Смертельная рана.

— О, божечки! — воскликнула Рената. Ее сердце упало вниз от испуга при столкновении на лестнице со стремительно поднимающимся вверх, перепрыгивающим через ступеньку, родным телом. — Напугала! Чего ты здесь, этого… От Земфиры за версту несло сигаретным дымом и отчаянной решимостью, от кроткой-тихой, пост-постельной не осталось и следа. Рената придержала ее, инертно покачнувшуюся, за плечи. Она нервничала, но Земфира нервничала сильнее. — Я… Я решила, что поступила хуево и потому не смогла уехать, — часто дыша, пряча виноватые глаза за челкой, призналась певица. — О чем ты говоришь? Щеки Земфиры вспыхнули красным. — О твоей матери. Я, ну, ты, наверное, уже в курсе, встретила ее, когда уходила и… Получается же так, что я подставила тебя и потом кинула. Так? Рената мрачно усмехнулась: интерпретация показалась ей довольно-таки забавной. У Земфиры тревог и без нее было предостаточно. Зачем добавлять ей еще одну? — Зе, это я тебя пригласила в квартиру, — напомнила она емко, глуша одолевающие ее слабости и страхи — впереди еще будет время для собственных чувств. — Из-за того, что я надавила на тебя. — Ага, а еще неоднократно принудила к сексу, — забавно цокнула языком Литвинова, прищуриваясь. Не сейчас. Не теперь. Не с ней. Не смей разваливаться на ее глазах. Не тогда, когда она такая особенно хрупкая и уязвленная. Этот груз вообще придавит ее земле. — Рената, серьезно… пиздец, да? Давай я поговорю с ней? — На сей раз ее лицо смертельно побледнело, а глаза, сделавшиеся темными, казались бездонными. — Прости, что я струсила и не сделала этого сразу, но… я как-то растерялась и… — Земфира… это хорошо, что ты не присутствовала, — принялась успокаивать ее Литвинова. Правда, хорошо, отлично даже… Страшно представить какой бы ад начала мама, застань их… вместе, вдвоем, там, подкрепив догадку/знание травмирующей картинкой. А Рената потеряла голову. Совершенно тронулась умом. Иначе чем еще объяснить то, что она не нашла лучшего места? — Я рада, — она с улыбкой, широкой-широкой, противной сознанию, потянулась Земфире, задерживая губы на ее щеке. Рамазанова вздохнула. — Как она отреагировала? Что сказала? — Разве это имеет хоть какое-то значение? — искренне удивилась Рената. — Да. — Нет. Если ты думаешь, что ее слова, ее мнение что-то изменят, то ты ошибаешься. Я люблю тебя и… Наши договоренности по-прежнему в силе. Не думай об этом. А что ей оставалось говорить, кроме как не снова признаваться в своих чувствах? Пересказать свой разговор с матерью и тем самым вогнать Земфиру в депрессию? «Знаешь, она сказала, что ты извращенка и что я совершенно безмозглое дитя, раз позволила тебе себя совратить.» «Знаешь, она сказала, что я разрушаю свою жизнь, что ты навсегда останешься темным пятном на моей чести.» «Знаешь, она моментально догадалась, что ты на чем-то сидишь. По бледности высохшей коже, по мешкам под глазами, по тремору рук… По каким-то очевидным лишь ей одной признакам. А у меня не получилось разубедить ее.» «Знаешь, я пытаюсь сейчас не разрыдаться.» — Рената, — она почувствовала руки на своей талии, ласковые и согревающие. Земфира притянула ее к себе ближе, позволив спрятать повлажневшее лицо на шее… Собирая ее, рассыпающуюся по кусочкам… Одна рука неспешно гладила вздрагивающую спину, вторая — взволнованные волосы. — Шшш… Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Давай я отвезу тебя домой, милая? И как только она умеет так быстро брать себя в обшлага? Делаться сильной ради нее?

***

Земфира рассеянно перебирала струны, наигрывая недавно созданную музыкальную композицию. Мысли все были об одном. С Ренатой они не виделись уже несколько недель, совсем не виделись, и даже не созванивались. Ломка по ней проявлялась в ежеминутной проверке мобильного телефона. Земфира не писала, не звонила, но ответа тем не менее ждала. Набрать первой не решалась. Не уверенная в том, что для этого минуло достаточно времени. Земфира прошла лечение в клинике, но судить о результатах пока было рано. Она и в прежние годы проходила — и неизменно возвращалась к точке старта, так чем теперь может быть гарантирован успех? Безумной любовью? Певица легла спиной на потертый ковер, прижимая к груди гитару. А почему бы и не да, собственно? Раньше она не завязывала так чтобы всерьез, реанимировалась просто и очищала организм перед будущими схватками. А вот на сей раз, правда, поставила перед собой цель. Но все-таки, если случится вдруг рецидив, если сорвется… Что будет с Ренатой, с Ульяной, с ними? Нет-нет, не время заманивать ее обещаниями. Пока сосредоточится на студии, на записи нового альбома, и только потом… А Рената дождется? Ждет ли она вообще, преданно и верно, по сей день? Алиса Михайловна явно промыла ей мозги. А за Земфирой косяков накопилось столько, что даже один правильный аргумент против мог перевесить чашу весов не в ее пользу. И Добровский… Добровский, с которым Литвинова проводит ночи в одной спальне, на одной постели… Не целибата же он придерживается? Вдруг она поддастся искушению? Нет! Об этом даже думать не станет! Рената любит ее, и точка! Струна порвалась под агрессивными пальцами. Земфира глубоко вздохнула. Покурила, начала менять порванную (гитара успокаивала нервы не хуже алкоголя), и тотчас зашипела, порезавшись об острый край у колков. Кровь проступившую слизала языком и закрыла глаза, вместо подушечки пальца представляя… Аргх! Невыносимо, как же невыносимо!

***

Лёня услышал скрип двери из детской, крадущиеся на кухню шаги и звон стаканов. В лице не изменился, но сердце сжала невидимая рука. Рената слишком часто в последнее время прикладывалась к бутылке, к пачке сигарет… Дружба с рок-певицей не пошла жене на пользу. Нет, у Ренаты и прежде были дурные наклонности, вредные привычки, но она их как-то контролировала, прислушивалась к советам. А теперь и слова ей не скажи против, смотрит извечно угрюмо и упрекает в ответ! Куда только подевалась эта трогательная хохотушка? Лёня на самом-то деле знал, куда… К своему сожалению, знал. Но ведь все это временное явление. Увлечение. Любопытство. Желание испробовать чего-то в корне нового. Забава. Именно этими выражениями Лёня и успокоил нервы встревоженной Алисы Михайловны, и свои заодно. Добровский совсем не ревновал (разве что чуть-чуть), да и к кому? К бабе? Рената отблагодарит его за терпение и понимание. Скоро ей наскучит этот сексуальный эксперимент. Рамазановой она уже начала приедаться. Телефон не пиликает уже несколько недель сообщениями и звонками. Наступила долгожданная тишина. Да и Рената заметно потухла, по всему выходит, случился раздор. Как она вообще могла быть с этой певичкой? Непонятно. Пьет напропалую, курит, хамит и ко всему прочему еще и сидит на каких-то веществах. И рожей не то что бы особо вышла. Мечта, в общем, а не женщина. Выждав пару минут и захватив с собой конверт, Добровский направился на кухню. С некой, удачно скрываемой даже от самого себя, опаской. Рената сидела за столом перед раскрытой книгой, компанию ей составлял бокал с вином. Лёня поморщился, но решил на сегодня обойтись без нравоучений. Не зря же он все-таки женился на актрисе, с ней никогда не соскучишься, вон какую драму разыгрывает, хоть стой, хоть падай: возлюбленная томится в рехабе. Усмехнулся про себя. Сколько он этих проектов Литвиновских пережил страшно и подсчитывать — переживет и этот. Он наклонился, целуя ее плечо через ткань шелкового халата, Рената вздрогнула от этого прикосновения аки невинная девица. Губы, медленно перемещаясь, проложили влажную дорожку к шее. — Ну, не отвлекай… Книга была открыта ровно на той же странице, что и вчера. Реквизит это ее что ли, бессменный? Добровский чмокнул ее в висок: — У меня есть для тебя подарок. Рената вседа обожала подарки, светилась так, когда их ей вручали — побрякушки всякие, блестяшки и… вот, собственно, путешествия. А он обожал ее радовать. — Что это? — с промелькнувшим в глазах любопытством она опустила взгляд на конверт, опущенный на стол. — Уик-энд в Париже. Только мы вдвоем, — он провел ладонью по плечу, пальцы просунул под халат, касаясь теплой кожи. Рената уколола холодом. — У меня не получится. Съемки, помнишь? — Я предугадал это. У нас свободная дата вылета. Любой отель, Рената. Любые покупки… В общем, все, что только заблагорассудится твоей славной душе. — У меня не получится, — повторилась Рената, сжимая пальцы на переплете книги, точно нуждалась в точке опоры и боялась дать слабину. — Почему? — Земфира… — Что, Земфира? — Добровский покривился, услышав женское имя. Ему казалось, что это относительно пройденный этап. — Вы снова начали общаться? — Мы и не… Мы дружим, — гордо посмотрела на него женщина. Лёня не выдержал, рассмеялся в голос. — И чем вашей дружбе помешает наша поездка? — давай, скажи. Сама же захохочешь, когда услышишь это признание вслух. — Ничем, но вот, знаешь, по всякому бывает, а она сейчас такая хрупкая и так вот нуждается в моем присутствии. — В твоем присутствии где? Рената ничего не сказала, но от внимания Добровского не укрылось то, как ее рука взметнулась к сердцу. Звонок в дверь прервал разговор. Сердце кольнуло в груди, и предчувствие, мрачное такое, грозовое, нависло тучей. Рената с удивлением (час был достаточно поздний для визита гостей), отправилась в коридор. Дверь отворила почти мгновенно. И следующим, что он услышал, был маятный, ненавистный ему голос: — Переезжай ко мне.