It’s Always Been Between You And Me

Нью-Йорк. Ноябрь 1993.

Музыка в баре била по нервам, с методической точностью и силой, что правильнее это было описать именно, как долбила. Звук выбивал мысли из головы, заставляя их дрожать и ломаться. Он чувствовал, как биты вибрацией проходят через липкий пол, впитываются в подошвы бессмысленно дорогих ботинок и поднимаются по позвоночнику холодной волной. Бар «Улей» в Ист-Виллидже был заведением «для своих». Так его называли все, кто здесь бывал. Для Уилла это место давно перестало быть просто точкой на карте ночного Нью-Йорка. Это было его личное чистилище. Пекло, куда он приходил сам, без принуждения, с тем же упрямством, с каким когда-то спускался в подвал, зная, что там разобьется его сердце. К полуночи воздух в «Улье» становился густым, тяжёлым, почти осязаемым. Алкоголь, пот, сладковатые духи, дым от сигарет и травы сливались в единый, липкий коктейль. Он оседал на коже, на волосах, на языке. Дышать было можно, но каждый вдох требовал усилия. Неоновые трубки под потолком вспыхивали кроваво-красным и сине-лиловым, резали темноту на полосы, выхватывая из неё лица фрагментами: оскал смеха, стеклянные глаза, приоткрытые в крике губы. Все эти куски не складывались в целое. Как и он сам. Сегодня здесь тусовалась их богемная компания — художники, писатели, пара галеристов, музыкант с инди-лейблом, пара моделей. Все вокруг смеялись, спорили об искусстве, танцевали с развязной легкостью. Атмосфера была идеальной картинкой творческой свободы, легкой и яркой. В любой другой день Уилл позволил бы атмосфере затянуть его, забыться от воспоминаний еще немного. У него правда сложилась хорошая жизнь. Но в такие редкие дни он чувствовал, как его мутит от всего вокруг. Он затянулся с небрежным видом самокруткой, которую ему протянули по кругу. Дым обжёг горло, наполнил лёгкие, и Уилл поймал себя на том, что ждёт. Ждёт, что реальность наконец размоется, края станут мягче, воспоминания отступят, но ничего не произошло. Вместо эйфории пришло тягучее головокружение и неприятная тяжесть за глазами. Сегодня шестое ноября. Он знал, что сегодня будет плохо. Знал, но всё равно пришёл. Байерс так надеялся, что трава поможет не думать об этой дате, которая горела в его памяти, как клеймо. Звуки гитары вгрызались в череп, а смех друзей превращался в визг, от которого сводило зубы. Красные вспышки неона вызывали смутное, иррациональное отвращение. На доли секунды ему казалось, что в этих алых пятнах мелькают знакомые силуэты с слишком длинными конечностями, раскрытыми пастями. Когда свет резко переключался на синий, он сжимал бокал так сильно, что побелели костяшки пальцев. Синий был хуже. Синий всегда был хуже. Он сидел, тупо глядя на переполненную пепельницу у своего локтя, и его тошнило и от самого себя. В Хоукинсе он морщился при виде курящего отца, презирал пьяных старшеклассников за школой. Тогда ему казалось, что это дно, предел. Сейчас он сидел в облаке дыма, с виски в руке, и не чувствовал ничего, кроме огня в желудке. Он вдруг ясно понял, что стал тем, кем клялся никогда не быть. Копией. Разница была только в цене алкоголя и качестве сигарет. Чужая рука коснулась его шеи сзади, и Уилл дёрнулся прежде, чем успел подумать. Напряжение отпустило лишь когда он увидел Тома. Тот, как обычно, не заметил его реакции и что-то рассказывал, жестикулируя, и все вокруг смеялись. Его светлые волосы блестели в свете ламп, улыбка была ослепительной. Он был здесь своим. Уилл поймал его взгляд. Том подмигнул ему, любяще, снисходительно. «Отлично проводим время, правда?» — говорил этот взгляд. Рука Тома легла на его талию, твердо сжала и он наклонился ближе. От него пахло мятой и дорогим одеколоном. Его губы быстро нашли губы Уилла. Уилл закрыл глаза. Это был рефлекс. Зажмуриться. Сделать тьму ещё темнее. В этой темноте он отчаянно ждал. Ждал хоть искры. Хоть слабого отклика тепла, которое когда-то разливалось по груди от случайного касания в школьном коридоре. Он сосредоточился на ощущениях, словно мог выжать из них что-то настоящее. Но было только ничего. Пустота. Его сердце молчало. Оно не отзывалось, не ускорялось, не сжималось. Том отстранился с пьяной улыбкой и Уилл заставил уголки губ дрогнуть в ответ. Его собственная улыбка была хрупкой маской из папье-маше, готовой рассыпаться от первого же произнесенного слова. Он пил медленно, считая глотки, как отсчитывают последние секунды перед падением. Один. Горькая сладость виски обжигала горло, но не могла растопить лёд в груди. Два. Лёд, который жил там с того дня, как он сел в автобус до Нью-Йорка, оставив позади Хоукинс, свою мать, брата… и Майка. Три. Он боялся, что на четвертом глотке его язык предательски выговорит не то имя. Что он обернётся к Тому и назовёт его Майком. Или просто закричит во всё горло. Он больше не повторял ошибок первых лет и старался выбрать кого-то не похожего на него. Это была самая изощрённая пытка. Но даже в Томе, с которым он знаком пару месяцев, проступали тени. Не сходство, а именно тени, намёки, плоды его собственного больного воображения. Резкий поворот головы, когда тот звал бармена. Линия напряжённого плеча под тонкой тканью рубашки. Уголок рта, подрагивающий в усмешке. Той самой, что снилось Уиллу в кошмарах и мечтах уже почти десятилетие. Сердце Уилла в такие моменты делало дикий, болезненный скачок в виде короткой, ослепительной вспышки надежды, что вот, случилось чудо, портал открылся, и он здесь… А потом свет гас. Том оборачивался, и его голубые, ясные глаза встречались с глазами Уилла. И сердце падало вниз с той же высоты, куда на крыльях любви оно поднималось, в ту самую ледяную пустоту. Уилл давно смирился. Они не он. Никогда не он. Жасмин кладет руку на его ладонь, взглядом указывая на парня. Она пытается втянуть его в диалог с Андре о его новом «фаворите» среди писателей на книги которых он пишет критику. Он правда пытается вникнуть в оды новому литературному гению, но сознание постоянно ускользает. На секунду этот диалог кажется ему бредом от травки — Андре никогда ничего не нравится. Даже, если его друг планирует в итоге зажать этого парня после какого-нибудь мероприятия. Через еще мгновение он лишь кивает в ответ на пересказ всех сюжетных поворотов в книге. Мысли возвращаются обратно. Он делает еще одну затяжку. Парень злится, но не друзей и не на Тома, а на себя. За эту слабость. За то, что остался, прикованный к этому призраку собственным страхом и тоской. Поцелуи Тома были сухими, не грели, прикосновения скользили по коже, но не касались его души, не могли исцелить трещину, что проходила через все его нутро, разделяя жизнь на «до» и «после». Они просто были. Как напоминание, что он сделал все правильно и перерос этот этап, отпустил прошлое и живет дальше, как все нормальные люди. Ему вдруг стало нечем дышать. Ярость нахлынула внезапно, смешавшись с дурманом. Ярость на эту дату — шестое ноября. На воспоминания, которые лезли в голову, несмотря ни на что. На Хоукинс, на друзей, на тот проклятый подвал, который сейчас казался единственным безопасным местом во вселенной. Его сжало в висках, мир закачался. Голова закружилась так сильно, что он едва удержался на стуле. Ему нужно было наружу. Сейчас. Уилл пробормотал что-то невнятное и, вырвавшись из объятий Тома, двинулся сквозь толпу к выходу. Его пробивало насквозь — тела, звуки, взгляды. Он чувствовал, как на него смотрят и кого видят. «Уилл Байерс. Перспективный арт-директор. Холодный, стильный, немного отстранённый. С шикарным парнем». Маска. Всё была маска, и она начинала плавиться под неоновым светом, обнажая дрожащее нутро. Он оглядел комнату. Вот его коллеги и друзья из колледжа. Кому можно сказать «Знаете, когда я был ребенком, меня похитило чудовище из параллельного измерения, все думали, что я мертв, но мой лучший друг не верил в это и друзья, не раздумывая шли за мной в ад.»? «На мою сводную сестру охотились спецслужбы.»? Или «Мой брат копил на мои похороны, пока мама разговаривала с гирляндой.».? Нельзя было прошептать: «Я до сих пор слышу, как скрипят мои собственные кости в пасти той твари». «Я прошу не обнимать меня, потому что вспомню как его щупальца душили меня». Нельзя было признаться: «Я люблю человека, который, скорее всего, забыл уже обо мне». «Я не смог быть его лучшим другом». Том думал, что «тот парень из детства» — это просто милая, немного грустная история о первой влюблённости. Он угощал Уилла кофе, когда тому было грустно, и говорил «прошлое осталось в прошлом». Он не понимал, что прошлое Байерса — это не альбом с выцветшими фотографиями. Это открытая рана, шрам, который ноет при каждом шансе. Он не мог понять почему Уилл напрягается от звука сирены или при виде солдат и полицейских, почему отказывается от просмотра ужастиков, почему просит не трогать шею, почему избегает цифру одиннадцать, как проклятой. Дверь захлопнулась, отрезав адский грохот. Тишина на пустой, темной улице оказалась оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах. Ночной воздух, пахнущий мокрым асфальтом, ударил в лёгкие. Здесь можно было не притворяться. С кем он может поговорить? С Томом, который считал его прошлое грустной историей? С друзьями из колледжа, которые знали его как «талантливого парня из провинции»? С коллегами по студии, погружёнными в постмодернизм и цены на холсты? Ни с кем. Он не хотел быть не благодарным судьбе за подаренные возможности в этой жизни. Он любил свою работу, своих новых друзей и парня. Но все равно чувствовал, будто был одинок в самой гуще этого шумного, яркого, безумного города. Его одиночество кричало внутри него, заглушая смех, музыку, всю атмосферу вечного праздника. Если Нью-Йорк был бешеной, прекрасной симфонией, то он в ней лишь фальшивой нотой. Надо всем позвонить завтра. Узнать, как дела у семьи и старых друзей. Слишком редко стали видеться — на день рождения и некоторые праздники. Сквозь головокружение, его накрыла волна тоски такой физической силы, что у него свело живот. По Хоукинсу. По тому тихому, сонному, «умирающему» городку, который он когда-то так отчаянно хотел покинуть. Он скучал по запаху сосен и свежескошенной травы. По скрипу качелей на пустой площадке. Он хотел домой. Но не в свой квартиру. А туда, где мама могла испечь его любимые вафли, а брат строил вещи из его рисунков. Он хотел снова оказаться в их подвале, заваленном коробками, и слушать сверху топот и голоса родителей Майка. Хотел слушать причитания Дамтина и Лукаса, стычки Майка и Макс, глупые споры о ходе игры. Хотел тайком, под покровом летней ночи, сбегать из ночлега в подвале в комнату Майка, чтобы устроить незапланированную ночевку, полную шёпотов и смеха. Его дом — это был Майк. И этот дом был теперь заперт, а ключ потерян. Потому что Уилл сам отдал его. Он видел, как их редкие, неловкие звонки добивали Майка. Слышал в его голосе ту же пустоту, но в тысячу раз страшнее — потому что у Майка не было даже Нью-Йорка, чтобы отвлечься. Было только Хоукинс и воспоминания. И Уилл, своим присутствием, даже напоминанием о себе, лишь сыпал на эти раны соль. Уилл осознанно отдалился от него, потому что так было лучше для Майка. Ему было достаточно скудных сводок от друзей: «Майк жив. Дышит. Пишет что-то». Макс не скрывала, что знает его секрет и в каждом разговоре сама упоминала о происходящем а жизни Майка. Этого должно было хватать. Знать, что он просто есть где-то там, под тем же звёздным небом. Он чувствовал себя бездомным. Блудным сыном, который сбежал в страну далече, промотал своё наследство — те самые 1000 золотых монет и свое счастье — и теперь сидел среди пира, не в силах проглотить ни куска, потому что его душа рвалась обратно, к порогу, который, возможно, уже никогда для него не откроется. Он прислонился к уличному фонарю, позволив холоду просочиться сквозь тонкую ткань рубашки. И позволил себе признать уже правду. Единственную, неизменную за шесть лет: Он так и не разлюбил. Это осознание пришло не волной грусти, а вспышкой белой, обжигающей злости. Столько лет. Целая вечность. Другой штат, другой мир. Новые люди. Чужая, теплая и живая рука в его собственной, холодной и мёртвой. А внутри — всё та же навязчивая мелодия, тот же мальчик, который смотрел на своего лучшего друга и думал, что однажды это пройдёт. Не прошло. Он ошибся. Майк не его Тэмми Томпсон. Иначе это не был бы один он. Всегда. Он поднял голову. Напротив была витрина блошиного магазина, заваленная хламом: старыми телевизорами, поцарапанными пластинками, потрепанными книгами и вазами. Стекло было грязным, покрытым плёнкой городской пыли и отпечатками пальцев. В нём отражался он сам — силуэт в тёмной одежде на фоне красного неонового знака «БАР». Надпись в стекле отзеркаливалась, он усмехнулся, это ему больше подходит. Свет знака разбивал его отражение на фрагменты, как мозаику. Здесь был его глаз, там — сжатые губы, тут — кусочек щеки, освещенный синим светом от другого клуба через улицу. Синий и жёлтый. Мимоходом мелькнула мысль, что это цвета его детства. Жёлтые буквы на доске для «D&D», синяя толстовка Майка, в которую он когда-то украдкой уткнулся лицом, пока тот не видел. Цвета тревоги, другой реальности, которая всегда была рядом. Отражение в витрине казалось калейдоскопом. И вдруг, сквозь вой далёкой сирены и шорох города, он услышал голос издалека. — Уилл? Голос был до боли знакомым. Низкий, с лёгкой хрипотцой, которую он помнил лучше, чем свой собственный. Голос, который шептал стратегии в подвале, кричал его имя в кромешной тьме, смеялся так заразительно, что Уилл начинал смеяться вместе с ним, даже не дослушал его шутку. Сердце Уилла почти выпрыгнуло из грудной клетки, замерло где-то в горле, а потом рухнуло обратно с такой силой, что темнота перед глазами поплыла. Это логично. Это должно было случиться. Хоукинс всегда находил способ напомнить о себе. В виде монстров, в виде воспоминаний, в виде голосов из прошлого в переулках Нью-Йорка. Он резко, почти судорожно, поднял голову, почти надеясь увидеть его. Увидеть эти большие, тёмные глаза, щенячий взгляд, кудри, эту неуклюжую улыбку, эти руки, которые он… Но перед ним стоял не он. — Уилл! Боже, вот ты где! — голос вырвал Сары из полуобморочного состояния. Рядом с ней Андре и Том, уже стояли над ним. На их лицах была смесь беспокойства и раздражения. «Опять его припадки», — читалось в взгляде. — Всё в порядке, просто... душно, — выдавил Уилл, пытаясь встать. Ноги не слушались. — Ладно, ладно, идём, — Том вздохнул, подхватив его под руку.  Явно его заставили пойти искать. Уилл резко отдернул руку Тома и встал сам. Его присутствие здесь было слишком реальным, осязаемым. И он был абсолютно, окончательно чужим. Чужим до тошноты. Чужим до желания оттолкнуть, закричать, убежать. Вспомнилась другая рука — шершавая, тёплая, осторожно держащая его в тёмном лесу. Рука Майка, которая не тащила, а вела. Пока рука Тома владела, рука Майка защищала. Том пах мятой и парфюмом. В последнюю встречу год назад Майк пах дождём, краской и домашним печением. Том был яркой, всем понятной открыткой. Майк был целой вселенной, тёмной и светлой одновременно, которую Уилл знал наизусть, но так и понял до конца. Андре с беспокойством осматривал его и аккуратно подошел, чтобы поддержать его с другой стороны.  Уилл не сопротивлялся, когда его подвели к такси и усадили на сиденье. Взгляд его через стекло вернулся к витрине, где его отражение дробилось на куски красным и синим. Он хотел бы увидеть синий и жёлтый. Цвета детства. Цвета Майка. Всё, что он получал сейчас, было жалкой подделкой.

***

Он тяжело дышал на кровати, не в состоянии понять. Он только что увидел воспоминание или сон настолько яркий, что затмил реальность. Хоукинс. Осень. Поздний вечер. Они вдвоем идут через лес за домом Байерсов, возвращаясь с неудачной попытки наладить связь с Лукасом по рации. Воздух пахнет прелой листвой и грозой. Майк в своей синей толстовке с капюшоном идет впереди, освещая путь фонариком, луч которого выхватывает из мрака корни деревьев, похожие на жилы. Внезапно он оборачивается, и луч фонаря попадает Уиллу прямо в лицо. — Эй, осторожно! — Уилл щурится, поднимая руку. — Прости, — Майк быстро опускает фонарь, но не отворачивается. Он смотрит на Уилла в полумраке, и его лицо странно серьёзно. — Просто… Проверял, не отстал ли. — Я не отстану, — говорит Уилл, и это звучит глубже, чем просто про лес. Майк замирает. Потом, не говоря ни слова, протягивает руку. Не чтобы помочь переступить через корень. Просто протягивает. Ладонью вверх. В свете луны, пробивающемся сквозь тучи, его пальцы кажутся бледными. Уилл, затаив дыхание, кладёт свою руку в его. Ладонь Майка шершавая, тёплая, живая. Он не сжимает её. Просто держит. Так они и идут несколько секунд, может, минут — Уилл уже не помнит, время тогда текло иначе — прежде чем тропа расширяется, и Майк, кашлянув, отпускает его руку. Но тепло остаётся. Оно жгло тогда. Оно жжёт и сейчас, через годы, контрастируя с ледяным прикосновением Тома. И в этот момент слёзы, которые копились годами, которыми он никогда не позволял себе ронять, наконец вырвались. Он злился на себя, на судьбу, на этот город, на Майка, на весь мир, который позволил ему дойти до этого — сначала сидеть в грязном переулке вместо веселья в клубе, а потом во сне целоваться с призраком прошлого, в то время как его единственная реальная версия была за тысячу миль, вероятно, давно забыв о нем. Он думал, что если бы Майк был здесь… Если бы губы, которые касались его, были его губами… Если бы рука на его талии была той самой, тёплой и шершавой рукой из леса… Тогда всё было бы настоящим. Поцелуй и прикосновение ощущались бы не меткой, а исцелением. Тишина между ними была бы не молчанием, а языком, на котором они всегда разговаривали лучше всего. Но Майка не было. Был только Нью-Йорк, неоновый ад, дым бара и чужая рука в его. И отражение в витрине, разбитое на куски синим и красным светом, которое смотрело на него, как на незнакомца. Уилл вытер глаза тыльной стороной ладони, смазав по щеке чёрную подводку, которую Том так любил. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. И снова натянул маску. Она прилипла к мокрому лицу, неловко, болезненно. Он снова считал вдохи и выдохи. Четыре. Пять. Шесть. Закрыл глаза в надежде снова не увидеть призрак чёрных кудрей и синей рубашки, который стоял за его плечом, молчаливый и вечный. И он понимал, что так больше не может. Что эта игра в подобие убивает его по частям. Что он либо найдёт в себе силы что-то сломать, либо сам развалится на куски, как его отражение в грязной витрине. И где-то в глубине, под толщей льда и ярости, шевельнулось крошечное, опасное семя решения. Оно было страшным. Оно сулило только боль. Но оно было честным. А честность — единственное, чего он не пробовал за все эти долгие, пустые годы.