Смертельная рана.

— А Рената?.. — поглядывает на мужчину Земфира. Внутренний дискомфорт причиняет ей почти физическую боль. Она под столом сжимает пальцы на ногах. Прекрасно понимает, что ей здесь не рады, знает, и по какой причине — обычно в таких случаях всегда стремительно удаляется, но Рената… мысли о ней тормозят все природные инстинкты. Она взгляд прячет в кружке с кофе. Добровский не спешит отвечать на вопрос, продлевая агонию. Земфира горько улыбается уголком губ: что ж, справедливо. — Что, Рената? — Еще не проснулась? — Уже уехала часа два с половиной как. Сердце пропускает удар. Значит, не приснился поздний (или ранний?) визит: вплетенные в корни волос нежные пальцы, дыхание, шепот на ухо. — Зе? — зовет ее Рената. — Ммм? — У меня вот дела сейчас, уехать нужно. — Поняла, — Рамазанова рывком садится в постели. Моргает заторможенно. — Дай мне пять минут на сборы. — Нет-нет-нет, — тараторит Литвинова, пугливо задевая ее плечо рукой. — Я разбудила тебя сказать, чтобы ты… ну вот это, спала спокойно. И дождалась меня. Пожалуйста. — Какая прелесть, — Земфира немного сварлива с утра. Или много. Впрочем настроения ее дурного не замечают. — Окей, — она сминает подушку руками, прежде чем снова уронить на нее сонную голову. — А куда, или это секретная информация? — спрашивает она, чтобы завести вежливый разговор. И нет, не ради соблюдения приличий, а в попытке доказать себе, что она не так уж и плоха в социальном общении. — У нее пробы на роль. — На какую? — А какая разница? — в свою очередь спрашивает Леонид. — Это временная блажь, очередной ее проект, знаете, сколько их у нее было прежде? Бесчисленное множество. Писательская деятельность, актерство, попытки стать… — Нет ничего плохого в поисках себя, — перебивает Земфира. — Безусловно, но не когда они идут во вред. Это все, о чем она могла думать в последние дни. Нервы, бессонница, круглосуточная вычитка текстов. Правда, прошлой ночью она планировала отоспаться как следует, чтобы сегодня выглядеть посвежее, но откуда вам было об этом знать, да? Сердце колет от умелого намека. — Уверена, что ее свежести ничто не в силах помешать, даже мой незапланированный визит, — говорит Земфира с твердым убеждением. — Она была рада меня увидеть. — Ваша правда. Рената может быть милосердной и жалостливой по отношению к симпатичным ей людям. До поры до времени. — Вот как? — Пока не понимает, что ее добрыми чувствами искусно манипулируют. Тогда все светлое, что она к вам испытывала, в одинаковых пропорциях сменят арктический холод и жестокость. — Личный опыт? — отвечает Земфира с ядом в голосе. — Нет, всего лишь анализ и наблюдения. Предсказание, если хотите. Это все не про нее. Не коснется ее. — Хреновый из тебя… из вас пророк. Я никогда ее не обманывала и не собираюсь этого делать в будущем. — Но манипулировали. — Когда? — Да хотя бы вчера. Иначе к чему еще было нужно заявляться в таком состоянии? — Порыв души. — Или попытка сделать так, чтобы вас не только не выставили за порог, но и пожалели, заведомо простили и извинили. Сказать, что вы сделали? Вменили Ренате чувство вины.Что вы так на меня смотрите? Конечно, она сообщила мне о вашей размолвке. Паника длится всего лишь короткое мгновение. А после это чувство перехлестывает вера. Рената могла обмолвиться о их ссоре, но не о ее причинах. Ни о чем действительно важном и личном. Земфира чувствует свое преимущество перед ним. Она сочувствует, по-настоящему, сочувствует ему. Должно быть непросто понимать, что любимая женщина ускользает прямо из-под рук и ты не можешь этому противостоять. Но она не намерена отступать, потому что да, собственное счастье, счастье Ренаты ставит превыше счастья чужого ей человека. — Поэтому вы должны понимать мое стремление помириться как можно скорее, — просто отвечает она. — Рената мне очень… дорога. Он тихо посмеивается, не изменяясь в лице. «Он… угрозы во мне не видит», — вдруг осознает Рамазанова с грюкнувшей где-то в груди болью, для него это все игра в кошки-мышки, не более. Почему, раз все ее чувства лежат на поверхности? Почему? Крикнуть бы, что Рената уже ее. Была, будет. Не способен человек так целовать без чувств! — О, да, она вам очень, не сомневаюсь, но а вы ей? Наши отношения с Ренатой не изменились после вашего знакомства. Во всех аспектах остались прежними, понимаете? Да. — Может, еще чашечку кофе? Земфира отказывается.

***

Она не подписывалась на такое. Одно дело дождаться утра и спокойно все обсудить вдвоем, и совсем другое — вести задушевные разговоры с ее муженьком, когда самой Ренаты даже дома нет. Чистый сюр. Певица мечется по крохотной комнатушке — в личном пристанище Литвиновой; в месте, где они прежде неоднократно проводили время наедине; в месте, где она поняла и приняла то, что влюбилась в эту волшебную женщину; в месте, где она призналась ей в своих чувствах; в месте, где получила отказ. Земфира не уверена, что имела право вторгаться сюда без приглашения и без хозяйки, но что сделано, то сделано. В гостевой не выдержала бы долго, сбежала давно от раскалывающих голову мыслей. А тут… где все пропитано духом Ренаты… становится легче дышать и его слова почти забываются, есть шанс продержаться. Добровский не знает ее. Смотрит на нее через испорченную призму. Она не пыталась манипулировать Ренатой — осознанно так точно нет, поэтому не способна и разочаровать ее. Или все-таки да? Земфира проводит рукой по волосам. Достает из кармана телефон и набирает извинительное сообщение с общим посылом «ну никак не получается дождаться» — и почти нажимает на «отправить». Но что это ей даст? Дополнительный минус? А если останется — наговорит чуши. Или-или. Ладно. Она глазами обводит книжные полки, шкаф, раму с картиной, целое собрание разнообразных свечей, пристроенных то там, то здесь, папку с узелками, толстые блокноты и тетради, упрятанные на самую верхнюю полку… Последние представляют самый больший интерес. Земфира догадывается, что там и… Будь она побестактнее да понахальнее, давно бы заглянула туда, съела все строки от и до, сжала бы их в себе и навечно сохранила в памяти… Потому что, что если не это позволит ей по-настоящему проникнуть в сердце Ренаты? Но нет, нет, нельзя… Не доверяя себе, резким шагом отклоняется от книжного шкафа и возвращается к письменному столу. На нем — еще одна крайне соблазнительная тетрадь. Земфира клацает зубами и рвёт на себя потрепанную книгу с закладкой, лежащую подле. Чтение одной книги на двоих — тоже интим. Наверное. Правда, сейчас она предпочла бы другой. Страница за страницей — с особым упором на те строки, что отмечены грифельным карандашом. Время течет быстрее, и в паузах уже не думается о словах Добровского, не вспоминается о собственных сомнительных гранях характера, не пугает будущее. Она спокойна. Спокойна до тех пор, пока не обнаруживает между страниц сложенный в четыре раза тетрадный лист в клетку; ее пальцы машинально разворачивают его. Сердце подпрыгивает в груди, после падает куда-то в желудок и трепыхается как сумасшедшее от вороха эмоций. На рисунке изображена она. Щеки горят. Осмыслить, что это значит, как следует не получается, потому что гремит входная дверь. Плечи вздрагивают. Земфира поспешно возвращает лист в книгу. Потирает щеки: стереть бы этот румянец и попросить дополнительное время; но это невозможно. Рената находит ее до обидного быстро, чувство такое, что она с самого начала знала ее точное местонахождение. Земфира поверхностным взглядом осматривает «место преступления», чтобы убедиться в том, что не оставила обличающих ее следов, лопатками чувствуя внимательный взгляд. — Зе. — Я не копалась в твоих вещах, не переживай, — быстро говорит она. Загляни кто в ее записи без разрешения и тайком — сразу отправился бы нахер (и это в лучшем случае), так что Земфира заранее подготовилась к вспышке гнева. — Только книгу собиралась почитать. — Помнишь, еще давным давно, я тебе говорила, чтобы ты… Как дома себя здесь чувствовала? — Да. — Я имела в виду именно это, — улыбка легкая, несколько опасливая успокаивает Рамазанову. — Так что давай не будем? — Не будем чего? — Низиться к объяснениям. Я знаю, что ты бы не стала, и доверяю тебе. — Как все прошло? — меняет тему Земфира. Непослушные глаза опускаются к полным губам. Как теперь смотреть на них и не вспоминать спелой сладости? Рената не замечает или не хочет замечать такого внимания. — Вроде как положительно. Но это все сейчас не важно, не интересно, — отрезает Литвинова. — А что интересно? — Ты смогла меня простить? Земфира давит нервную улыбку: он оказался прав, Рената терзается чувством вины. — А ты меня? — Что… — Я вспылила, — вздыхает Земфира. — Меня задели твои слова за живое, но… Я, очевидно, утрировала и довела свою печаль… до какой-то нереальной высоты. Неправильно, чересчур бурно отреагировала. — Но и мне не следовало… — Рената, ты вчера очень качественно, старательно я бы даже сказала, извинилась, так что давай не будем мусолить старые обиды? Все забыто. Осталось во вчера. Все, кроме… — То есть, мир? — расплывается в счастливой улыбке Рената. Земфира кивает. Пальцы легонько надавливают на плечи, привлекают к себе. Сердце гулко бьется в груди от объятий. Земфира руки опускает на талию, кончиками пальцев намеренно задевая бедра. Носом к шее жмется. Знак какой подай, а? Разреши.