"Эндрю перемещается в будущее, где они с Нилом уже многое пережили, а его версия из будущего появляется в их общем настоящем."

К девяти утра Эндрю ушёл на занятия, оставив на тумбочке всё, что могло понадобиться Нилу: бутылку воды, жаропонижающее, градусник, запасную футболку и свой старый плед. У него было всего две пары, так что он рассчитывал вернуться быстро. Нил всё ещё крепко спал, свернувшись калачиком и крепко обнимая подушку Эндрю, словно она могла удержать его в этом мире. Жар всё ещё бил в виски, но сон был глубоким и тяжёлым, как после долгой дороги. Около одиннадцати он медленно открыл глаза. Мир плыл, мысли были спутанными, но он чувствовал: температура спала. Он лежал несколько минут, просто уставившись в потолок. Сердце билось ровно, но внутри всё ещё было тяжело. Пусто. Он повернул голову и взгляд наткнулся на шкаф — приоткрытая дверца, неровно сложенные вещи. Это было странно. Эндрю всегда поддерживал идеальный порядок: рубашки по цветам, футболки ровными стопками, всё по линейке. Но сейчас одежда была в беспорядке, как будто он что-то искал… или прятал. Нил приподнялся. Тело было ватным, но двигаться уже не казалось невозможным. Он подошёл к шкафу, машинально начал перекладывать вещи. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не думать. Он не искал ничего — но нашёл. Между двумя свитерами, чуть сдвинутыми в сторону, лежали два сложенных листа. Бумага была чуть помятая, края неаккуратно загнуты. Письма. Подписи не было, но он знал этот почерк. Знал слишком хорошо. Он сел обратно на кровать. Сердце застучало громче. Пальцы дрожали, когда он разворачивал первую страницу. Он не знал, почему читает. Не знал, имел ли на это право. Но что-то внутри говорило: это важно. Это — часть того, кем они были. И, может быть, кем ещё могут стать. Он начал читать. Письмо 1 < Нил, Я не собирался писать. Потому что слова — это слабо. Потому что бумага не выдержит того, что у меня внутри. Но это всё, что у меня осталось. И если я не выговорю это хотя бы перед этой чёртовой страницей — я разнесу всё вокруг. Я чувствую. Я снова чувствую. И мне страшно. Каждая минута без таблеток — как оголённый нерв. Я не знаю, где кончаюсь я и начинается боль. Я не знаю, кем я стал. Или был. Или буду. Эти стены — как тюрьма. А ещё хуже — я в ней не один. Со мной я сам. Ты говорил, что я могу быть кем-то настоящим. Что-то целым. Но знаешь, каково это — быть настоящим, когда тебя всю жизнь учили быть мёртвым изнутри? Когда единственное, что спасало — это пустота? А теперь её нет. Остался только я. И это — хуже всего. Я хочу к тебе. Просто, чтобы услышать твой голос. Не потому что я слаб. А потому что мне плевать, как это выглядит. Я впервые хочу не бежать от боли, а чтобы кто-то был рядом, когда она накроет. Я боюсь, Нил. Не как трус, а как тот, кто не уверен, что выдержит ещё один шаг. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, буду ли я когда-нибудь в порядке. Не знаю, смогу ли я снова держать тебя за руку и не чувствовать, что ломаюсь от этого. Но если ты ещё здесь… если ты дождёшься… я, наверное, смогу. Я не знаю, как быть человеком, Нил. Но если кто-то сможет научить — это ты. Не потому что ты святой. А потому что ты единственный, кто когда-либо смотрел на меня — и не отворачивался. Если я сорвусь — прости. Если я стану кем-то другим — найди меня. Если я умру внутри — не отпускай. — Э. В конце — неровная подпись. Почерк сбивается, будто рука дрожала. Несколько жирных точек внизу, как будто кто-то слишком сильно вдавил ручку в бумагу. А за строками — тишина, которой он боялся всю жизнь. > Первое письмо... Оно было написано спустя неделю после его поступления в больницу. Он тогда почти не ел. Не спал. Его кожа горела от воспоминаний, тело ломало от ломки, а сознание едва держалось на грани. И он писал, чтобы не сойти с ума. Писал Нилу. Тому, кто не был рядом, но всё ещё держал его в этом мире. Второе письмо... Оно лежало отдельно, свернутое, с чуть более уверенным почерком. Написано за пару дней до выписки. Всё ещё больно. Всё ещё страшно. Но с крупицами чего-то похожего на надежду. Нил читал медленно. Глаза скользили по строчкам, но каждое слово будто било по нервам. Он не ожидал этого. Не ожидал такой… обнажённости. Такой боли. Сначала у него не было реакции — будто разум отказывался принимать прочитанное. Но чем дальше он читал, тем сильнее сжимался его живот, тем тяжелее становилось дыхание. Пальцы дрожали. В горле встал ком. "Ты говорил, что я могу быть кем-то настоящим..." Он закрыл глаза на секунду. Только на секунду — но этого хватило, чтобы внутри всё закричало. Чтобы прошлое, которое он так долго гнал прочь, прорвалось наружу. Лицо Эндрю, когда он впервые улыбнулся. Его глаза — опустошённые, почти потухшие. Голос — сдержанный, будто любое лишнее слово могло быть последним. "Я не знаю, как быть человеком, Нил." Нил вцепился в край листа, будто только это удерживало его от того, чтобы разбиться. Он не знал, что Эндрю чувствовал это настолько остро. Он всегда догадывался, но видеть это на бумаге… черным по белому… это было как удар в грудь. Он судорожно вдохнул. Попытался успокоиться. Но слёзы — упрямые, горячие — уже подступали. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, резко, будто злился на себя за слабость. За то, что не был рядом тогда. За то, что не знал. За то, что, может быть, и знал, но не хотел верить, что Эндрю способен быть настолько сломленным. "Если я сорвусь — прости. Если я стану кем-то другим — найди меня. Если я умру внутри — не отпускай." Он больше не смог. Письмо упало на колени. Нил закрыл лицо руками. Не плакал — нет, не всхлипывал. Это был какой-то другой плач. Молчаливый. Беззвучный. Изнутри. Будто каждое слово Эндрю вырвало из него по кусочку той стены, за которой он столько лет прятал всё живое. Он прошептал — одними губами, не осознавая: – Я был рядом, Эндрю. Просто… не знал, как быть. В комнате стояла тишина. Только дыхание. Рваное. Неравное. Настоящее. А письмо лежало у него на коленях — как напоминание. О том, что любовь не всегда выглядит красиво. Но именно она удерживает нас, когда всё остальное рушится. Нил сидел на полу, склонившись над письмом, всё ещё с трясущимися пальцами. Он перечитывал некоторые строчки снова и снова — как будто не верил, что Эндрю когда-то мог так открыть себя. Так сломаться. Так просить, почти молить, оставаясь тем, кто всегда держал всё внутри. Он не заметил, как прошли минуты. Не услышал, как чай в кружке остыл. Мир вокруг будто исчез, оставив его один на один с чернилами, болью и голосом Эндрю, звучащим в голове как крик сквозь время. Когда он всё же поднял взгляд, глаза были покрасневшими. Не от слёз — он не дал себе расплакаться. Не позволил. Как и всегда. Но внутри всё сжималось, будто сердце сжали в кулак и не отпускали. Второе письмо лежало рядом. Завёрнутое аккуратнее, будто в нём — что-то важное. Не менее личное. Не менее страшное. Рука потянулась к нему... но в последний момент Нил остановился. Он смотрел на письмо долго, с выражением, будто перед ним не лист бумаги, а порог, за которым — нечто, к чему он не готов. Может, боялся, что не выдержит. А может — просто считал, что не имеет права. Что это не для него. Не сейчас. Он аккуратно сложил первое письмо, как будто это была святыня. Осторожно положил его туда, где и нашёл. Второе — наоборот, он прижал к груди, будто пытался удержать в себе и боль, и надежду. А потом спрятал. Тихо. Без слов. Он обязательно прочитает его. Но позже. Когда станет сильнее. Или, наоборот, когда признает, что быть слабым — не преступление. А сейчас — он просто встал. Медленно. Будто старик. Подошёл к кровати, сел, и долго смотрел в окно, пытаясь собрать себя заново. Частями. Осторожно. Письма не изменили прошлого. Но они чуть-чуть изменили Нила. И, возможно, этого было достаточно. А тем временем — в будущем. В гостиной царила тишина, такая редкая для этого дома. Ади уговорила Данте пойти поиграть с ней в её комнате, пока друг Данте не пришёл, а Эндрю и Нил остались вдвоём. Они сидели на диване почти вплотную. Нил устроился сбоку, удобно устроившись плечом у груди Эндрю, будто так было всегда. Будто это их обычный вечер, в их общем доме, в общем будущем. Но для Эндрю всё ещё было невообразимо странно — как будто он проснулся в чужой жизни, слишком счастливой, чтобы быть реальной. Он машинально гладил волосы Нила, при этом глядя в одну точку, погружённый в собственные мысли. Как он оказался здесь? Почему именно здесь и сейчас? Что это — случайность, чья-то игра или шанс? И если это шанс… то на что? Но больше всего его терзал один вопрос — что происходит с Нилом в их настоящем. Там, где всё ещё больно, хрупко и неустойчиво. Где Нил не улыбается так свободно, как здесь. Где он ещё не разрешил себе быть любимым. – Эндрю? – тихо, почти шёпотом, произнёс Нил, уловив напряжение в его дыхании. – Ты в порядке? Эндрю моргнул, вынырнув из мыслей. Посмотрел на него — и на мгновение не увидел взрослого, спокойного Нила. Увидел того, кого оставил в их времени: уставшего, закрытого, тонущего в собственной тишине. Он провёл пальцами по его щеке, как будто проверяя, действительно ли он здесь. – Нил, – сказал он, чуть хрипло. – Почему ты бросил экси? Нил удивился, но не отстранился. Только чуть нахмурился, заглядывая в глаза Эндрю, будто ища в них скрытый смысл. Нил слегка улыбнулся, но взгляд у него был серьёзный. Он на секунду отвёл глаза, будто собираясь с духом, а потом снова посмотрел на Эндрю — прямо, без защиты, без привычной колючести. – Я бросил экси, потому что понял: тебя я люблю больше. Он говорил просто, спокойно, но от этого слова только сильнее ударили в грудь. – Вместо сборной… вместо всего этого адреналина и побед — я выбрал тебя. И, Эндрю, если бы пришлось сделать выбор снова… я бы всё равно выбрал тебя. Каждый раз. В любом времени. В любом варианте жизни. Он сжал его руку. – Потому что ты — не часть моей жизни. Ты и есть она. Я не хочу быть кем-то большим, если в этом "большем" тебя нет рядом. Эндрю замер. Он привык к тишине, к осторожным прикосновениям, к полунамёкам, которыми они привыкли выражать чувства. Но эти слова… они были громче любого крика. Чище, чем любой поступок. – Ты с ума сошёл, – прошептал он, хрипло, сдавленно, но в его голосе не было упрёка. Только бесконечное, почти болезненное восхищение. – Бросить всё ради меня… Нил пожал плечами. – Я не бросил. Я нашёл то, что важнее. И в этот момент Эндрю не хотел никуда возвращаться. Он хотел остаться здесь, в этой секунде, где Нил держит его за руку и говорит: «Я выбрал тебя». Но он знал — чтобы заслужить это будущее, ему нужно вернуться. Пройти сквозь всё. Дойти до точки, где они снова будут вдвоём. Не почти, а полностью. И теперь он знал точно — ради чего стоит идти. Нил не сказал ни слова. Его взгляд скользнул по лицу Эндрю — по напряжённой линии челюсти, по слегка нахмуренным бровям, по губам, в которых было столько невыраженного. Он потянулся вперёд медленно, как будто давал шанс отстраниться… но не собирался останавливаться. И в следующую секунду его губы коснулись губ Эндрю. Тепло, мягко, настойчиво. Это был не вопрос и не просьба. Это было «я здесь» — тихое, выстраданное, искреннее. Поцелуй был осторожным, но не неуверенным. Как будто Нил знал, насколько хрупок сейчас Эндрю, и при этом — насколько сильно он его хочет. Губы чуть дрожали от сдержанных эмоций, но с каждым мгновением касание становилось глубже, чувственнее. Эндрю замер. Первые доли секунды внутри было только напряжение — почти паника от неожиданности, от близости, от того, что его снова заставляют чувствовать. Но… это был Нил. Его Нил. Тот, кто не ломал, а собирал по кусочкам. Он ответил. Неуверенно сначала, словно боялся сделать что-то не так. Но когда почувствовал, как пальцы Нила мягко коснулись его шеи, а большой палец прошёлся по скуле, сердце будто дёрнулось — и всё остальное стало неважным. Поцелуй стал глубже. В нём не было спешки. В нём было слишком много накопленного — боли, нежности, желания, страха потерять. Это был тот редкий момент, когда мир перестал шуметь. Остались только они. Нил слегка отстранился, оставив лоб прижатым к лбу Эндрю. Их дыхание смешивалось, горячее, тяжёлое, но какое-то… нужное. Насыщенное тишиной, в которой не было стыда. Эндрю закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Нила всё ещё лежат на его лице. — Убедился? Или мне напомнить ещё раз? — голос Нила был тихим, но твёрдым, почти шепотом, но за каждым словом стояла сталь. — Я люблю тебя, Эндрю. Любил, люблю и буду любить — что бы ни случилось. Никогда не забывай этого. И даже не смей сомневаться. Он смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда, без капли страха или колебания. — Если один из нас когда-нибудь начнёт тонуть — второй протянет руку. Без лишних слов. Без вопросов. Просто потому что так было всегда. Ты вытащил меня тогда, когда я был на грани. Когда я держался только на тебе, на мысли о тебе. И даже когда тебе самому было тяжело — ты остался. Ты не ушёл. И ты не позволил мне уйти. Он сделал короткую паузу, чтобы справиться с дрожью в голосе. Его пальцы чуть сильнее сжали руку Эндрю. — Я не могу передать всего словами… Но я благодарен. За всё. Спасибо, что остался. Спасибо, что не дал мне убежать. Он говорил искренне, с той открытостью, которая раньше давалась ему с боем. Словно в этом моменте он наконец-то позволил себе быть настоящим. Любящим. Уязвимым. Эндрю сидел, ошарашенный. Он не ожидал, что Нил будет настолько честным. Настолько… настоящим. В его голубых глазах отражалось всё — боль, через которую они прошли, победы, за которые пришлось драться зубами, и то тихое, но неоспоримое чувство: они вместе. Здесь. Сейчас. В будущем, где они — семья. Улыбка Нила была спокойной. Не сияющей. Не восторженной. Но от неё у Эндрю закололо под рёбрами. До боли. До дрожи. До бешеного, рвущегося из груди сердцебиения. И в этой боли была радость. Он хотел раствориться в объятиях Нила, зарыться в его тепло и остаться там навсегда. Но одновременно — хотел вернуться. Туда, где всё ещё ломко и зыбко. Туда, где Нил нуждается в нём. По-настоящему. — Нил… ты невыносим, — хрипло прошептал Эндрю, отворачиваясь на секунду, чтобы совладать с эмоциями. — Ненавижу тебя. На все возможные проценты. Он не сопротивлялся, когда Нил наклонился и заключил его в объятия. Напротив — он позволил себе расслабиться. Впустить. Принять. Почувствовать. Нил держал его крепко, но мягко. Без давления. Без требований. Просто — я здесь, и этого достаточно. Эндрю закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе поверить — может, всё это не просто сон. Может, у них действительно есть шанс.