Смертельная рана.

Ее мотало из крайности в крайность в безумном круговороте — от чистой ярости до удушающего желания зарыться лицом в шею Ренаты, забраться под самую ее кожу… Неизменным оставался лишь внутренний вопль, беспрерывный, сводящий с остатков ума… Он не замолкал ночью, он не засыпал днем — он в ребра бился, кислотой к горлу подступал, беспрестанным был как вечный двигатель. Когда он умолкнет, больше ничего не останется: только пустота, только темнота. Сколько дней прошло с последней встречи — Земфира и в душе не ведала; по всем внутренним ощущениям минуло не одно тысячелетие. Она спала урывками, днем. Избегала еды и солнечного света, справедливо решив, что последующие за сим выбором физические недуги перевесят душевные. Боль на боль, баш на баш. По ночам обычно зависала непонятно где и непонятно с кем: лица, звуки, вещества давно слились в одну целую безобразную химеру. Рассвет нерушимо встречала с блокнотом и ручкой, выплескивая на все терпящую бумагу новые сумасшедшие мысли и формируя слова в куплеты. К музыкальным инструментам не подходила принципиально, осквернять их не хотела своими дрожащими грязными ручонками и застоявшимся запахом перегара и грязного тела. Она умирала и воскресала по сто раз на дню. А телефон по-прежнему молчал… Земфира уповала на чудо и потому продолжала упорно ставить его на зарядку каждые пять дней и проверять на предмет пропущенных. Множество от разных — ни одного от нужного. Как теперь быть? Всегда имелся запасной план, тусклый свет в конце туннеля, а теперь только поглощающая душу и тело темнота… И как славно было бы обвинить в этом кого угодно кроме себя. Но нет. Самостоятельно запустила процесс саморазрушения. Упорно усугубляла положение день изо дня и делала все для того, чтобы после не выбраться живой. А зачем спасаться? Ради чего? Вот спасенной быть — перспектива куда заманчивее. Только вот что-то никто не рвался в герои. Никому не нужна. Ей не нужна. И себе тоже. Земфира медленно села и подтянула слабые ноги к груди, подбородком уткнулась в колени и закрыла глаза. Грудь жгло. Из носа стекала алая струйка крови. И мутно как-то было в целом, непонятно, незнакомо. Возможно, это стандартное состояние, она не знала, до этой недели ни разу не пробовала белого порошка, и теперь думала, что не зря избегала… Уж чересчур крутыми оказались повороты от гиперактивности к полному бессилию, от всемогущества к страшной боли в мышцах от каждого незначительного движения, от… мрачного веселья к желанию уйти, избавиться от всего разом… Слишком… заносило. Выкидывало на обочину жизни. Или мирило с реальностью, показывало единственный действенный способ избавиться от всей этой боли, которая с каждым новым часом лишь возрастала с геометрической прогрессией? Сколько еще терпеть? Терзаемая… не сомнением , а безысходностью, скорее… она шатко поднялась с пола и сдернула куртку с вешалки вместе с крючком, достала из внутреннего кармана прозрачный zip-пакет. Открыть бегунок и добыть горшню веселых разноцветных таблеток стало той еще задачей. Пальцы не слушались. Колотило всю со страшной силой. Из зеркала на нее взирало незнакомое окровавленное лицо. Она горько улыбнулась ему. Потерпи. Скоро станет легче, и болеть перестанет. Убаюкает верная подруга ночь. По стенке (иначе бы не вышло) пошла в гостиную (потому что она находилась ближе всего) и села на диван. На полу обнаружиться не хотела. Недостойно это как-то, не статусно. Поднесла ладонь с зажатыми, частично оброненными по пути, ко рту. Кровь с уголка слизнула. Забросила сразу две, языком старательно надавила, проталкивая чуть глубже, рукой рот зажала, чтобы не выпали, и посмотрела на оставшиеся. Катастрофически важно было, чтобы оказалось четное число. «С нечетным не сработает» — решил воспаленный разум. Может, для начала подобает привести себя в порядок, искупаться, приодеться там нарядно? Какие правила? А какая, собственно, разница? Так драматичнее даже… Земфира голову запрокинула. Надо принести воды. На сухую не пойдет. Как же, сука, тошно. Какая к хуям вода?! Раз-два… В горле встала вторая порция, и Земфира почти проглотила ее, осилила, но вдруг резко накренилась вперед. В пустых глазах мелькнуло легкое осознание. Женское имя, навечно застрявшее в сердце и голове, выстрелило прямо в упор. Рената. Она обидится, расстроится, никогда не простит… Станет винить себя. Плакать. Из-за нее. По ее вине. Нет, нет, нельзя, не так скоро после них… С вибрацией мобильного телефона Земфира подпрыгнула на месте, это Она… Она! Снова открыла рот, отплевываясь с отвращением. К мобильному рванула, выжимая из себя последние силы. Посмотрела на экран. Свет потух. Надежда повесилась. И стыдно так стало за свою реакцию: — Здравствуй, мама… Как она могла… как посмела даже задумываться об этом? А что будет с родителями? Они не переживут же… А Рамиль? Справится ли он? Сука! Она ведь не какая-то истеричка и не слабачка! «Это было взвешенное решение. Правильное. Не принятое на эмоциях, — зашептал мерзкий внутренний голос. — Думаешь, ты кому-то по-настоящему нужна? Ты причиняешь только боль, мучаешь всех близких, грузом их на шее висишь. Любить не умеешь, ценить не умеешь, жалкая ничтожная дрянь. Они погрустят немного, приличия ради, и забудут.» Земфира головой закачала: нет, нет, нет. Ложь. — Что ты звонишь так поздно, случилось чего-то? — хрипящим голосом спросила певица. — Нет-нет, — услышала она родной голос и последующий вздох облегчения. — Просто сон такой плохой приснился, и так тревожно на сердце стало… Я хотела убедиться, что… Земфира сукой себя последней почувствовала. Содрогнулась вся. — Все в порядке, мам. Я люблю тебя. После короткого разговора с матерью Земфира направилась в ванную комнату, включила холодную воду и забралась под упругие ледяные струи. Они безжалостно колотили тело, немо выбивая из него всю дурь. Потом была лоджия, распахнутые настежь окна, пол, устремленный вверх взгляд и пачка сигарет в руках. Так было вчера, так есть сегодня, так будет завтра. Не жизнь, а существование. Тишина и затянутое тучами темное небо.

***

Дежурная улыбка не задела выцветших глаз. Колючий поцелуй куда-то в шею Рената упустила из внимания, заламывая руки, лежащие на коленях. Продолжая бессмысленно смотреть в открытую книгу, имитируя присутствие. Это было несложно. Лёня не доставлял особых хлопот и практически нравился ей, как нравится потертый тяжелый ковер на полу гостиной. Взгляд не мылит, босые ноги греет, просто существует наконец-то в одной вселенной с ней. Она могла бы быть счастлива с ним до гробовой доски. Это не так-то уж и сложно, когда совсем ничего не чувствуешь — ни к кому, когда ты просто вертишься с ним на одной орбите, не расплескиваешься, наизнанку не выворачиваешься, когда даешь умеренно, посильно, когда нервы защищены толстым слоем кожи; и когда взамен тебе — с благодарностью. Когда не шкалит. Тихое такое семейное счастье. Она вспомнит, обязательно вспомнит, или обучится заново притворяться счастливой и безмерно любящей, в прошлый раз же удалось поверить и самой в них. А пока тянет, ноет в груди, как будто сердце ее, жалкое и нелепое, кто-то в кулаке держит и с томительными паузами, неохотно, стискивает его туда-сюда, позволяя пока функционировать. Неизвестно ради чего. Глаза сухие, совсем не опухшие и не красные, Рената знает, Рената часами смотрелась в зеркало, чтобы убедиться. Не чудо ли это, что внутренний надлом, почти уничтоживший ее, не отразился на внешности? Покрылась ведь паутиной трещин, ударили ведь в самый центр… Почему, почему, этого совсем не видно? Хочется в старуху такую древнюю превратиться, морщинами изойтись, сгорбиться до земли и волочиться, волочиться, волочиться… одним видом своим влюбленных смущать. Снова войти в гармонию между телом и душой. Чтобы узнавать себя в отражении: да, да, это именно я, так я отныне выгляжу, я отлюбила, я счастье отжила. Рената дернулась, ее холодом обдало, когда она услышала Ее имя из циничных уст мужчины, который приходился ее мужем, рядом с которым она не смыкала глаз по ночам, мучаясь страшной бессонницей. Она посмотрела в его насмешливые недобрые глаза с сочувствием: Лёня места себе в последние месяцы не находил, тревожился, угнетался, а она ничем не смела ему помочь. Рената пальцы сунула под пояс легкого халата, пытаясь все его слова «до» воспроизвести в памяти на повторе, но ничего не вышло. Она не слушала. Она никогда его не слушала. Ужасная, ужасная жена из нее получилось, а мать — так еще хуже. И спросить надо, но так волнительно и страшно. Зем-фи-ра. Мужчина с мрачным весельем за ней наблюдал, он не скажет ничего хорошего. — Ты не мог бы… повторить? — решилась Литвинова. — Я тут… Она книгу захлопнула незаслуженно громко, показывая, что теперь вот освободилась, что теперь вот полностью принадлежит ему. — Я говорю, что твоя подружка нам дорого обходится. — Что ты… — Ты вообще меня не слушала? — Лёня знал ответ, Лёня понимал ответ, и солгать ему даже теперь в благих целях язык не поворачивался. Рената легонько вздохнула и положила руку ему на колено, поглаживая. Это всегда срабатывало. Он сглотнул, ближе придвинулся, влажно целуя ненакрашенные губы — и пускай: это только оболочка, не ее даже теперь. Снова отодвинулся, цепляя пальцами подбородок. Прямо в глаза посмотрел: — Она бы могла вести себя сдержаннее. Ее поступки с некоторых пор влияют и на твою репутацию, — холодно усмехнулся Добровский, — а значит и на мою. На нашу, Рената. Но никто кроме меня, кажется, об этом не беспокоится! Ты бы знала, как я устал подчищать за ней следы, не пускать лишнюю информацию в прессу, в общем, делать все для того, чтобы наши имена перестали полоскать в дерьме все кому не лень. Рената, это уже давно не забавно и не весело. Прекрати с ней общаться, сделай так, чтобы ваши имена перестали ассоциироваться! Я не понимаю, как тебе вообще не мерзко находиться с ней в одном пространстве! Сколько в ней заразы, гнили ты вообще понимаешь? Весь круг ее общения, черт подери, состоит из дорогих шлюх, наркоманов и прочей шелупони! Как ты допускаешь, чтобы эта… девушка в принципе приближалась к нашей дочери? — А к какой категории ты относишь меня? — Прости? — Ну, вот я, кто? Шлюха? — Рената… — Ответь. — Ты прекрасно знаешь, что я не имел тебя в виду. Рената иронически усмехнулась, додумывая фразу, заходя за нее. Как прав был Лёня, он не имел в виду ее, никогда. Он любил образ из своей головы и подтачивал реальную женщину под свои высокие стандарты. Он едва ли был знаком с нею. Он не знал ее сердца и мыслей. Всего лишь рядом, всего лишь спутник. — Земфира, — шепотом произнесла она потаенное в глубинах сердца имя. — Что, Земфира? — Ты хотел чем-то поделиться, — напомнила Литвинова смело, рану кровоточащую раздирая жестокими пальцами. Она вытерпит, вынесет что бы там не ожидало. Но почему же тогда так больно, так страшно?.. Словно непоправимое что-то случилось. И руки стынут, и дышится с трудом. Лёня молчал, и его молчание царапало душу льдинками. — Про Земфиру. — Ах, да… Фотокарточками. Со звериным оскалом, чуточку волнующим даже, мужчина открыл замок кожаного портфеля и вынул пухлый конверт. Рассыпал ворох темных фотографий по журнальному столику. — Посмотри, кого ты приводишь в наш дом. Она даже не пытается. — Не пытается чего? — Сойти за приличного человека. Рената захохотала в голос, громко и заливисто, чтобы других эмоций не показать внимательно наблюдающему за ней мужу. Он реакции ждал, подтверждения своих самых страшных подозрений, но Рената ничем ему не могла помочь, перебирая фотокарточки: ни навзрыд закричать, ни расплакаться, ни ревностью съедаемой рассвирепеть. Она едва ли видела кого-то рядом с мрачной певицей, все незначительное будто показывали через осколки кривого зеркала: пальцы-сосиски на ее бедре, низкий стакан в бледной руке, пепельница с окурками, белый порошок в пакетике под левой ладонью с обгрызанными ногтями… Ничего из этого не видела… Одни лишь глаза — изумрудные стекляшки, жизни в которых не больше, чем у утопленника, вгрызлись в сознание бешеной собакой. В пот холодный бросило… все внутренности в змеиный клубок скрутились, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Разве после этого выживают?.. — Ты… следишь за ней? — Делать мне больше нечего, — фыркнул Добровский. — Это один пронырливый журналист расстарался, не то что бы ему пришлось очень сложно на этом поприще: Земфира Талгатовна и не думала скрываться, когда отправилась в один из самых популярных ночных клубов. Скажи еще спасибо, что я успел выкупить фотоснимки. Ты хоть представляешь какой скандал бы начался, и как бы он на нас отразился? Да-да, именно на нас, потому что в последнее время ни одна статья про Земфиру не обходится без упоминания твоего имени. Неужели ты хочешь, чтобы… — Когда? Когда были сделаны эти фотографии? — Позавчера. — Боже… Боже… Она согнулась пополам. Чувства, которые запрятала за семью замками, тараном снесли не то что хрупкие замки, но и сами двери, обнажая чудовищную боль.

***

Новый день все никак не наступал. За окном светлело и темнело, но Земфира по-прежнему жила в одном. Обрывочные воспоминания не добавляли никакой ясности. Ледяной пол лоджии и ноющая (наверняка) спина при первом пробуждении. До продавленного дивана Земфира доскреблась только чудом... Жар, пылающие костром лицо и грудь... Ломающиеся суставы... Колотящий тело озноб... Сведенные болезненной судорогой мышцы... Она не могла так сходу сказать, где именно у нее болит, она сама — квинтэссенция боли. Хорошо было бы добраться до аптечки… хорошо и невозможно… мутило, голова кружилась страшно от одной лишь мысли об этом. Не до подвигов теперь. И минеральная вода так нестерпимо далеко… В целой комнате от нее. В целых шагах. Глаза разболелись, и Земфира снова закрыла их. Телефон, лежащий под рукой, все звонил и звонил, а она, превозмогая болезненные ощущения, каждый раз смотрела на него и каждый раз разочаровывалась. Мама, Рамиль… Брату даже набрала сообщение, хотела написать «я в порядке», но сил хватило только на «я ок». Выключила мобильный от греха подальше. И снова провалилась в никуда. Ей мерещилась Рената: чувствовались ее нежные руки на лице, щекочущие шею волосы, звук дыхания… Сердце дрожало от восторга… А потом Земфира открывала глаза и неизменно оставалась одна — все в той же комнате, все на том же диване, все в той же агонии… И кашель душил, но реальность — сильнее.