It’s Always Been Between You And Me

Хоукинс. Август 1989.

Темнело рано, будто само небо над Хоукинсом устало и тяжело опускало веки. Фонари зажигались, окрашивая всё вокруг. Их жёлтый свет не столько освещал, сколько подчёркивал убогость. Свет не был солнечного желтого цвета, скорее грязного оттенка, как старая бумага, проявляющийся синяк и никотиновый налёт на пальцах. Длинные, искажённые тени тянулись от всего вокруг: почтовых ящиков, одиноких качелей на пустых детских площадках, самого Майка. Он шёл, и его худая тень волочилась за ним по потрескавшемуся тротуару. Мир казался маленьким, простым, запечатанным под стеклянный колпак тишины и безопасности. Он просто продолжал идти без цели, потому что в четырех стенах его комнаты становилось невыносимо. Уиллер не мог выносить тишины. Она давила, густела, начинала звучать низким гулом в ушах, биением собственной крови в висках. В наушники Walkman играла песня «Smalltown Boy» группы Bronski Beat. Слова песни звучали, как пророчество. Неожиданно на плечо легла рука и его резко развернули. — Эй, Уилер! Голос выдернул его из раздумий. Лукас, в простой красной футболке и джинсах, выдергивает из его ушей наушники, ухмыляясь. Он быстро притянул Майка для объятий. Рядом с той же ехидной усмешкой стола Макс, в руках держа свой скейт. — Уезжаете? — тихо спросил он. — Ага, сегодня вечером. — ответил Лукас, пристально наблюдая за ним. — Уиллер, обещай хорошо себя вести. К следующей встрече хотя бы не начни разговаривать с призраками, хорошо? — вставила Макс, ухмыляясь. — Да иди ты. Призракам тут нечего делать, — буркнул Майк, заставляя уголки их губ подняться в подобие улыбки. — Они поумнее нас с вами будут. Уехали еще давно. — О, он заговорил! — Макс лопнуло пузырь жвачки. Её рыжие волосы были коротко стрижены, взгляд острым, как всегда. Но в глубине глаз Майк читал ту же усталость, тот же отзвук общей боли. Она просто лучше его её прятала. — А Лукас считает, что ты скоро будешь похож на ту плесень, растущую в твоём подвале. Майк прыснул от смеха. — Эй, я такого не говорил! — воскликнул Лукас. — Говорил. — Дружище, не верь ей! — парень в капитуляции поднимает руки. Макс звонко засмеялась. Они пошли вместе, куда глаза глядят. Старая привычка. Лукас рассказывает о оставшихся историях из своих первых курсов, о том, как смог пробиться в баскетбольную команду колледжа, о новых друзьях, свиданиях с Макс. Майк видит, с какой любовью и счастьем они смотрят друг на друга. Лукас рассказывал оживлённо, а Майк ловил в его тоне лёгкий, едва уловимый дух чего-то чужого, отдаляющего. У них была своя жизнь. Новая. Без трещин в полу подвала, без запаха страха и старой краски. Без следов Изнанки. — А ты как, Майк? — спросил Лукас, прерывая свой монолог. — Чем займешься? — Буду жить, — коротко бросил Майк. — Я еще не посчитал все трещины на потолке и количество мух летом на квадратный метр. Стандартный набор. — Очень смешно, — сказала Макс, но в её голосе не было смеха. — Мы не хотели быть няньками тебе, поэтому в начале молчали. Но твои родители говорят, ты даже в «Family Video» не заглядываешь. Вообще из дома не выходишь, кроме как с нами. Родители. Хоппер. Все они следили за ним. Как за инвалидом. Как за бомбой замедленного действия, которая может взорваться в любой момент. — Все в порядке. У меня есть планы, нужно просто определиться куда именно буду поступать. — солгал Майк. У него не было никаких планов. Были только дни, сливающиеся в одно серое пятно. Были ночи, когда он часами смотрел в потолок, слушая, как тикают часы в гостиной. Были редкие, прерывистые звонки. Других дел не было. Совсем. Макс звонила чаще, она была язвительная, резкая, но не давала ему окончательно утонуть. Лукас и Дастин — реже, больше отчитывались об успехах и расспрашивали, когда он уже «определится». Звонки Дастина, увлеченного своей новой жизнью в MIT, были восторженными, быстрыми, и Майк чувствовал себя древним артефактом, который не понимает языка будущего. Майк обычно лишь вставлял короткие реплики: «Да ну?», «Представляю», «Класс». Голос его звучал плоским, лишённым частот. Он ловил себя на том, что слушает не только голос, но и шум за их спиной — голоса других студентов, прохожих, музыку. Слушал жизнь. Настоящую, шумную, движущуюся. Его горло сжималось. Всё это ощущалось, как укол инсулина, он не лечит, но не давал умереть прямо сейчас. Его взгляд остановился на телефонной будке на пустынном перекрёстке. Жёлтая будка была исписана граффити, стекло мутное. — Кстати, как Уилл? — спросил Лукас среди рассказа. — Слышал от него что-нибудь? — Нет, — коротко бросил Майк. Это уже была правда. Общение с Уиллом сошло почти на нет. Сперва были робкие письма, потом открытки с абстрактными рисунками, которые парень не понимал, потом редкие, неловкие звонки, где они говорили о погоде в Нью-Йорке и в Хоукинсе, как будто это были разные планеты. А после того, как Джойс и Хоппер окончательно переехали в Монтоке, и эта тонкая нить порвалась. Зачем Уиллу звонить ему? Чтобы слышать мёртвую тишину в трубке? Чтобы вспоминать то, что решили забыть? Ради чего Уиллу ехать в Хоукинс? Чтобы смотреть на пустой дом? Чтобы бродить по улицам с тенью, в которую превратился его лучший друг? Нет. Уилл был в Нью-Йорке. Он был художником. Он жил. Майк видел его открытки — яркие, абстрактные мазки, совсем не похожие на детальные рисунки монстров и воинов, которые он когда-то рисовал на полях тетрадей. Это был язык другого мира. Мира без Майка. — Жаль, — сказал Лукас, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Ладно, мне пора, — спешно произнес Лукас и хлопает его по плечу, посмотрев на часы,— Обещал помочь папе с машиной. Выкрутиться-то ты всегда можешь, Уилер? — Как всегда — кивнул Майк. — Не вздумай снова запереться на неделю, — бросила Макс, прежде чем уйти с Лукасом. — Иначе приду и выбью твою дверь. Снова. Они ушли, смеясь над какой-то своей, новой шуткой. Их шаги затихли и снова наступила ненавистная тишина. Майк остался один на пустынной улице, и чувство, которое нахлынуло, было таким острым, что он чуть не согнулся пополам. Он не хотел, чтобы они уходили. Он хотел погреться в их тепле еще немного. Хотел побежать за ними, предложить свою помощь, влезть в чужие дела и планы, лишь бы не оставаться одному. Одиночество. Он так привык, что рядом всегда кто-то был, что сейчас он готов выть. Одиночество не было чем-то устным, выбранным для собственного спокойствия. Он жаждал контакта, настоящего, того, где тебя видят не как проблему, не как воспоминание, а как человека. Он мог бы говорить часами. Но не о погоде. Не о колледже. Он не хотел этих диалогов-отчётов, а разговора, где можно было бы сказать: «Мне страшно. Я не сплю. Я слышу, как стены дома дышат, и это не метафора». Но он не мог. Он был плотиной, сдерживающей это болото внутри, и если он прорвётся, он затопит всех. Макс, которая еле держится сама. Лукаса, у которого всё налаживается. Дастина, погружённого в свою жизнь. Уилла… Уилла, который наконец-то вырвался из этой дыры. Майк хотел говорить, кричать о тёмном, липком, о том, что гложет его изнутри. О Изнанке. О Генри. О бесчисленных теорий и вопросах, на которые они уже не найдут ответ. О том, что все странно получилось. О том, что он слышит иногда тихий шепот в розетках, и это не его воображение. О том, что он до сих пор видит во сне Одиннадцать, но не живую, а ту, последнюю, холодную, смотрящую на него с немым укором. «Почему ты не сказал, что любишь меня? Почему заставил меня умирать с сомнением?» Но кому бы он рассказал? Родители думали, он «отдыхает» перед тем, как «определиться». Ненси в Бостоне, у неё своя жизнь, свои сражения уже с другими монстрами — взрослыми, в костюмах. Он не хотел её грузит, увидеть в её глазах ту же озабоченность, что и у родителей: «С ним что-то не так, но мы не знаем, как спросить». Все были заняты своим будущим и он никого не винил. Он хотел, чтобы они все были счастливы. Пока он застрял в прошлом, как муха в янтаре. И он даже не мог понять, а есть ли он в этом «будущем»? Почему именно он? Почему не Джейн, Кали, другие дети, солдаты? Почему именно он выжил, но не мог радоваться этому? Должен ли был вообще выжить? Вдруг это случайность, и на самом деле никакого смысла продолжать не было изначально? Он сжал кулаки в карманах ветровки, но дрожь шла изнутри, из самого центра, где жил холодный, тяжёлый камень. Грудь сжимало тисками, каждый вдох давался с усилием, словно воздух в Хоукинсе вдруг стал разреженным, недостаточным. Как будто он сам был могилой, которую выкопал и лёг в неё. Он закрыл глаза. И мысли, которые он гнал днём, вырвались на свободу. Прошло 2 года, но смерть Джейн всё еще была перед его глазами. Не героическая гибель из рассказов Хоппера, а её лицо в последнюю секунду. Не страх, не боль. Недоумение. Как будто она ждала от него последнего слова. Глупо. Бесполезно. Он должен был сказать «я люблю тебя». Даже если это была неправда. Даже если это была любовь друга, брата. Он должен был дать ей это, но он струсил, мог только отбиваться от солдат и тянуться к ней в тот хаос. И её глаза, в момент до того, как её разорвала собственная сила, спрашивали: «Почему?». Этот вопрос висел в воздухе его подвала каждый день. Почему я не сказал? Почему я всегда молчу? «Если бы я сказал тогда… Если бы я сказал ей, что люблю ее, она бы выжила, это дало бы ей силы? Если бы я все-таки спросил почему он солгал, что Оди попросила о картине. Если бы в подвале, после всего, я не отвёл взгляд, а…» Сценарии крутились в голове, как заезженная плёнка, каждый вариант заканчивался одним: он молчал. Он всегда молчал. С Эл. С Уиллом. Со всеми. Он строил планы спасения мира, но не мог выговорить те самые три слова. И теперь он пожинал плоды своего молчания: пустой город, пустой дом, пустота внутри, которую не мог заполнить даже грохот музыки в наушниках. Он хотел закричать. Залить эту тишину своим рёвом, разорвать ею спокойное вечернее небо Хоукинса. Но горло было сжато. Слов не было. Он ловил себя на мысли, очень яркой и болезненной, как вспышка фотоаппарата: Уилл смеётся. Запрокинув голову, по-настоящему. Его глаза, тёплые и карие, смотрят не в объектив старой камеры, а в сторону другого человека. Живой. Настоящий. И абсолютно, навсегда недоступный Уилл. Он остановился на углу, где когда-то собирались ехать на велосипедах к дому Байерсов. И в этой точке, в центре призрачного маршрута из его прошлого, к нему пришло окончательное, тихое осознание, от которого перехватило дыхание: Он никогда не хотел быть «лучшим другом» Уилла Байерса. Он хотел быть единственным. Он хотел быть всем. Это жгучее чувство приходило не волной, а внезапным, сухим ударом тока в висок. Мир наклонялся, кружился. Он не испытал зависть к чужому счастью, а яростное, животное чувство. Это должен был быть я. Мысль была не криком души, а констатацией простого, украденного факта. Как будто в какой-то параллельной, правильной вселенной, он, Майк Уилер, шёл сейчас по Бродвею, а его рука, не чужая, держала руку Уилла Байерса. В этой же, неправильной вселенной, он был просто призраком на пустых улицах своего мёртвого города. Он никогда не был в Нью-Йорке, но видел его в тысяче деталей из редких, всё более скупых писем Уилла, из журналов. Он представлял его не как город, а как живого, дышащего монстра из света и шума, который сейчас поглощал Байерса. Внутри Майка, под рёбрами, бушевала буря. Чужие улицы, чужие звуки, чужой запах. И самое болезненное — чужие руки. Руки, которые, возможно, прямо сейчас касались Уилла. Поправляли воротник его куртки. Легко, случайно, как само собой разумеющееся, лежали у него на плече. Руки, которые никогда с страхом не отбивались от Демогоргонов, не держали оружие перед сотней солдат, не дрожали, сидя в палате лучшего друга. Чужие, наглые руки, которые украли то, что Майк сам никогда не решался взять. Но Уилл заслуживает света. Он заслуживает забыть о всей боли, страхе, кошмаров Истязателя Разума. А для этого Майк должен перестать мелькать перед ним, как бельмо на глазу. Он вспомнил переулок за школой. Бег. Панический, с вывернутыми наизнанку лёгкими. Рука Уилла, цепляющаяся за его куртку. Потом его ладонь, холодная и липкая от страха, в его собственной. Он держал её не как лучший друг. Он держал её словно якорь. Как единственную ниточку, связывающую его с реальностью, которая не была кошмаром. Каждое такое мимолётное прикосновение из прошлого теперь отдавалось в нём физической болью, ударом под дых. Тогда это было естественно. Выживание. Теперь это были пытки. Потому что он понимал, что больше никогда этого не почувствует. Что Уилл, где бы он ни был, больше не ищет его руки. И это было правильно. Он вставил наушники обратно играл The Cure. «A Forest». Смит пел о бесконечном беге по лесу в поисках девушки, которую никогда не найти. Майк горько усмехнулся. Идеальный саундтрек. Он надел наушники, нажал play, и мир сжался до размера барабанной дроби и скрежета гитар. Музыка ненадолго заполнила пустоту. Майк пошёл домой. Каждый шаг по знакомому тротуару был похож на приговор. Он смотрел на свои потрёпанные кеды, грязные от пыли пустынных улиц. Всё было не так. Как будто кто-то взял их яркую, полную чудес и ужаса историю и переписал последнюю главу неумелой, жестокой рукой. Кривой смысл. Плохо подобранные слова, которые резали душу. Упущенные возможности висели в воздухе, как невысказанные магом заклинания. Незамеченные сигналы, которые видели все, но он боялся прочесть. И развязка… Такая непонятная. Такая тупая. Не героическая гибель в бою, не жертва во имя света. Просто Тэмми Томпсон. Случайность. Глупая. Как легкая, ничего не значащая авария на мокрой дороге, о которой скоро и не вспомнишь. Кто вообще мог так написать их историю? Почему они забрали его Джейн? Разве они, и тем более она, прошедшие сквозь ад туда и обратно, заслужили такой дешёвый, банальный финал? И почему-то он знал. Знало нутром, что всё сложилось так из-за него и его действий. Вернее, бездействия. Он был режиссёром этой тихой катастрофы, сам того не ведая. Одни неправильные выборы. Словно он на каждой развилке своей жизни инстинктивно выбирал тупиковую тропу. Эта мысль преследовала его и дышала в затылок. Каждый поворот, каждое, даже самое малое, решение вели его сюда. В этот бетонный тупик его собственного подвала, в эту тишину, что звенела громче любого монстра. Отпустить Оди в тот роковой день, чтобы она «навестила подругу»? Неправильно. Он должен был настоять, придумать что-то, задержать, обнять так крепко, что она не смогла бы вырваться. Не сказать Уиллу всего, что копилось годами, что горело на языке каждый раз, когда их пальцы случайно соприкасались за игровым столом? Неправильно. Трусость. Чистейшая, позорная трусость. Остаться в Хоукинсе, когда все разъехались, будто прикованным к месту преступления? Неправильно. Бегство не вперёд, а вглубь, в себя, в эту чёрную дыру, что теперь зияла в его груди. Он был мастером неправильных выборов. Виртуозом. И теперь он боялся сделать ещё один. Боялся, что если попытается потянуть за собой кого-то, то он не вытащит их к свету, а утопит их с собой в бездонной, холодной воде. А они должны были оставаться на свету. Они обязаны были быть счастливы. Это стало его навязчивой идеей, его искуплением. Их счастье было бы единственным оправданием того, что он всё ещё дышит, в то время как её нет. Майк остановился перед своим домом. В доме не горел свет. Родители, наверное, ушли куда-то, к соседям или в магазин. Холли, наверное, веселилась с друзьями, её звонкий смех теперь казался ему звуком из другой вселенной, куда ему вход был заказан. Он стоял на пороге, но не мог зайти внутрь. Вместо этого он медленно поднял голову к небу. Оно было чёрным. Не просто тёмным, а глубоким, бесконечным, прошитым серебряными нитями звёзд. Хоукинс, этот проклятый, нищий, умирающий городок, дарил хотя бы эту невиданную, первозданную россыпь. Вдали от ядовитых огней большого города, небо здесь было живым, дышащим, почти осязаемым. И среди этого сверкающего хаоса была Одна. Особенная. Она горела ровным, холодным, непреклонным светом. Майк знал, что это, скорее всего, планета. Но его разум давно перестал быть рациональным. В его личной, искалеченной мифологии это была её звезда. Эл. Одиннадцать. Джейн. Его первая, неловкая, невысказанная, трагически оборвавшаяся любовь. Она не умерла. Она исчезла так, как умирают настоящие звёзды. Не тихо. Не смиренно. Не в больничной палате. А подобно Суперновой с взрывом такой чудовищной силы и красоты, что на мгновение она затмевает целые галактики. Она полностью исчерпала свои силы, всю свою нежность, силу, безумную, жертвенную любовь и яркостью в миллионы раз превзошла саму себя, чтобы осветить им путь. Чтобы они увидели дорогу вперёд. А потом… коллапс. Сжатие или полное разрушение. Он не знал, что страшнее думать, что от неё ничего не осталось, кроме света, который ещё тысячи лет будет идти до Земли, или верить, что в центре этого невыносимого света теперь пульсирует чёрная дыра. Маленькая, невидимая, но с гравитацией, разрывающей ткань реальности. Но он чувствовал в его груди уже была такая. Чёрная дыра по имени «Если бы». Она затягивала в себя каждую крупицу радости, лучик надежды, тёплый звук смеха, ничего не оставляя после себя. — Я не знаю, что делать, — прошептал он так тихо, что слова потонули в музыке и растворились в воздухе раньше, чем достигли его собственных ушей. Это было важно. Если бы он услышал этот шёпот, этот жалкий, детский лепет, обращённый к точке света в небе, он окончательно признал бы себя сумасшедшим. Сумасшедшим, который молится на звезду, как на икону с памятью о мёртвой любимой девушке. — Всё идёт не так. Все ушли. И я могу признаться только тебе, я… со мной что-то не так. Я уже не тот, кем был. Я боюсь. Всё время боюсь. И не знаю чего. Направь меня. Дай знак. Пожалуйста. Звезда просто продолжала гореть. Не было ни подмигивание, ни сильной яркости. Она неизменно продолжала светить. Вечно. Холодно. Далеко. И в этом её постоянстве было что-то ужасающее и успокаивающее одновременно. Она не обещала чуда. Она просто светила. Как будто говоря: «Я буду здесь». Майку этого было достаточно. Он зашёл в дом. Темнота и тишина встретили его. — Я дома! — крикнул он в пустоту. Ответом была лишь тиканье часов. Он не ждал ничего другого и сразу спустился в подвал. Его цитадель. Его склеп. Воздух пропах старой мебелью, пылью, которое, казалось, въелось в стены. Он щёлкнул выключателем. Лампа под потолком замигала, потом зажглась, отбрасывая резкие тени, осветив знакомый хаос: старый диван, заброшенный игровой стол, книжные полки. Он сел на коробки с ёлочными игрушками, уставившись в одну точку на стене, где когда-то висела карта Хоукинса с булавками. Теперь там был только след, как бледный прямоугольник. Здесь одиночество ощущалось по-другому. Одиночество здесь было другим. Не фатально. Тяжёлым. Как будто он сам был могилой, которую выкопал и лёг в неё. Он закрыл глаза. И мысли, которые он гнал днём, вырвались на свободу. Не образ, а звук. Его собственный, давнишний, яростный и полный презрения к этому месту, голос, обращённый к Уиллу много лет назад: «Неужели ты думал, что мы всю жизнь будем сидеть в этом подвале и играть?». Ирония была настолько горькой, что он фыркнул. Странно. Теперь это единственное место, куда он хотел вернуться. Единственное, чего он жаждал это вечности в этом подвале, но не в одиночку. С ними. Со всеми. За игровым столом, под треск фишек, в спорах о правилах, в сиянии фантазии, которая была сильнее любой реальной тьмы. Его взгляд упал на книжный шкаф. Среди учебников и комиксов стояли его очки, а рядом коробки. «Dungeons & Dragons». Последние наборы в которые они играли. Он подошёл, провёл пальцем по корешкам с их именами. И память, на этот раз не колкая, а тёплая и щемящая, накрыла его. Воздух пах пиццей, дешёвой газировкой и грустью, которую все старались не замечать. Мантии и шапочки валялись на полу. Макс, Лукас, Дастин, Уилл. И он, Майк, в роли Мастера Подземелий в последний раз. Конец их Эпохи. — Итак, — Он сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы голос звучал эпично, а не срывался на хрип от накатившего кома в горле. — Зловещая тишина опустилась на проклятый город Баровию. Испуганные жители наблюдают с крыш и из узких переулков, гадая, чем же всё это закончится. Гулкое эхо тяжёлых шагов доносится с центральной площади. Лорд вампиров, Станфорд ДуРенен, приближается к остаткам вашей группы… Он посмотрел на Дастина, игравшего менестреля. В подвале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием винила на проигрывателе где-то наверху. — Он подходит к тебе, Менестрель… — Майк понизил голос до зловещего шёпота. — Его глаза горят алым. Он обнажает клыки. — Нет, не делай этого! — простонал Дастин, отодвигаясь в кресле, как будто и правда мог увернуться. — Лорд вампиров наносит удар! Клыки вонзаются прямо в горло! — Майк сделал резкий, хватающий жест рукой. Макс и Лукас ахнули в унисон. Уилл просто замер, широко раскрыв глаза. — Кровь фонтаном… тело рушится на мостовую — безжалостно сказал Майк, наслаждаясь моментом, последним моментом их общей, чистой агонии. — и катится по булыжникам, издавая последние, скорбные звуки. — Ты сукин сын! — вздохнул Дастин, с драматическим отчаянием швырнув на стол лист своего персонажа. Майк позволил себе короткую, торжествующую усмешку. — Остался один герой. Уилл Мудрый. Последняя надежда Баровии. Все взгляды устремились на Уилла. Тот напряжённо сглотнул, его пальцы сжали фигурку мага так, что костяшки побелели. — Используй «Метеоритный дождь»! Убей ублюдка! — выпалил Лукас, тыча пальцем в воображаемого вампира. — Я не могу, — тихо вздохнул Уилл. — Почему? — недоумевающе фыркнула Макс. Со стороны Дастина донёсся очередной стон. — Он под прикрытием «Камня Подавления». В этой зоне вся магия бесполезна. — Так долбани его каким-нибудь своим приспособлением! Хоть волшебным посохом по башке! — воскликнула Макс. — Это минус шесть к здоровью, — откинулся на спинку стула Лукас, изучая записи. — А у него полная тридцатка. — Ладно. И что теперь? — оглядела их Макс. Майк медленно обвёл взглядом их разочарованные лица. — Всё. Шах и мат. — вздохнул Лукас. — Мы… проиграли? — неверующем недоумении спросила девушка. — То есть после всего этого… этот Станфорд Дурень побеждает?! — Макс поднялась со стула, её лицо выражало чистую, неподдельную ярость. — Это дебильная игра! — Согласен, — проворчал Дастин. — Бессмысленная трата времени! — Макс снесла вещи с шкафа. — Ха-ха-ха! — вживаясь в роль, Майк вставил клыки в уголки рта. Его голос стал скрипучим и шепелявым. — Пора присоединиться к своим друзьям, маг! Нечего тут больше делать! — Давай заканчиваем уже, — тихо, но твёрдо сказал Лукас, его взгляд был прикован к столу. — Ладно, — сдался Уилл, тряся в кулаке игральную кость для последнего, чисто формального броска. — Волшебница! Мы можем вызвать Волшебницу! — вдруг вскрикнул Дастин, резко выпрямляясь и хватая Уилла за руку. — Заклинание… — Уилл замер, потом рванулся к потрёпанному руководству, лихорадочно листая страницы. — Вот! — Он начал читать, сначала неуверенно, потом громче, нараспев, вкладывая в древние, выдуманные слова всю свою веру: — «Призываю тебя, сквозь пелену времён, защитницу света, святую Моргану! Яви свой лик!» Майк смотрел не на книгу. Он смотрел на лицо Уилла, освещённое тусклым светом настольной лампы. Оно было озарено такой сосредоточенной верой, таким чистым, детским ожиданием чуда, что у Майка на мгновение перехватило дыхание. Он был прекрасен в эту секунду. Настоящий маг. — Ничего не происходит, — констатирует Майк после паузы. — Да ладно, чувак, — сдулся Дастин. — И зачем оно тогда вообще нужно, это заклинание? Они вздохнули почти в унисон. Их надежда умерла. — Так, секунду… — неожиданно сказал Майк. Его голос изменился. В нём появились нотки настоящего, неподдельного удивления. Он отвёл взгляд от Уилла и уставился в пустоту над центром стола, широко раскрыв глаза. — Над площадью… в тумане… вспыхивает фиолетовый свет. Он становится всё ярче… и ярче… Это… это портал! Четверо друзей замерли, затаив дыхание. — И из этого портала… — Майк говорил медленно, растягивая слова, наслаждаясь вспыхнувшей в их глазах искрой, — появляется… Волшебница Святой Морганы. — Да! — взревел Дастин, вскакивая и чуть не опрокидывая стул. — Волшебница поднимает руки, — продолжал Майк, и в его голосе зазвучала торжествующая, ликующая мощь. — Появляется луч чистого, ослепительного света! Тело Лорда Вампиров вспыхивает, сгорает дотла и обращается в пепел, который уносит пронёсшийся вдруг ветер! Поздравляю. Вы победили. Он сделал паузу, глядя на их сияющие, возбуждённые лица. — В награду вы получаете тысячу золотых монет и счастливо проводите всю оставшуюся жизнь, купаясь в богатстве и комфорте. Воцарилось молчание. Потом Макс, сверкнув глазами, усмехнулась: — И всё? Не слишком ли банально? А я-то думала, ты великий рассказчик. Или что-то типа того. — Оооо, — протянули в один голос Лукас и Дастин, предвкушая их типичную стычку. Майк только ухмыльнулся ей в ответ. Вызов принят. — Хорошо. Тогда подробнее. Про комфорт и счастье. Ведь их можно отыскать в самых разных местах. — Он перевёл взгляд на Лукаса и Макс. — Рыцарь и Зумер… они удалились и осели в небольшом, тихом городке. С каждым днём их любовь становилась только сильнее. — Они с нежностью переглядываются. Он посмотрел на Дастина. — Менестрель, в жажде новых знаний, отправился в Гильдию Магов Анклава, где и проводил много времени, изучая их богатую библиотеку. Но, несмотря на преданность дороге познания, он всё-таки находил время для новых приключений. — Дастин усмехается. И наконец, его взгляд остановился на Уилле. Тот смотрел на него, не моргая, и в его мокрых глазах было что-то такое, от чего у Майка снова свело горло. — Что до Уилла Мудрого… он долго путешествовал по дальним странам, пока не попал в оживлённый, огромный город Валаки. Он поначалу ошеломил его, потому что был совсем не похож на тихий городок его детства. Но он очень быстро нашёл там своё место. И жил… с ощущением глубокого счастья и полного принятия. Они все понимали, что это было прощания. Под видом фантазии он давал им своё благословение.В подвале было тихо. Магия рассеялась, оставив после себя только лёгкую, но уже неизбывную грусть. Потом Уилл поднял на него глаза и улыбнулся. Не широко. Слабо, по-своему. И в этой улыбке было больше понимания, чем во всех словах. Воспоминание сменилось другим. Когда все ушли, Уилл, уже собираясь уходить, остановился на последней ступеньке лестницы из подвала. Он обернулся. — Майк? — Да? — Путешествие мага… оно ведь не заканчивается достижением цели, да? Оно… оно в самом пути. Майк тогда просто кивнул. Теперь эти слова отдавались в нём новым смыслом. Может, Уилл говорил не об игре. Может, он пытался сказать что-то ещё. Что-то важное. Что их путь… он не должен был прерываться. Тогда Майку было стыдно перед Оди. Стыдно перед ней за эти взгляды, чувства к Уиллу. Это чувство жгло его изнутри всегда. Но после ее ухода это только усилилось. Как будто он предавал её память этой грызущей тоской по кому-то другому, когда её нет в живых. Но сейчас, в гнетущей тишине, он понял. Он знал её. Возможно лучше всех. Ее большое доброе сердце нашло бы правильные слова. Оно не осуждало бы, а, наверное, даже обрадовалось бы, что у него есть шанс на что-то настоящее. Она пожертвовала собой и всем, что имела, чтобы они могли жить. Нормально, без кошмаров, монстров и постоянного страха. Смеяться, гулять, веселиться, любить, ошибаться, ссориться, целоваться под глупые песни. И он тоже должен был жить. В этом был весь смысл её Суперновы. Но его сердце разбито вдребезги. Тот дерзкий, уверенный в себе Майк Уиллер, который с горящими глазами строил планы спасения мира, верил, что может вытащить кого угодно из любой беды, если будет достаточно громко убеждать и достаточно крепко держать за руку, умер вместе с ней. Теперь он лишь его пустая оболочка, которая боится, что друзья однажды посмотрят на него пристальнее и увидят эту зияющую дыру. Они все рванули вперёд, в свое светлое будущее, а он остался здесь. В эпицентре. В точке, где сошлись все трещины. И он чувствовал себя не хранителем памяти, а сторожем на свалке. Он видел их фотографии — улыбающиеся, на фоне университетских зданий, с новыми людьми. И он искренне желал им всего самого лучшего, потому что пока они будут счастливы, его собственная тоска будет хоть чем-то оправдана. Он не хотел тянуть их на дно. Поэтому он отстранился первым. Молча. Как всегда. Лучший тактик отступления в мире. Воспоминание рассеялось. Майк сидел в том же подвале, но один. Совершенно один. И вдруг его накрыла волна такого острого, такого физического одиночества, что он резко, почти с рывком, развернулся. Его движение было неконтролируемым, порывистым, как у загнанного зверя. Рукой он задел полку. Со стуком с нее упала упала папка с игрой, а вместе с ней его очки. Они глухо ударились об пол, а очки закатились под книжный шкаф. Майк замер, тяжело дыша, поднял и поставил на место папку. Сдавленно выругавшись, он опустился на колени. Он полез рукой под шкаф, нащупывая очки. В пыли его пальцы наткнулись не только на пластмассовую оправу в углу, но и на что-то твёрдое, картонное. Он вытащил очки, насмех вытер об футболку и надел их, он обошел шкаф и взгляд его упал на то, что он задел. Рядом с боковой ножкой книжного шкафа, в пыльной тени, стояла картонная коробка. Небольшая, потёртая, заклеенная коричневым скотчем. Он точно никогда её не видел. Или его мозг, забитый самобичеванием, всё это время отфильтровывал её как ненужный хлам, как другие десятки коробок здесь. Любопытство, тусклая искра в пепле его апатии, загорелось. Он взял коробку. Она была неожиданно тяжёлой. Поставил на стол, сдул с крышки целое облако пыли, от которого в луче света заплясали миллионы частиц. Сердце почему-то забилось чаще от странного предчувствия. Скотч почти не держался и отклеивался по краям. Он нашёл на столе канцелярский нож, лезвие которого было тупым и ржавым и провёл лезвием по скотчу. Он поддался с сухим треском. Внутри, аккуратно завернутая в пузырчатую плёнку, лежала печатная машинка. «Olympia SG-3». Старая, солидная, цвета слоновой кости с тёмно-серыми клавишами. Он вынул её. Вес её был приятным, серьёзным. На крышке каретки была маленькая, едва заметная царапина в форме молнии. В его сердце, там, где уже давно был только холод, разлилось тепло. Сначала робкое, осторожное, будто боясь обжечься, потом всё более уверенное. Он выдохнул с облегчением. Это было его спасением. Занятием для рук, которые дрожали от бездействия. Для ума, который грыз сам себя. Для голоса, который не находил выхода и превращался в немой крик. Это был инструмент. Возможность вытащить наружу ту чёрную, липкую массу, что клокотала внутри. Возможность не кричать в пустоту, а стучать. Стучать буква за буквой. Слово за словом. Выковывая из хаоса хоть какой-то смысл. Он прикрыл глаза. Под веками неожиданно, предательски, защипало. Комок подступил к горлу. Он поднял голову, будто сквозь потолок, сквозь крышу, сквозь слои атмосферы, туда, где в чёрном бархате неба горела та самая, её звезда. И с дрожью в голосе, с благодарностью, смешанной с невыносимой болью, он выдохнул: — Спасибо… Это было обращено и к ней, и к судьбе, и к этому странному, чудесному случаю, что заставил его опуститься на колени и залезть под шкаф. Это знак. — Спасибо. Майк поставил машинку на стол, сдвинув в сторону груду бумаг и пустых банок из-под колы. Вставил лист чистой, белой бумаги. Сесть было не на что, кроме старых коробок. Он положил пальцы на клавиши. Они были холодными. Чистый лист, словно смотрел на него в ожидании. Он поднял взгляд на одну из картин. Последний подарок от Уилла после его переезда, уже не скрытый. Это была абстракция. Казалось бы, просто пятна краски. Синие, зелёные, жёлтые мазки. Но если смотреть долго, в них угадывался лес. Тот самый. И два темных силуэта, почти сливающиеся в один. Бегущих из леса или стоящих спиной к зрителю, уходя в чащу? Он всегда видел в этом бегство. Теперь увидел нечто другое. Он посмотрел на картину Уилла. На лес. На уходящие силуэты. Вдохнул и ударил по клавише. ЩЁЛК. ЧИК-ЧИК. ЗВОН. Буква «D» отпечаталась на белизне, чёрная и решительная. Потом «A». «R». «K». Тёмные аллеи всегда ведут в один и тот же лес. — напечатал он. — Здесь нет монстров из иного измерения. Только те, что мы сами породили из своих страхов, сомнений и кошмаров. Я остался здесь, чтобы нарисовать его карту. Не ту, что ведёт к выходу. Ту, что показывает каждое замёрзшее дерево, каждую тень, каждую ложную тропинку, что завела меня сюда. Я — хранитель этого места. Если я его забуду, то от меня ничего не останется. Все монстры вырвутся из леса. И он начал писать. Сначала медленно, подбирая слова. Потом быстрее. Стук клавиш заполнил подвал, вытесняя тишину и пустоту. Он исповедовался. Он писал о разъедающем страхе, силе слова и пустоте молчания. О друзьях, о маге, ушедших из леса в свой мир, не оглядываясь. О девушке, которая, возможно, стала звездой. О призраке мальчика, которым Майк был и в поисках, которого он остался в подвале, боясь, что если он выйдет, то больше никогда его не увидит. Машинка стучала, как сумасшедшее сердце. И в этом создания чего-то из ничего, Майк Уилер, на мгновение, перестал быть призраком. Он стал писцом. Он нашел начало своего пути. Пусть вглубь страшного темного леса. Но это был его путь. И пока он стучал по клавишам и за окном горела его путеводная звезда, Майк, хоть и ненадолго, перестал тонуть.