Теория и практика катастроф

1. Для нас никогда не наступит время. Я вхожу в крутой поворот на скорости сто километров в час, а думаю о Шиничиро. На трассе всегда так. Руки и ноги делают больше, чем голова. Не поднимаешься до уровня фантазий, но падаешь до уровня подготовки. А мышцы у меня мощные. Вообще. Как бы ни ехал байк, ему не догнать ни звук, ни свет, ни прошить иглой ни пространство, ни время. Я выбираюсь из зоны сейсмической активности и нажимаю на газ. Каждый раз, когда байк ревёт, я надеюсь, что в этот раз выйдет, в этот раз получится, скачок на сотни световых лет, гравитация, прибившая груду костей и металла к земле, давай же, Сано Манджиро, давай. Для нас никогда не наступит время. 2. — Билеты в Давос... — В Давос?! Да там же лучшие в мире горнолыжные курорты, — Тайджу аж подскакивает, под хваткой его пальцев скрипит диван, а я улыбаюсь и, да, хвастаюсь перед ним. — Честно, мне прямо очень зашли. У Такемичи округляются глаза. Он не в теме всех этих богатых штучек. Чифую не может ни почувствовать удивление, ни изобразить, потому что живёт совсем в другом мире. — Лучше бы брали Церматт, — цыкает Кисаки. — Я ещё и Цюрих Шину хотел показать. — А сам-то видел? В Швейцарии крутая школа эндуро и отличные реабилитационные центры, но этой снобской морде мне не больно-то хочется объяснять. 3. Предложить Шину поехать в Швейцарию — всё равно, что рану старую вскрыть, — и я понимаю, как никто, для меня оно то же самое. Но я нарочно её разрезал. Мне нравится: Шин, смотри, вот же кровь моя, истекай. Давай вместе, Шин. — Хочу перекрыть впечатления. — И мне помочь? — уголок губ дёргается, но Шин всегда держит маску, а я лично с возрастом разлюбил. Обожаю его губы, тем не менее. — Ты просто засиделся уже, — бью его в спину, как дедушка делал, — чтоб выпрямился. Шин смеётся, укатывает в захват и щекочет, пока у меня ноги не подкосятся. Как слабое место было, так и осталось, но я знаю, чем выдать ему ответ. Теперь он сделает всё, что угодно, чтоб забыть о поездке в Швейцарию, но я больше не маленький Майки, чтоб он мог меня победить, и когда я седлаю ему бёдра, то достаю билеты из кармана и беззастенчиво бью ими по лицу. Приятно видеть, как иногда маска трескается. 4. В какой момент ты, Сано Шиничиро, забыл, зачем ты здесь? 5. — Считай, что мой тебе подарок перед свадьбой, — я наклоняюсь на байке, чтоб зацепить его рукой. Он инстинктивно ведёт в сторону, потому что я делаю плохие вещи, но он ведь знает заранее каждый мой грех. У меня фетиш на тех, кто прыгает во времени. Нет, правда. Стоит только кончиками пальцев коснуться грани между жизнью и смертью — на лице Шиничиро проступают бесконечная тяжесть и самая чёрная тьма. Я готов дразниться сколько угодно, и даже лить кровь, ломать кости, лишь бы ночи длиннее моей для Шиничиро было в году. Потому что реальность без чёрного импульса — безудержно хороша, за исключением факта, что наживую из Сано Манджиро вынули что-то важное, а потом налили сублимат. Сложно... сложно описать. После тьмы пришёл голод, а голод оказалось ничем не утолить. 6. Можно сказать, я стал похож на Изану, но уж кто-то оказался демон-перевёртыш, так это он. Он тоже был собранным, и мне тоже нравилось, но он всегда, казалось, настороже, как человек, ходящий по обрыву. Шин ему как будто что-то говорил. В счастливой концовке, рождённой нашим с Такемичи совместным усилием, бдительный Изана ощущал все сколы и несоответствия. Он всегда держал руку вытянутой и отстранял меня за километры, океаны и моря. Рядом с ним вечно вился Какучо: брат и слуга, любовник, телохранитель, подчинённый, актёр всех ролей, что давали ему принизиться безвозмездно. Интересный персонаж. Помнится, во вселенной, которую мы дружно давно позабыли, он изъявил истое желание драться. Интересный персонаж. Я долго искал момента, чтобы поболтать с Изаной тет-а-тет. Мы отпустили по магазинам наших цепных псов: Дракена и Какучо, — а сами уселись в кафе. Ради спокойствия Изаны я дал ему сам выбрать место, но он бдительность не потерял. Подложил только руки под голову и, не мигая, глядя в глаза, спросил: — Тебе, наверно, стало интересно не что я Шиничиро писал, а что он мне? 7. Помню, Тайджу болтал, что их благотворительные фонды — прикрытие для разведки... прикольная гипотеза, но я как-то не заморачивался. Дракен говорит: на всех, на ком надо, жучки. 8. «М... ну, как бы тебе сказать, Изана. В альтернативной реальности я нехилую такую кашу заварил! А теперь брат помогает мне вот этого не сделать. Откуда я знаю? Сложно сказать. Просто, блин, верю во сны. Умничка он, Сано Манджиро». Майки, Майки, мой Майки. Говори мне почаще. Ещё. 9. Не то чтобы в письмах значилось что-то такое, напрямую прям утверждалось, но... похоть — дыра, тянущая в животе, мураши под кожей, когда, вроде, сладенько кончил, но на душе всё равно как-то мерзко. Не знаю, как описать: я дрочу на неуловимый образ, который всегда ускользает из пальцев, потому что Шиничиро никому никогда не хватает, даже тем, кому Шиничиро принёс кровь, кровь и кровь на алтарь; он дрочит на... мешок с костями. Изана говорил: я мешок с костями, живу в колодце и света не вижу, и свет ко мне приходит лишь тогда, когда кто-то откроет щёлочку и солнышко впустит. Теперь, прожив жизнь дважды, так говорю я. 10. Ладненько, Шин. Сыграем ещё раз, а то ты все правила, братик, забыл. Я — смертное тело, которое треснет в любой момент, помнишь, как тогда, гран-при в Мисано, Италия? 11. Мы гуляем по зимнему лесу в Цюрихе, сумерки не похожи на привычную влажную дымку — это тонкое, но плотное полотно из призрачных тел, сшитых без шва. На горизонте розовеет, но не закат, а отсветы города. Как бы не заблудиться. Мороз убивает все запахи, но мне пахнет мокрой древесной корой. Хочется коснуться её руками и присвистнуть под нос себе, но. Мы натыкаемся на пепелище на снегу и стоим в тишине, пока на землю с концами не падает мрак. Отличное место для первого поцелуя. Особенно между братьями. Шин тупит взгляд и что-то скребёт ногой. Оставаться не хочется. Уходить... 12. Спасибо, Такемичи, что всё починил. Дело не в чёрном импульсе — я просто сломаю всё снова. Шиничиро прижимается к стволу дерева, а я подаюсь вперёд. Касаюсь губ. Лёгким движением стаскиваю помолвочное кольцо с ледяного и влажного пальца. Роняю куда-то в снег. Касаюсь губ ещё раз. Сильнее. Сильнее. Сильней. Заблудиться здесь, как в перепутьях времени. Заблудиться, раствориться, пропустить тьму под кожу, высосать ночь из ночи, растоптать до крови зиму под ногами и промёрзнуть до самых костей, звенеть и стукаться ими, пока нам не ответит лес. Я не знаю, как нам отсюда выйти. Я не уверен, что выйду отсюда. (Шиничиро, кстати, зубами, придурок, стукается при поцелуе. Куда ему жениться, портачу? Один только я и смогу доучить. Я же Майки, его Майки). 13. Когда я лежал после Мисано в швейцарской больнице, я был уже вполне ничего, только вот вы сомневались, открою ли глаза ещё когда-то. Спасибо, конечно, швейцарцам, подлатали. Ты тогда, Шиничиро, чуть с катушек не съехал, приходил, лицо моё гладил, шептал неужели снова неужели снова неужели снова, да так громко, что мне тебе в ухо крикнуть хотелось — в ответ, но я же не мог. И целовал. Безостановочно, как заведённый. У тебя аж щёки ввалились и глаза запали. Смешной. Смешной ты, сука, как смерть. В скулы, в лоб, веки, в... я думал, ты снова ради меня убьёшь, хотя я ещё жив, — просто так. У тебя же психология серийного маньяка, одержимого сталкера, я видел, как ты за девчонками носишься и в какой глубокий зад пытаешься всё своё вот это вот засунуть. Ладно девчонки, но брат... Какой же ты придурок, Шиничиро. Не знаю. Спиздил мой сто двадцать первый поцелуй тогда, в больнице, и даже мне об этом не сказал. А пока ты его крал — я одним глазом, как бы, на тебя поглядывал, а другим — смотрел кино. Ну, знаешь, про прошлое, будущее, про все эти ветки вселенных ебаные, про тебя без меня, меня без тебя, и нас друг без друга, и...