Мать Бормочет

Впервые Фрименет понял, как Отец относится к детям, вскоре после того, как она возглавила Дом Очага. Они успели выполнить всего несколько заданий, прежде чем Арлекино собрала их всех вместе с суровым выражением лица. Некоторые из новичков, похоже, не понимали возможной угрозы этого собрания, но те, кто был здесь дольше, переглядывались между собой. Они ещё не были под властью нового Валета, как при старом. Они ещё не успели понять, как их Отец относится к наказаниям. – Им пора учиться Когда сироты замолкают при её появлении. Они знают, что нужно вести себя тихо, как хотела бы их мать. Даже младшие, которые не знали мать, понимают, что нужно уважительно слушать отца, а именно этого она и хотела. – Спасибо, что быстро собрались. По опыту Фремине, более быстрые наказания никогда не причиняют меньше боли. – До меня дошли сведения, что количество травм, полученных во время миссий, неуклонно растёт. Я не этого от вас жду. Чем серьёзнее ваши травмы, тем хуже отчёты о миссиях и тем ниже вероятность успешного выполнения миссии. Не говоря уже о том, сколько ресурсов уходит на ваше лечение после возвращения. Они всё испортили. Их отец молча пересекает комнату, разворачивается на каблуках и возвращается на своё место, после чего тяжело вздыхает. – С моей стороны было ошибкой не ожидать такого. С этого момента я устанавливаю новое правило. Вы все должны ценить себя больше, чем миссию. Мне всё равно, вернётесь ли вы, не выполнив поставленную задачу, главное, чтобы вы вообще вернулись. Я ясно выразилась? Тишина. Затем отец повторяет почти рычащим голосом: Я ясно выразилась? – Да, отец! Все дети хором отвечают. Стоя во главе комнаты и глядя на море детей всех возрастов, Арлекин кивает: Хорошо. А теперь возвращайтесь к своим делам. Ужин в 18:00, не опаздывайте. Она поворачивается и делает несколько шагов к двери, заложив руки за спину. Затем она останавливается и слегка оборачивается, чтобы посмотреть на них. Её губы поджаты, глаза прищурены. – ...Приятного времяпрепровождения. Потом она уходит. Фремине не присоединяется к другим детям, которые собираются вместе, чтобы обсудить новое правило. Как и все правила, оно довольно простое. Правила нужно соблюдать, даже если они… в некотором смысле странные. Цени себя больше, чем миссию. Он хватает свой шлем и уходит. Цени себя больше, чем миссию. Но его мысли спутаны и неуверенны даже под покровом воды. Ценить себя больше — это... немыслимо. Мать всегда говорила, что в первую очередь он должен сосредоточиться на миссии. Миссия — это то, что даёт им навыки, необходимые для того, чтобы стать сильнее, то, что делает их избранными в её глазах. Без миссий... они рискуют погибнуть или, что ещё хуже, стать Доктором. Фремине настолько бесполезен, что его давно следовало бы туда отправить. Он удивляется, почему его до сих пор там нет. Он удивляется, когда же его отец поймёт, что так и должно быть. – Цени себя больше, чем миссию... Фремине постарается. Но он всегда всё портит. Наступает время ужина, и Фремине уже готов ждать вместе с другими сиротами, пока они накрывают стол. Сейчас не его очередь помогать, но было бы неловко и странно стоять без дела, поэтому он всё равно помогает. Ужин готов быстро, и они без возражений едят то, что приготовил для них отец, сидя все вместе, пока все не закончат. Во время ужина завязываются разговоры (хотя совместный ужин — это уже что-то новое), и отец слушает их. В этом нет осуждения или ощущения, что она пытается выудить что-то… ей было просто любопытно. Она никогда не высказывает свои мысли. Она просто… оставляет их в покое. Фремине тоже прислушивается. Той ночью, в тишине и темноте, он прокручивал в голове все свои промахи за день. Снова и снова. Он думал. Неужели он виноват в том, что его отец решил провести такое собрание? Может, он где-то напортачил? Правильно ли он накрыл на стол или сделал что-то не так, а никто ничего не сказал? А вдруг он ел что-то не то? Может, он слишком громко жевал? Что он сделал не так сегодня? Всё. Всё, что ты делаешь, неправильно. Завтра он будет лучше себя чувствовать. Завтра наступит новый день. Если, конечно, он вообще сможет уснуть. И в конце концов он засыпает, несмотря на мысли, которые не дают ему покоя. Его сны вторят его мыслям, повторяя то, что он сделал неправильно, и то, что он может сделать неправильно в будущем. Он так рад проснуться, даже если его бросает в холодный пот. У Фремине дела обстоят не лучше. Он облажается на тренировке. Это должно быть простое движение, но он просто не может его выполнить. Каждый раз, когда он пытается сделать выпад, его клинок соскальзывает, или он спотыкается и падает, или он — просто облажается. Фремин снова начинает. Облажается. Начинает. Терпит неудачу. Начинает. Терпит неудачу. Снова. Снова. Снова. В последний раз Фремине сильно упал, подвернув лодыжку и поцарапав локоть, что было довольно впечатляющим достижением, учитывая, насколько простым должен быть этот приём. Он лежит на спине и смотрит в голубое небо, по которому плывут облака. Он ничего не может сделать как следует. Он бесполезен. Все должны его ненавидеть. Все хотят, чтобы он ушёл. Все должны считать его обузой. Мешающим фактором. Пустой тратой места. Он не должен занимать место, если ему нечего предложить — нечего дать. Уже не в первый раз Фремине жалеет, что он не машина. Машины лучше. Они так красиво устроены, с шестерёнками, винтами и внутренними механизмами, при виде которых любой сошёл бы с ума от зависти. Их внутренняя часть похожа на внешнюю, но всё же является их частью. Это не какие-то другие они, которые внушают им безумные мысли об их жизни. Если они повреждаются, их легко заменить. Отдаются приказы, и никакие чувства не мешают их выполнению. Они эффективны. Они прочные. А если сломаются, их можно просто. Починить. В отличие от него. Резко вдохнув и медленно выдохнув, он поднимается на ноги и пытается снова. У него болит лодыжка. Машины не чувствуют боли. У него устали руки. Машины не устают. У него горят руки от того, как крепко он сжимает свой палаш. У машин не бывает мозолей. Фремине хочет разорвать себя на части и заменить их шестерёнками и винтами. Он хочет заменить свои внутренности чем-то, что действительно будет похоже на него. Он хочет стать чем-то эффективным, где бесполезные эмоции не играют роли. Он хочет стать чем-то лучшим. Он хочет быть машиной. Фремине продолжает тренироваться. В ту ночь ему приходится заставлять себя есть, даже когда от одной мысли об этом его тошнит. Даже когда еда хочет вернуться обратно. Машины тоже нуждаются в топливе, рассуждает он. Ужин — это его топливо. Ему нужно есть. Ему нужно продолжать. Продолжать работать. Ему нужно продолжать, чтобы его не заменили. Завтра он справится лучше. Но он не справляется. Он всё ещё не может выполнить этот приём. Он всё ещё неудачник. Он пытается, и пытается, и пытается, и ничего не получается. Он просто не может этого сделать. Он слишком глуп, чтобы понять, как это сделать. Следующие несколько дней проходят так же. Просто продолжай пытаться. Заправь машину и продолжай пытаться. Машины нужно программировать, чтобы они выполняли определённые действия, а он просто пишет программу. Он просто... Он не может этого сделать. Фремине отдаляется от остальных во время тренировки. Ему невыносимо осознавать, что они видят его неудачи. Лгать — не лучший вариант, если они спросят, но это лучше, чем знать, что они видят, насколько он бесполезен. Так лучше, в тихом уголке, вдали от всех, даже если это… своего рода одиночество. Он привыкал видеть остальных. Находиться рядом с ними. Наблюдать за тем, как они снова становятся детьми. Фремине пытается снова. Ужин проходит как обычно: тарелки, которые ему не нужно убирать, но он всё равно это делает; еда, приготовленная отцом, которая насыщает их тела; разговоры, которые они с отцом слушают, но в которых никогда не участвуют; уборка, которую выполняют столько рук, что она занимает совсем немного времени; а затем осознание того, что следующие несколько часов до отбоя он проведёт в одиночестве. Фремине, прихрамывая, отходит от стола, сжимая руки в кулаки и не обращая внимания на боль. Может, ему стоит заняться дайвингом?.. Нет. Ему стоит ещё раз поработать над этим приёмом. И снова. Сегодня прошло уже несколько часов, но... но он уже должен быть близко! Рука, положившая ему на плечо, останавливает его. Он замирает и медленно поднимает взгляд на отца. – Давай поговорим. И по её лицу ничего не понять. Оно почти пугающе бесстрастное, но он знает, что именно так выглядит их отец. Он знает, что это ничего не значит. Но, возможно, это просто означает, что теперь он узнает, какие наказания предпочитает его отец. Учиться — это хорошо. Он всё равно идёт за ней, пока она ведёт его в свой кабинет, по-прежнему держа его за плечо. Старшеклассники, мимо которых они проходят, отводят взгляд. Они знают, что он может не вернуться. Если он бесполезен — а он бесполезен, — его отдадут доктору. Может быть, тогда он станет машиной. Отец закрывает за ними дверь и жестом указывает на стулья. Её кабинет — небольшое, тесное помещение. Он совсем не похож на тот большой кабинет, который раньше был у матери, с боковой дверью, ведущей в ту комнату с кафельным полом, чтобы кровь не испачкала ничего вокруг. Фремине сидит напротив её стола и ждёт, когда она займёт своё законное место в кресле, которое больше и роскошнее его собственного, но она... она сидит рядомс ним, в другом кресле, шатком и старом (хотя и удобном), совсем не похожем на кресло за столом. — Покажи мне свои руки, Фремин. Он может выполнять приказы. Как машина. Он был создан для того, чтобы выполнять приказы. Фремен поднимает руки, морщась от боли, когда разжимает кулаки и — о. Ему... больно. Его кожа содрана и покраснела. — Ты содрал волдыри. – Из-за этого у тебя не будут мозоли. Вместо этого ты будешь постоянно испытывать боль. Она встаёт, обходит стол и наклоняется, чтобы выдвинуть один из ящиков. Затем она возвращается с аптечкой. – Ты должен знать, когда нужно остановиться, Фремине. – Я ещё не освоил этот приём! Арлекин качает головой, снова садясь рядом с ним и открывая аптечку. Теперь кресло стоит ближе, как она и просила, достаточно близко, чтобы она могла оказать ему помощь, почти не наклоняясь. Отец кладёт руки ей на колени. Она достаёт бинты и перевязывает его ладони и пальцы. – Иногда эффективнее сделать перерыв. Ты не машина, Фремине. Ты не можешь работать без остановки. Эти слова не должны причинять боль. Это просто наблюдение; но ему кажется, что его ударили. На глаза невольно наворачиваются слёзы. Заметив это, отец напрягается, и на секунду замирает. Она не любит плакать. Не любит. Но он не может остановиться, тщетно шмыгая носом и чувствуя, как по лицу медленно текут слёзы. Его отец ничего не говорит, продолжая бинтовать руки, шмыгая носом и моргая. Она медленно убирает руки. – Не хочешь… обнять меня? Глаза Фремине расширяются, он резко поднимает голову и смотрит на неё, забыв о слезах. – А? Ей, кажется, некомфортно, она отводит взгляд. Такое странное выражение на её лице и в позе. – Я… я слышала, что это может… помочь в такие времена. Она раскрывает объятия. Фремине колеблется. Это проверка? Если это проверка, то он не знает, каким должен быть правильный ответ. Он должен сказать «нет», верно? Он должен отказать ей и показать, что его стоит оставить рядом, что он может продолжать жить без тепла и прикосновений. Он должен... Но что, если он ошибается? Что, если он потерпит неудачу или сделает что-то другое не так и всё испортит всё пойдёт наперекосяк или... он понимает, что она тёплая. Он уже в её объятиях. Его тело отреагировало само собой, и теперь он практически сидит у неё на коленях, крепко обхватив её руками и уткнувшись лицом ей в грудь. – (Она меня ненавидит.) Фремине снова облажался. Он начинает отстраняться, но она обнимает его за спину и гладит по волосам, и он тает потому что это что-то новое, но это не плохо. Всхлипывания Фремине становятся всё более бесполезными. Он плачет так тихо, как только может. Его плечи дрожат, дыхание прерывается, и иногда он не может сдержать жалкие всхлипы, прижимается лицом к её плечу и пытается сдержать их. Она все равно остается. – (Машины не плачут.) Он плачет долго, пока не выдыхается, а она всё это время остаётся рядом. Она нежно укачивает его, ласково проводя рукой по его волосам. Её ногти успокаивающе царапают его кожу, а другой рукой она рисует узоры у него на спине. Он сосредотачивается на них и пытается дышать. Просто… дышать. Тёплое дыхание касается его макушки, слегка взъерошивая волосы, и раздаётся тихий звук: ...Тебе нужно позаботиться о себе, дитя. Я не мать. Я отец, и у меня другие правила. Ещё одно фырканье от Фремине. — Я рассчитываю, что в будущем ты будешь следовать моим правилам, Фремине, даже если сейчас они кажутся тебе немного странными. Его дыхание снова сбивается, и он ненавидит себя за то, что это почти приводит к очередному всхлипу. В будущем. –...Ты не... не собираешься отправить меня к врачу? – Нет! Это слово вылетает из её уст резко, как удар хлыста. От этого резкого звука он вздрагивает в её объятиях. – Нет. На этот раз повторяет она мягче, медленнее. – Он никогда больше не прикоснётся к вам, дети. – Но…. Я бесполезен... Помолчи секунду. Она не может с этим поспорить. Она с тобой согласна. Ты бесполезен. На самом деле никому нет до тебя дела. Им всё равно, уйдёшь ты или нет. Они все смеются над тобой и плохо о тебе отзываются. Они ненавидят тебя. Ты пустое место, трата времени, помеха и... – ...Ты не бесполезен. Ты просто ещё не раскрыл свой потенциал. Отец делает паузу, прежде чем добавить следующие несколько предложений: Тебе ещё многому предстоит научиться, Фремине, и одна из задач – это осознать свою ценность. У тебя есть потенциал, но если ты не сможешь понять и принять его, ты не сможешь развиваться. Ты не бесполезен, но тебе и не нужно быть полностью полезным всё время. Иногда… ты можешь просто быть, Фремине. Он глубоко вздыхает и отодвигается, чтобы пуговица на её куртке больше не давила ему на щеку. От неё пахнет пеплом, но не в плохом смысле. Этот запах напоминает ему о кострах и тёплых воспоминаниях. – Это... приятно... – Хорошо. Она отстраняется, и Фремине испытывает искушение оплакать эту потерю, хотя и знает, что эмоции бесполезны. – А теперь пойдём приложим лёд к твоей лодыжке… А потом нам стоит поговорить подольше, возможно, за чашечкой успокаивающего чая. Фримен не утруждает себя спорами. В конце концов, машины не могут высказывать своё мнение. Не могут бороться за него или не соглашаться. Они могут только слушать и следовать. Они... просто существуют. Машины сильные. Отец позволяет ему опираться на неё, пока она ведёт его по коридору. Машинам не нужны компаньоны. Она притягивает его к себе, чтобы поддержать его хрупкое тело. Машинам не нужна любовь. – Даже машинам иногда нужно делать перерыв, чтобы их смазали, Фримине. Фремине не может возразить. Машины не спорят. Но он и не чувствует необходимости спорить. Он устал. Он не хочет спорить или выяснять, откуда его отец вообще знает о машинах. Завтра будет лучше. Фремине прислоняется к высокому отцу, и тот ведёт его домой. Они долго разговаривают.