Теория и практика катастроф

I Чёрная дыра внутри другой чёрной дыры — так устроена Вселенная. Хочу коллапсировать внутри тебя, Шин. II «Каждый раз, когда ты пишешь о Манджиро, у меня болит голова». III Итак, Шиничиро, что же важнее: Майки, здоровый и счастливый, или то, что он сидит у тебя на коленях и смотрит, как кошка из «Кладбища домашних животных», — будто ему выжгли мозг радиовышкой где-то там, глубоко за чертой? IV Изана мнёт очередное письмо от Сано и, как смял, царапает запястья. Ноющая, тупая или резкая — что на сей раз? Какучо обеспокоенно глядит на него, но смочить ладонь в ледяной воде и приложить ко лбу — не решается. V Если пустить мне кровь, она будет чёрная? Чёрный импульс растекается по венам или чёрной становится лишь искра, когда кремень высекает огонь? Я готов отразить кого угодно в осколке квантовой бифуркации, застрявшем в моём животе, — но приятнее всего изображать тебя, становиться тобой, быть тобой, Шин. VI Если есть я, тебя нет. Если есть ты, нет меня. Раз в сотню лет, когда восходят оба солнца и роняют на землю все прочие звёзды, и сами падают, и топят весь мир во тьме, — я сижу у тебя на бёдрах и не могу насмотреться. Тьма льётся из глаз в глаза — сообщающиеся сосуды. Тьма замирает на небе: не первородная древняя, а та, бесплодная будущая, что готова вырезать из утробы одного с тобою из нас. VI Изана присаживается на корточки и опускает голову. Из носа его хлещет кровь: падает вниз и мешается с грязью. Какучо опускается рядом. Король хватается за виски. — Грёбаный Манджиро, — шипя между зубов, почти фальцетом произносит он. Ну как же в этой ситуации можно винить Манджиро, думает Какучо. Изана бежит впереди его мыслей: — Ты не представляешь, что Шиничиро, с-сука, мне пишет. VII Я видел сон, где ты, Шин, стоишь с мясницким ножом и пытаешься лично меня абортировать. Вот бы не было страданий, говоришь, ни твоих, ни наших, — а потом мясницкий нож сменяется гаечным ключом и тебя бьют по голове, разбрызгивая мозги. Но то был не мой сон, а некоторого Изаны. Кто это? Расскажи мне, Шин, пока критическая масса тьмы не повалила нас с тобою на кровать. О Боже, каким же голодным считает меня Изана, но ты, старший братец, голоден вдвойне. VIII Изана шагает в Ад, а за ним бежит дорожка из красных — карминовых — капель. Какучо, как верный пёс, выследит его везде, только немногим известно, что по крови. Он любит её запах, он любит её вкус. Он настигает Изану у края бездны и хватает за руку, когда тот уже балансирует на краю. Изана оборачивается. «Я тебе ничего не скажу». Какучо смотрит в глаза. Рыцарю (не) положено. «Молчи, сколько хочешь, я буду с тобой». Ветер на краю бездны ревёт, маскируя тризну под марш. Кто они, крохотные, против вспоротого чрева времени, вынутой внутренности событий и жалкой кучки людей, верящих, что способны кому-то помочь? IX Итак, Шиничиро, Изана запустил руки тебе в глаза — ты позволил. Зачерпнул пригоршню мрака, узнал самый главный секрет и вопрошает о справедливости: почему не вернёшься за мной? Какова цена? Чем ты в действительности заплатил, кроме агонии совести? XII «…и как мне — если что — достать тебя из-за черты?» X У Изаны смешные глаза, Шин, а ты и не говорил, и кожа странного, чуть синеватого оттенка. Он альбинос? Напоминает вырезанный эмбрион, обретший голос и разум. Ломать жизни — искусство, и этот Изана — достойный твой ученик. Жаль только, есть практика, но нет таланта. Цыкнув (не сдержался, хотя ты учил уважать!), я выхожу на бой. Смахнёмся? Пара ударов, несколько слов, и я напомню Изане твои уроки. Странно непобедимому Сано Манджиро будет избивать пустое место, но ты наполнил его любовью (так же, как я наполнил тебя?..), и я собираюсь повторить, даже не прибегая к чёрному импульсу. В осколке, застрявшем во мне, он, конечно, не отражается. Но вот глаза паренька за его спиной вмещают и инь Изаны, и ян. XI Верёвка огибает шею раньше, чем Какучо предполагал. «Если кто-то умирает, похорони», повторял всю жизнь Изана — и стал повторять ещё чаще после знакомства с Шином, но задолго до его смерти. В чём же здесь было дело? Какучо приготовился: остаётся сделать со стула лишь шаг вперёд, и мир треснет на «до» и «после», и снова будут родные объятия, и снова будут слуга и король. Но… почему-то он твёрдо уверен, что сейчас в дверь постучится Такемичи, а если и не постучится, то только потому, что Какучо и вешаться не решил. Он развязывает верёвку и слезает со стула, повторяя под нос: «И, Боже, спаси нас от тех, кто пытается нас спасти» — хотя ну совсем в христианского Бога не верит.