начал двигаться, все еще сохраняя сдержанный, почти томный ритм. Он приник губами к его шее — этой бледной, манящей дуге — и принялся кусать ее, но не сильно, не оставляя метки, а затем зализывая укусы горячим, влажным языком.       Минхо где-то слышал, что так альфы сдерживают инстинкт пометить партнера. Неужели Хан… хотел это сделать? Мысль зажглась в мозгу ослепительной, опасной надеждой.       Но размышления прервало резкое движение — Джисон, оторвавшись от его шеи, крепко обхватил его за талию и в один момент перевернул, посадив к себе на колени.       Теперь Минхо сидел сверху, широко раздвинув бедра на бедрах альфы, инстинктивно вцепившись руками ему в плечи. Джисон, держа его за бока, плавно, почти лениво помогал ему двигаться вверх-вниз. В этой позе каждый толчок достигал невероятной, сокрушающей глубины, и Минхо уже не стеснялся своих громких, прерывистых всхлипов и стонов.       – Сони… — вырвалось у него в какой-то момент, голос срывался на шепот. – Это… я…       Слов не хватало. Казалось, еще пара таких движений, и он выболтает что-то невозможное, например «Я люблю тебя». Нужно было держаться из последних сил.       – Я тоже… — сквозь зубы, будто сквозь боль, выдавил Джисон, и его темные глаза, полные какого-то внутреннего смятения, впились в него. – Тоже…       Неизвестно, думали ли они об одном и том же в тот миг, но через несколько особенно сильных, точных толчков Минхо снова кончил, на этот раз даже без помощи рук, просто от невыносимого наслаждения быть пронзенным так глубоко. Его тело вздрогнуло в судорогах, обливая живот Джисона горячими каплями.       Видя, как омега теряет над собой контроль, Джисон с низким стоном опустил его обратно на матрас и, впившись в его губы поцелуем, который был больше похож на попытку вдохнуть его в себя, сделал еще несколько резких, глубоких толчков. В последний момент он выскользнул из него и, проведя несколько раз ладонью по своему члену, излился ему на живот, смешивая свои белые всплески с его смазкой. Сцепки быть не должно — они не предохранялись.       Затем он тяжело рухнул на бок рядом, всё еще стараясь быть как можно ближе, их ноги спутались, а груди касались друг друга при каждом прерывистом вдохе. Минхо лежал с закрытыми глазами, пытаясь просто дышать и не думать. Если он начнет думать сейчас, он сойдет с ума. Он только что потерял девственность. С Джисоном. С любовью всей своей жизни.       «Так вот каково это… Быть с ним по-настоящему. Чувствовать его в себе, его жар, его силу», — пронеслось в его опьяненном сознании. Теперь он знал о нем что-то сокровенное, видел его диким и уязвимым, и знал — уже никогда не сможет это забыть.       – Тебе… нужна помощь с душем? — его вырвало из размышлений. Голос Джисона снова звучал непривычно — не хриплым от страсти, а взволнованным, почти потерянным. – Если что, я могу…       – Нет, всё в порядке, — тихо ответил Минхо, приподнимаясь на локтях. Тело ныло приятной, глубокой болью. – Я сам.       Джисон лишь кивнул и откинулся на подушки, прикрыв глаза ладонью. А Минхо, весь липкий, перепачканный и пахнущий теперь им обоими, брел в ванную. И он, конечно, отчаянно хотел, чтобы Джисон пошел с ним, помог, обнял под струями воды — какая омега после такого не мечтает об этом? Но позволять себе хотеть еще больше было опасно.       Он ведь мог привыкнуть. А привычка — штука коварная, она разъедает душу быстрее любой тоски.       Те несколько дней казались Минхо волшебным, почти сюрреалистичным сном. Каждый раз, когда невыносимая волна возбуждения накрывала его с головой, а воздух в квартире густел до состояния сладкого сиропа, Джисон приходил на помощь. Тело омеги, сначала робкое и неловкое, теперь будто выучило наизусть форму альфы, открываясь ему без малейшего сопротивления, с влажной, жадной готовностью. Боль ушла, растворившись в море наслаждения. После каждого раза, даже смыв с кожи следы их соитий, Минхо всё ещё чувствовал на себе незримую печать Джисона — его феромоны будто въелись в саму его суть, и он был уверен: любой альфа в радиусе километра безошибочно узнал бы, чьих рук это дело. К счастью, круг их общих знакомых был узок, и эта тайна оставалась их собственным, грешным миром.       Когда волны течки окончательно отхлынули, оставив после себя приятную, изможденную истому, Джисон по привычке заглянул в его комнату, чтобы спросить, всё ли в порядке. Минхо, скрепя сердцем, честно ответил, что да, кажется, всё.       Он произносил это, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. До следующего раза — долгие месяцы ожидания. А ждать, честно говоря, уже совсем не хотелось.       Хотелось, чтобы эта близость, эта пьянящая связь длилась вечно, вне зависимости от физиологических циклов.       Их повседневные отношения, казалось, не изменились. Или Минхо отчаянно пытался себя в этом убедить. Он по-прежнему заботился о Джисоне — готовил его любимые блюда, аккуратно развешивал постиранные вещи, поддерживал в квартире уютный порядок. И каждую ночь, притворяясь спящим, он прислушивался к тишине, пока её не разрывал знакомый, успокаивающий щелчок замка. Только тогда он мог позволить себе погрузиться в сон.       Но в поведении Джисона что-то неуловимо изменилось.       Он стал возвращаться домой раньше, его ночные вылазки стали реже и короче. Чаще он выбирал остаться: «Может, посмотрим что-нибудь?». Так они, наконец, досмотрели новый сезон любимого аниме, плечом к плечу под одним пледом. Для Минхо это было счастьем — чистым, тихим и обманчиво достаточным. Несколько дней страсти в год и вот такие, мирные вечера… Чего ещё можно желать, если большее — лишь несбыточная мечта?       А потом пришёл его черёд.       Гон.       Минхо знал, что это такое — у него были брат и отец-альфы. Он помнил, как Феликс в своё время буквально выл от мучительного желания. Сам он никогда не видел отца в этот период — тот мудро исчезал из дома. Минхо понимал: это обратная сторона медали течки, только острее, болезненнее, окрашенная агрессивной, животной потребностью взять, обладать, подчинить.       Джисон не предупредил его. Но Минхо почувствовал сам. Атмосфера в квартире изменилась кардинально. Стоило переступить порог, как на омегу обрушилась тяжёлая, почти осязаемая волна феромонов — властных, доминантных, подавляющих. От двери комнаты Джисона, будто от эпицентра землетрясения, исходила вибрация чистой, необузданной силы. Весь день Ли провёл в тревоге: Хан не вышел за завтраком, не отозвался на стук, не вышел и к ужину. Значит, он там, один, наедине с бурей внутри себя.              К вечеру Минхо не выдержал. Он осторожно постучал и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь. Страха не было — только глубокая, беспредельная уверенность в этом человеке. Он знал: Джисон, даже потеряв контроль, никогда не причинит ему зла насильно.       Альфа сидел за столом, склонившись над листом бумаги, с неестественной, почти механической сосредоточенностью выводя что-то ручкой.       – Что делаешь? — тихо спросил Минхо.       Тот не обернулся. Голос, когда он заговорил, был низким, натянутым, как струна.       – Пишу доклад по маркетингу.       Ложь была настолько очевидной и неумелой, что у Минхо сжалось сердце. Джисон никогда добровольно не брался за учёбу. Ли подошёл ближе, намереваясь положить руку на его напряжённое плечо, но его остановили.       – Стой, — прозвучало резко, отрезающе. – Не трогай. Лучше… не трогай.       Минхо замер, хлопая глазами от непонимания.       – Но… почему?       Он действительно не мог осмыслить. Если Хан не хотел его близости сейчас, зачем он остался? Зачем не уехал, как делал всегда? Зачем не нашёл кого-то на стороне, чтобы утолить этот пожар?       Джисон всё ещё не смотрел на него, его взгляд был прикован к бессмысленным каракулям на бумаге.       – Если ты дотронешься… Я боюсь, что не сдержусь, — выдавил он, и в его голосе впервые зазвучала не маска контроля, а настоящая, животная борьба. – Я и так еле держусь. Твой запах… он сводит с ума. Такой сладкий.       Минхо молчал, пытаясь переварить его слова.       – Но… ты же сам предложил нам помогать друг другу, разве не так? — его собственный голос прозвучал неуверенно, почти шёпотом. Вдруг он всё неправильно понял?       – Да, предложил. Потому что хотел помочь тебе, — голос Джисона сорвался, он опустил голову ещё ниже, и чёлка скрыла его лицо. – Но я не хочу заставлять тебя… помогать мне в ответ.       И тогда в Минхо что-то щёлкнуло. Всё встало на свои места. Эта борьба, это самоистязание — всё ради него. Ради его комфорта и безопасности.       – Но я хочу, — прошептал он так тихо, что это было почти движение губ. И, не дав передумать, положил ладонь на его плечо. Кожа под тонкой тканью футболки пылала нестерпимым жаром. – Ты можешь взять меня, Сони. Я даю тебе право.       Тело под его рукой дрогнуло, как от удара током. Джисон медленно поднял голову и повернулся. И Минхо увидел его глаза. Это были не глаза друга. Это были глаза хищника, захлёбывающегося собственной похотью. Зрачки сузились до точек, в глубине бушевала тьма первобытного инстинкта.       – Ты можешь пожалеть, Минхо… — слова вырывались с трудом, окрашенные низким, предупреждающим рыком. – Это… может быть больно. Я не хочу делать тебе больно.       И тогда Минхо, движимый внезапным приливом нежности и решимости, обхватил его лицо ладонями, заставив смотреть на себя, и наклонился. Его губы мягко коснулись его губ в беззвучном обещании.       – Ты не сделаешь мне больно. Я в тебя верю, — прошептал он. – Всё будет хорошо.       Джисон замер, будто окаменев. Но лишь на миг. Затем он ответил на поцелуй — не как человек, а как стихия. Его язык властно проник в его рот, зубы-клыки, уже проступившие острее, легонько прикусили его губу. В следующее мгновение мир Минхо перевернулся — сильные руки подхватили его, и он очутился на спине на кровати, а над ним, подобно грозовой туче, возвысился Джисон, его дыхание было горячим и тяжёлым.       Гон действительно отличался от течки. Если тогда была сладкая, томная нежность, то сейчас обнажилась грубая, необузданная суть желания.       Джисон, отдавший контроль самому древнему своему началу, был жёстким, требовательным, почти безжалостным. Он переворачивал его, прижимал, входил с такой силой, что кровать скрипела в протесте, а губы и зубы оставляли на бледной коже Минхо алые отметины и синяки-обещания. Но, к его удивлению, боли не было — только оглушительная, всепоглощающая волна удовольствия от этой демонстративной власти. Минхо отдался ей полностью, громко вскрикивая его имя, цепляясь за его спину, стараясь угнаться за его бешеным ритмом.       И сквозь весь этот хаос, сквозь животную ярость гона, Минхо уловил главное: даже в этом состоянии Джисон сдерживал последний, главный инстинкт. Он кусал его шею так, что кожа горела, рычал от напряжения, впиваясь пальцами в спинку кровати, но ни разу не прокусил её по-настоящему, не оставил метки.       Эта последняя граница, которую он не пересёк, тронула Минхо до глубины души.       Спустя, казалось, вечность неистовых объятий, когда Минхо уже дважды терял себя в оргазме и лежал влажный, измождённый и счастливый, он почувствовал, как тело Джисона над ним напряглось до предела, готовое к финальному рывку. Их поза была животной — Минхо на животе, Джисон сзади, его пальцы впились в его бёдра. И тогда Минхо, собрав последние силы, приподнялся на локтях и, повернув голову, прошептал сквозь прерывистое дыхание:       – Я… начал пить противозачаточные… Можешь кончить внутрь.       Эффект был мгновенным. Глухой, победный рык, сотрясший его грудь, железная хватка на талии, и Джисон вошёл в него особенно глубоко. Минхо почувствовал, как у основания его члена набух узел, распирая его изнутри, и застонал — сначала от непривычного, почти болезненного давления, а затем от новой, ослепительной волны наслаждения, когда тот начал давить прямо на его простату. Слёзы сами потекли из его глаз, смывая границы между болью и экстазом. А затем его наполнило горячее, обильное семя, вытекающее наружу и смешивающееся с их общими жидкостями на простыне.       Сознание Минхо поплыло и отключилось, погрузив его в благодарную, беспросветную темноту. Последнее, что он смутно запомнил, — это ощущение теплых, осторожных рук, поднимающих его, и ласковые струи воды, смывающие с его кожи следы их греховной битвы.       На следующее утро он проснулся чистый, с телом, ноющим приятной усталостью, в свежей собственной пижаме. Но и в собственной постели.