Смертельная рана.

Земфира, упершись лбом в стальную дверь, вдавливает палец в кнопку звонка. Уши режет неприятный звук. Сладость предчувствия скорой встречи несколько умаляет злость, в угоду которой она и пожаловала сюда без приглашения. Остатки здравомыслия рекомендуют отпустить ситуацию. Глупо ненавидеть Ренату только за то, что та чувствует все иначе. Никто не в силах гарантировать взаимность в делах сердечных. И то, что Земфира рядом с Ренатой впервые за долгие годы почувствовала себя как дома — защищенной, понятой и принятой — только ее проблемы и только ее ответственность. Но. Почему Литвинова заблуждается на ее счет? Почему видит такой же, как и сотни других вокруг? Она не поверхностная. Она глубоко чувствующий человек. Она не питается одними лишь страстями. Она умеет искренне любить, и между «срезать приглянувшиеся ей ароматные цветы» или «ухаживать за ними и оберегать» выберет второе. А легкости в жизни она — да, так уж и быть, ищет, но что в этом плохого? Можно подумать, кто-то намеренно станет искать невзгоды и страдания! Замечание же по поводу разных образов жизни и вовсе оскорбительно! Литвинова считает себя на порядок выше нее, раз ходит на коротком поводке мужа, выпивает ограниченное (разрешенное ей) количество бокалов в неделю и возвращается по вечерам в тихое семейное гнездышко? Ха! Земфира по крайней мере вольна в своих выборах и в своих ошибках. — Зе… Клянусь, я не хотела тебя обидеть и… — Я не из обидчивых, забей, — неохотно произнесла Рамазанова, не совсем понимая, зачем вообще приняла этот звонок спустя десятки пропущенных. Она хотела уйти в затишье и притвориться, что этой женщины никогда не существовало в ее вселенной. Продержалась трое суток. — Просто не вижу смысла продолжать с тобой общение, ты бы могла и сама об этом догадаться, — хмыкает в трубку певица. — Точек соприкосновения, как и понимания, между нами ноль. А травить себе душу, теша чужое самолюбование, и в будущем как-то совсем не греет. Пока. О. Она ждала новых звонков и сообщений с просьбой объясниться и даже новых извинений. Опасалась личного визита. Того, что Рената вдруг решит караулить ее под дверью или искать «случайных» встреч. Она заготовила бескомпромиссно честные и жестокие слова ей в ответ на этой случай. Она получила пустоту. И теперь сама, перебрав с увеселением, стоит под ее дверью, чтобы поставить окончательную точку и сказать уже в глаза «Нам лучше с тобой больше никогда не встречаться». Земфира облокачивается на стену в подъезде, услышав движение по ту сторону. Колени мелко трясутся. Равновесие поддерживать — почти непосильная задача. Ее пробирает на нервный смех. Как назло. Пиздец. Но давать заднюю уже слишком поздно. Дверь открывается и на нее смотрят бесконечно пораженные глаза. Земфира мониторит Литвинову тяжелым взглядом — абсолютно не сонную, взъерошенную немного, взбудораженную, в одном шелковом халате на обнаженное тело. Чем занималась до — очень хотелось бы знать. — Зе? — Рената дерганной рукой поправляет взлохмаченные волосы. — Ты вот говорила… писала… что тебе очень неловко передо мной за свои слова, что ты была неправа и готова загладить свою вину… и все такое, да? — частит она. — В общем и в целом… — Поцелуй меня. Сейчас. В губы. И все забыто. Что же… Говорит по плану, слово в слово практически… Сердце гулко бьется в груди в неизвестном ожидании. — А? — Поцелуй меня, — повторяет Земфира громче, делая шаг навстречу, в чужую прихожую. Слышит из соседней комнаты малодовольный окрик: «Рената, ну кто там?», детский плач фоном. Вжимает голову в плечи. Ее словно окатили ледяной водой. Она дышит открытым ртом и на Ренату продолжает смотреть скорее машинально с единственной мыслью — бежать, бежать, бежать. Только теперь Земфира начинает понимать, о чем именно ей толковала Рената. Она оказалась абсолютно права во всех своих заключениях. Она раскусила ее гнилую натуру на раз-два. Строит из себя хуй пойми какую интеллектуалку с мыслями о высоком, а сама… Ужралась в хламину, заявилась в чужую квартиру посреди ночи — к семейной паре так-то — разбудила маленького ребенка и чего ради? «Поцелуй, блять, меня». Сраная эгоистичная дура… И порывы… Ею руководят одни порывы. И в этом заключении Рената не ошиблась. — Рената, извини, я… — она задом пятится к выходу, когда прыткая женская ладонь ловит ее руку. Она приносит беды. Связываться с ней — себя не уважать. — Рената, так… — ранее приближающихся мужских шагов не расслышала ни одна из них, поэтому теперь в неожиданности замирают обе. Литвинова ориентируются быстрее — продолжает с самым безмятежным и невинным выражением лица поглаживать ее кожу, оставаясь опасно близко. Через прищур, велевший мужу соблюсти правила приличия, она сдерживает, сорвавшийся было поток вопросов. Земфира выпрямляется, принимая храбрый вид. Готовая к любой реакции — кроме вежливого безразличия. Неужто он ее не слышал? Или слышал слишком хорошо, и эта ничтожная крошечная улыбка на лице Добровского возникла там не просто так? Дескать, ты серьезно думаешь, что тебе хоть что-нибудь здесь светит? Рената никогда и не посмотрит на тебя — мерзкую… — Доброй… — Леонид вышколенным движением поправляет воротник пижамной рубашки с таким самодовольным видом, точно сейчас готовится выступить на общем собрании акционеров с важным сообщением, а не стоит в узкой прихожей. — … ночи, Земфира. Вы по какому-то срочному вопросу? — Я… Она на рубашку темно-синюю смотрит: пуговицы в середине ряда застегнуты неправильно, а волосы, его хреновы волосы, всклокочены на затылке так, словно его оторвали от… Земфира бросает новый взгляд на притихшую, опустившую глаза к полу Литвинову и облизывает сухие губы: кто бы сомневался… Примеряет вежливую улыбку: — Извини, я потеряла счет времени. Думала, что еще слишком рано, а оказалось… — она проводит рукой по волосам, чувствуя себя униженной. Блять, он же наверняка видит все, чувствует — и отвратительный запах перегара, и табака… Вечер у нее и правда складывался славно до поры до времени, но теперь… Она шмыгает носом. Что хуже всего: и Рената видит ее такой. — В общем, простите за беспокойство. Надеюсь, не слишком помешала? Ничего важного, конечно, же у меня нет, ничего важного или срочного… Ничего. — Мы еще не спали, а Уля… Она не так давно заснула, но да ладно, что уж теперь об этом говорить. Рената, я вернул ее в кроватку, но она хочет, чтобы ты… — Я пойду, простите еще раз, — произносит запинающимся голосом — под насмешливым взором — Рамазанова, решившая в кои-то веки не позориться еще сильнее. — Стой, — просит, нет, приказывает ей Литвинова бескомпромиссно твердым голосом. — Пожалуйста, оставайся на месте, — значительно мягче добавляет она через секунду. — А лучше проходи в гостиную, я сейчас уложу Ульяну и мы… Мы поговорим. Лёнь, пожалуйста, вернись в спальню или в свой кабинет, или… Ты же видишь, что Земфира… — Ладно. — Спасибо, — мягко улыбается мужу Рената, — я и к тебе чуть позже подойду, когда мы закончим… — Хорошо, — он целует ее в висок — так легко и просто, потому что имеет на это все права, потому что прежде неоднократно проделывал этот фокус… И не только этот, но и многие другие, недоступные окончательно поникшей и разуверившейся брюнетке. Земфира клонится вниз, когда мужчина оставляет их наедине, чтобы хоть немного спрятать подкатившие к глазам горькие слезы и снять обувь. Ее шатает безбожно, она практически заваливается на шкаф, когда Рената вдруг опускается на колени, помогая ей разуться. Справившись с задачей, женщина так же резво поднимается. Нежные пальцы аккуратно стирают влажные дорожки с лица: — Зе… — шепчет сбивчиво, мелко дрожа, — все хорошо, замечательно даже, я так рада, что ты пришла сегодня… Все хорошо… Не расстраивайся, прошу. Мы… Я сейчас к Уле, потом к Лёне, а потом к тебе, договорились? Только не сбегай, пожалуйста, заклинаю тебя. На третьем месте — ожидаемо на третьем месте в списке приоритетов. — Постараюсь. Постараюсь быть сдержанной и взрослой, как ты любишь, Ре. Через некоторое время Земфира невольно становится свидетелем их перешептываний, особенно громких в ночной тишине. — Рената, вообще-то это была моя мама! — А это… это моя Земфира. Моя самая близкая подруга, понимаешь? Она столько для меня сделала! И ей сейчас так непросто… «Благодарности только не хватает для полного счастья», — думает Земфира, обхватывая руками голову. — А кому… блин, в ее состоянии было бы просто? Я бы, наверное, даже из-за стола не смог подняться, вылакай столько… Хм. С какими людьми ты вообще водишься, Рената? Кто будет наш следующий гость? Человек без определенного места жительства из подземки? — Лёня! — Извини, но это уже ни в какие ворота. — Так?.. — Я позвоню своему водителю и он доставит сей ценный груз прямиком до квартиры в целости и сохранности, обещаю. — Нет! Я хочу, чтобы она… вот у нас сегодня… Это же и моя квартира, правда? И я тоже имею право голоса? — Да, но… Давай ты лучше притащишь очередного блохастого котенка? — Ты и котенка не разрешил мне оставить. — Рената! — Но сейчас это даже не обсуждается. Каким-то чудесным образом Земфира, даже слыша женские приближающиеся шаги, оказывается не готова к вторжению Литвиновой. Она вздрагивает от неожиданности, ладони с головы роняет на колени, поникший взгляд — туда же. Божечки, как же ей стыдно за все вот это. Как теперь станет смотреть в глаза Ренаты? Как, как, как… Лучше умереть на месте! Она лицо прячет за рукой — в детском желании раствориться. Легкий аромат духов, уже въевшийся в кожу пленительной блондинки, волнует нюх; Земфира чувствует ее нереально мягкую ладонь поверх своей — обхватывающую, стискивающую, отрывающую. Идет на опережение, не желая слышать упрек или хуже того жалость. — Я полная дура. Знаю. Прости. Клянусь, через пару минут я исчезну из твоей жизни навсегда, ты имя мое забудешь и… Договорить не успевает, да что там договорить, даже глаз прикрыть — мягкие чуть шершавые губы прижимаются к ее. Мозг спит, а вот руки уже пользуются моментом и давят на поясницу, тянут к себе. Дыхание спирает в груди, и сердце бьется красноречиво часто. Ладонь по струящемуся халату ползет к бедрам. Земфира дуреет, буквально дуреет от ощущения их соприкасающихся губ; от того, что Рената теперь сидит на ней; от того… От того, что сейчас ей все дозволено ( как подсказывает шестое чувство) и значит, если она развяжет тонкий поясок на талии никто не будет возражать, потому что чересчур под эмоциями. Теплый влажный язык надавливает на узкую полоску губ. Земфира впускает его, а после… Взвыть моментально хочет. Кто же ее проклял так, а? — Стой, стой, стой, — шепчет сбивчиво, отмыкая от влажного рта и стискивая зубы. — Достаточно.. поцеловала? — спрашивает Литвинова. Невинно, блять, так. — Хватит? Теперь я прощена? Земфира откидывает голову на спинку дивана, жмурится, прикладывая ладонь к верхней части груди. — Никогда не будет достаточно. — Зе? — Я… Я не могу, — любое оправдание покажется Ренате фальшивым, любое, кроме правдивого. Да что же это за день такой дебильный! Земфира ногой стучит об нижнюю часть дивана, нервничая. Глаза закрывает, отсчитывая от пяти до нуля. — Мне хуево. Тошнит, понимаешь? — От меня? — От тебя — меня бросает в жар, а остальное это уже следствие… Блять, я лучше пойду, мне нужно на свежий воздух, и вообще… — Я не отпущу тебя сегодня, — говорит Рената, на мгновение дотронувшись до плеча. — Лоджия, ванная, гостевая спальня, все в полном твоем распоряжении, Зе, только не уходи, прошу тебя. Я места себе не буду находить, если мы не поговорим нормально, на трезвую голову. Пожалуйста. А если ты сейчас уйдешь… Нет. Абсурд. Молебный взгляд, прикушенная в ожидании губа. — Хорошо, но с одним условием. — С каким? Как бы сформулировать свою мысль поизящнее, так, как Рената любит? — Не подпускай его сегодня к своему телу. Земфира умрет в противном случае на месте. — По-твоему, я бы стала? Земфира улыбается. Все в ней кричит «да», и не потому что она действительно так думает, а потому что жизнь ее научила причинять боль в ответ на боль.