Мать Бормочет

У Линетт выдался не самый удачный день. Вещи на её кровати были разбросаны, и у неё не было времени их разложить. Блинчики получились не той консистенции. Которые, как она думала, ей было нужно, её задачи на день внезапно поменялись местами, и теперь весь её план рухнул. Погода решила измениться ни с того ни с сего, и теперь стало слишком холодно. И всё вокруг кажется неправильным. Но так и должно быть. Кажется, все остальные дети нормально относятся к переменам. Может быть, они их даже не замечают; Линетт приходится исходить из того, что они их не замечают. Они не реагируют на боль, которая возникает, когда слишком много людей слишком много говорят, или на раздражение, которое возникает из-за зудящей одежды, или на тихий гул видений, когда кто-то их использует, или на панику, которая возникает, когда в её расписание внезапно что-то добавляется и сбивает даже "не официальный" план, который она составила, или на жжение в ушах от звука хлопающих ладоней. Линетт ненормальная. Она привыкла к этому факту и смирилась с ним. И всё же ей не становится легче, когда люди смотрят на неё как-то странно из-за того, что она говорит, или, возможно, из-за того, как она это говорит. Ей не становится легче, когда её кошачьи уши улавливают едкие шёпоты, которые преследуют её. Ей не становится легче, когда ход разговора идёт не так, как должен, когда ход разговора нарушен. Это не меняет ничего, ведь она не может быть нормальной. Линетт жалеет, что родилась нездоровой. Может быть, все было бы лучше, чем. По-другому. Может быть, Лини не пришлось бы держаться к ней так близко из-за беспокойства. Конечно, она могла бы прекрасно справиться сама, но когда он рядом, это намного лучше, и он это знает. Поэтому он стоит рядом с ней. Он говорит, когда она не может. Он делает то, что она не может заставить себя делать, когда слишком громко говорить, двигаться или смотреть на людей. Он понимает. И он остается. Но Лини сегодня ушел на очередное задание. Всё не так, и трудно усидеть на месте. Это сложно, когда хочется прижать уши и взмахнуть хвостом, когда есть это желание, этот зуд, эта боль в ногах, которая требует от неё двигаться. Как будто внутри неё что-то живое, что толкается изнутри и говорит, что остановится, только если она станцует так, как оно хочет. Линетт не может сделать этого в этой крошечной импровизированной классной комнате, пока отец проводит урок. Отец ждёт, что дети будут вести себя тихо, слушать и проявлять уважение. Поэтому Линетт может только ёрзать, теребить руки, сгибать ноги и пытаться не обращать внимания на боль, которая возникает из-за того, что она не двигается. Ей хочется топать ногами, прыгать и размахивать руками. Вместо этого она ковыряет грязь под ногтями, пока грязи не остаётся, но она всё равно продолжает ковырять. Ей хочется плакать, кричать и вопить. Вместо этого она тянет себя за пальцы и выгибает их назад, сосредотачиваясь на растяжке. Ей хочется двигаться. Вместо этого она щелкает костяшками пальцев, снова, и снова, и снова, пока они больше не перестают хрустеть, когда она продолжает движения. Линетт внезапно встаёт, её стул с громким скрипом отодвигается от пола, отчего её плечи напрягаются, а зубы сжимаются. – Слишком громко. Слишком громко, слишком резко, слишком неправильно. Это больно. Это так больно. Прищуренные глаза отца встречаются с её взглядом поверх голов других детей, детей, которые нормальные, могут сидеть спокойно, могут слушать, могут смотреть ей в глаза и могут быть хорошими учениками. Она убегает. В этом движении есть что-то радостное. В том, как она выбегает из комнаты, хлопает дверью и просто бежит. В звуке и ощущении от того, как её ноги с грохотом стучат по полу, снова и снова, в бесконечном ритме. В вибрациях, которые пробегают по её ногам и почти приносят облегчение. В том, как растягиваются её лёгкие и почти удовлетворяют потребность закричать. Она останавливается на крыше отеля, в котором они остановились, и, тяжело дыша, прислоняется к краю крыши. Это раздражает то, как сильно ей нужно двигаться. Это так раздражает. Раздражение, которое жалит ядом в груди и горле. Оно сжимается вокруг неё, проникает внутрь и повсюду и ей хочется выцарапать его, впиться когтями в кожу, чтобы она порвалась и истекла кровью, и избавиться от этого. Линетт сдерживает крик, проводя ногтями по рукам и раскачиваясь взад-вперёд, прижав колени к груди. Она не знает, почему чувствует себя так. Она не знает, почему не может быть нормальной. Раскачивание помогает. Оно помогает. Оно должно помочь. Но не помогает. С её губ срывается ещё один крик отчаяния, и она в ужасе рвёт на себе волосы. Ей просто нужно успокоиться. Это чувство её успокоит. Её обнимают чьи-то руки, уводя от края крыши в тёплые объятия высокой фигуры. Линетт сначала не узнаёт и пытается вырваться из его рук. В её глазах стоят слёзы, застилая обзор, и она не в безопасности. С ней не всё в порядке. Ей нужно двигаться, топать, хлопать, кричать. Вместо этого её тянут на пол и усаживают к кому-то на колени. Линетт ёрзает. Они просто закрывают ей уши руками. Холодными руками. Линетт почти всхлипывает от облегчения, когда шум стихает. Постоянное жужжание, гудение, ритмы и уклад повседневной жизни, мира. Исчезли. Линетт снова раскачивается взад-вперёд, и они двигаются вместе с ней, позволяя ей двигаться так, как ей хочется. Их руки остаются на её голове. Она впивается ногтями в собственные запястья, пытаясь раскачиваться быстрее и унять внутреннюю потребность. Руки исчезают, и она снова чуть не плачет от нахлынувших на неё звуков и от того, что успокаивающий холод исчез, но затем они возвращаются и протягивают ей ручку. Затем руки снова мягко закрывают ей уши, и Линетт снова может дышать. Она закрывает глаза, раскачивается взад-вперёд и щёлкает ручкой, которую держит в руке. Звук приглушённый, но на нём можно сосредоточиться. Щелчок. Щелчок. Она вертит ручку туда-сюда. Открывает кончик. Закрывает кончик. Щелчок. Щелчок. Постепенно потребность в этом исчезает, и она расслабляется в объятиях человека, который стоит позади неё. Её окутывает тепло, и Линетт, смахнув последние слёзы, поднимает взгляд на лицо человека, который её обнимает. – Отец? Осознание этого заставляет её вздрогнуть, и она вскакивает, уронив при этом ручку. Её отец остаётся сидеть на том же месте, скрестив ноги. Она просто поднимает ручку и протягивает её Линетт. – Вот. Кажется, это твое. — Я... я прошу прощения за то, что ушла, отец. Её отец лишь вздыхает и кладёт ручку обратно во внутренний карман пиджака. – Ничего страшного. Если у тебя были проблемы, ты могла просто сказать мне. Вполне логично, что нужно выделять дни для отдыха, будь то по физическим или психологическим причинам. Линетт сжимает руки, спрятанные в карманах шорт, которые обычно ей подходят, но сейчас кажутся слишком тесными и сковывающими и неправильными. – Я… в порядке. Арлекин снова кивает. – Хорошо. Чем я могу тебе помочь, Линетт? – Ты уже… – И всё же ты, должно быть, устала. Такое напряжение сказывается и на теле, и на разуме… Арлекин подходит, встаёт и протягивает Линетт руку. – Пойдём. Давай я провожу тебя в твою комнату. На улице тихо. Линетт идёт, ссутулившись и прижав уши. Ей хочется прикрыть их, но это было бы неправильно. Это выглядело бы ужасно. Это было бы не нормально. Мимо пробегают двое детей, визжа от радости. Один из них уворачивается от рук другого и чуть не врезается в Арлекина. Линетт закрывает уши руками. Её отец отходит в сторону, пропуская их, и смотрит, как они сворачивают за угол. Затем она снова смотрит на Линетт. Она не комментирует то, что та закрывает уши, а просто нежно кладет руку ей на спину и снова ведет ее вперед. Когда они возвращаются в ее комнату и становится тихо, после того как закрывается дверь. Кровать напротив аккуратно застелена и пуста, Лини ушел. Ее собственная кровать кажется чужой. Она замирает, беспомощно стоя в дверях и смотря, зажав уши и чувствуя, как щиплет глаза. Арлекино замечает это, и она отпускает Линетт, пока она идёт через комнату к своей кровати. Она берёт подушку и на мгновение замирает, когда Линетт, вопреки своим желаниям, всхлипывает. Затем она возвращается к Линетт и протягивает ей подушку. Она ждёт, пока Линетт смотрит на подушку, смахивая слёзы. Она ждёт, пока Линетт медленно отнимает руки от ушей. Она ждёт, пока Линетт наконец возьмёт подушку и прижмёт её к груди. – Может, соберём его обратно? Линетт глубоко вздыхает и кивает. Отец проходит мимо неё, пока они возвращаются к кровати и кропотливо разбирают её, чтобы собрать так, как она должна быть собрана. Отец делает это не так, как она хотела бы, а просто отдаёт вещи Линетт, чтобы та положила их туда, куда хочет. Сборка не занимает много времени. Тем не менее ей стало немного лучше. Она стоит, упираясь коленями в край кровати, и смотрит на багровые следы на своих запястьях. – ...Спасибо. С губ отца срывается хмыканье, когда женщина отходит. В комнате начинается суета, а затем она возвращается и протягивает Линетт толстовку с капюшоном. Красную, которую она узнает как вещь Лини. Линетт без возражений надевает ее, зарывается носом в край капюшона и глубоко вдыхает. Затем отец протягивает ей спортивные штаны и отворачивается, пока она их надевает. – Немного великоват, но он мягкий и удобный. Линетт практически срывает с себя привычную одежду под толстовкой с капюшоном и швыряет её в другой конец комнаты, а затем откидывается на кровать. — Так лучше? Кровать прогибается под её весом, и Линетт придвигается ближе. Отец напрягается, но не отстраняется. Вместо этого медленно обнимает девочку, давая ей достаточно времени, чтобы отодвинуться, если понадобится. Вместо этого Линетт придвигается к ней. – М-м… Она устала. Её отец садится рядом с ней. Через несколько часов Линетт просыпается в своей постели, на тумбочке лежит записка, а на комоде аккуратно сложена её одежда.   «На сегодня твои задачи выполнены. Если проснёшься поздно, в холодильнике тебя будет ждать ужин. Я связалась с Лини, и завтра он будет дома. В следующий раз поговори со мной. Мы сможем что-нибудь придумать.»   Записка отправляется в ящик прикроватной тумбочки, где хранятся безделушки, которые она коллекционирует. Затем она встаёт и поднимает руки над головой, слегка потягиваясь. Удовлетворившись ощущением покалывания в руках, она подходит к комоду и проводит рукой по лежащему сверху наряду. Она морщит нос и убирает его в ящик, а затем выходит из комнаты в толстовке с капюшоном и спортивных штанах, чтобы посмотреть, что отец приготовил для них сегодня. У Линетт уже не такой тяжёлый день, как раньше.