Горгород

Я спускаюсь, беспрецедентно оправданный Лицемерно помилованный, тридцатилетний Бля, меня явно любит Вселенная Не знай меня все, я вряд ли бы уцелел там Но, видимо, мэру надо улице бедной Продать было милосердие да правосудие щедрое — хер знает Я живой, спасибо фортуне

Пятница.

      Писк начала записи. Треск, перемежающийся с глубокими вдохами и выдохами, будто человек на проводе пытается привести разрозненные мысли в относительный порядок, но проваливается фатально. Короткий кашель — только чтобы прочистить горло.       — Шаст, я уже устала говорить, что ты абсолютно законченный идиот, я таких долбаебов в жизни не встречала. Серьезно? Ты полез в заговор против Мэра? Если бы ты знал, в каком ахуе я была, когда узнала, ты бы даже не поверил. Ты первый клиент в моей практике, кто доставляет столько проблем, уеблядь ты редкостная!       Щелчок. Вторая запись. Снова тяжелый и вымученный выдох, будто она пытается вытравить из легких всю тревогу, весь страх за человека, который в каком-то смысле стал ей дорог, как брат или близкий друг.       — Но вообще я рада, что тебя отпустили. Не знаю, почему Мэр решил вдруг побыть таким благосклонным, но готова лично его расцеловать. Прошу, как будешь дома, перезвони мне. Я хочу услышать твой голос и увериться, что с тобой все в порядке. Я волнуюсь, Шаст. Правда волнуюсь. И принеси сегодня оставшуюся часть «Полигона», хорошо? Вряд ли конечно после такого его напечатают, но попытка ведь не пытка, да?       Через пару часов она будет колотить пальцами по клавишам набора номера, вбивать в аппарат знакомые цифры. Она будет заливаться слезами, и дышать размеренно уже не получится. Она будет чувствовать на талии руки мужа, пытающегося ее успокоить. Безутешно. У потери нет ни лекарства, ни срока годности, она слишком хорошо это узнает. Она будет материть его сквозь сжатые зубы и наговаривать последнее голосовое, сама не зная, зачем. Просто чтобы почтить память. Чтобы выразить всю поселившуюся под ключицами боль.       — Ты! — она будет срываться на всхлип. — Как ты посмел сдохнуть, а? Почему, Антош, почему? Скажи, что это всего лишь глупые слухи, что ты сейчас где-то, живой и здоровый! Хотя нет, не говори, иначе я сама приду и убью тебя за то, что заставляешь меня плакать. И за то, что так и не подарил мне подарок на годовщину, — она будет смеяться истерически, а потом вдруг затихнет и прошепчет, как сокровенную тайну, как самые важные на свете слова. — Покойся с миром, милый. Знаешь, когда-то мне даже казалось, что я тебя любила. Всего на миг.       И под непонимающий взгляд мужа положит трубку. И он ее простит. В этот миг отпустит ей этот глупый грешок, так и не переросший во что-то большее. Потому что они будут уверены, что «великий писатель Антон Шастун погиб сегодня в результате пулевого ранения. Тело, по заветам Антона Андреевича, было кремировано, а прах развеян над морем. Надзор Безопасности уже ведет расследование. Просим воздержаться от самосуда и дождаться официальных результатов следствия»… ***       — Антон… — что-то холодное и мокрое падает на щеку и тут же испаряется в окружающей жаре. — Антоша… — еще раз. — Шаст… — и еще. — Милый, милый, господи, блять. Если ты сейчас не очнешься, я сам тебя добью, клянусь!       Его лица касается что-то шершавое. Чужая кожа. Слегка влажная от слюны. Губы. Это поцелуй. В нем ощущается столько страха и отчаяния, что внутри все ноет и рвется на волю. Выпусти, выпусти, ответь на зов, сделай хоть что-нибудь!       Голос где-то вокруг, вовне и между. Ребер и вдохов, которые Антон начинает делать жадно, встречая на пути преграду в виде режущей боли. Такой сильной, что ее едва ли можно побороть, но он справляется. Стонет на очередной глоток кислорода и распахивает глаза. В этом всем есть смутное чувство дежавю — за эту неделю он приходил в себя слишком часто. А терял себя и того больше.       Вокруг — темнотища кромешная. Но даже в ней он видит блеск сапфировых глаз над своим лицом. В них стоят слезы — продолжают падать и жечь Антону кожу, и он от этого зрелища тоже едва не начинает плакать, но сдерживается. Потому что с губ срывается лишь задушенное:       — Ты…       Арсений выглядит бледнее, чем обычно, хотя это кажется уж совсем нереальным. Он обогнал по оттенку и бумагу, и мел, и даже абсолютный свет, от которого слепнут. Он испарился, сделался прозрачным, и в окружающем мраке остается лишь его контур, который Антон считывает безошибочно и цепляется за него. Но не как за спасательную шлюпку, а как за триггер.       Предатель — колотится в ребрах. Предатель — застревает в гортани. Предатель — вертится на языке, и он все-таки выплевывает это слово.       — Предатель.       Получается куда менее враждебно и куда более жалко. Арсений на это лишь кривится и отводит глаза. В них слез становится еще больше, будто бы Антон этим набором букв выполосовал что-то кривое на его внутренних органах. Будто оскорбил его, а не всего лишь сказал правду.       — Лучше молчи, — говорит Ангел, и его голос сейчас звучит куда холоднее, чем всего секунду назад, когда он так настойчиво его звал… с того света…       Антон резко садится и тут же об этом жалеет. В груди что-то гудит, посылая волны невыносимой боли по всему телу, и он тут же падает обратно.       — Ты идиот? — Арсений тут же снова поворачивается и неотрывно смотрит ему в глаза.       — Где я? Я умер? — вопросом на вопрос отзывается Шаст.       — Нет, — парень невесело ухмыляется. — Тебя подстрелили люди из НБ. По приказу Мэра. Он хотел убрать тебя по-тихому и свалить на несчастный случай. И у него это получилось, между прочим, плакаты с твоим лицом сейчас по всему Горгороду висят. «Светлая память великому писателю», — он корчит комичную мордашку, но тут же возвращает серьезность. — Мы сейчас у подножья, в пещере, об этом месте знает только парочка человек, да и те почти все уже ножки с виселицы свесили.       — Тогда почему ты здесь? — Антону кажется, что он сейчас в Чистилище. Ему надо отмолить грехи. А Ангел — его самый большой грех, самое сильное искушение, самое страшное заблуждение — послан ему в качестве проводника.       — Потому что я бы тебя никогда на тот свет не пустил, дурень, — это звучит так горько, что у Антона сводит зубы и начинают дрожать руки. А может, они и до этого тряслись, просто из-за сковывающей боли в груди он даже не обратил на это внимание. — В тебе, блять, пуля застряла, благо, стреляли издалека, зашла неглубоко, внутренние органы не пострадали. А в НБ, на наше счастье работают одни идиоты, и никто не стал проверять, доделана ли работа до конца. Сбежали и все. Благо, я мельком знал о планах, успел быстро тебя перехватить и оказать первую помощь. Настойки Гуру — самая гениальная вещь на свете, я отвечаю. Они просто чудеса творят. И вообще, хватит разговаривать, ты делаешь себе только хуже.       — Но ты же сдал нас, — Антон не унимается. — Какого черта тогда мы тут, если ты хотел, чтобы всем настала тотальная пизда?       — Антон… — Арсений произносит его имя строго и так разочарованно, что мужчине на мгновение становится стыдно. Всего на секунду. Он дает себе слабину. — Я удивлен, что ты так просто поверил Мэру… Думал, ты будешь умнее…       И в этих словах — ни грамма лжи, ни толики лукавства. Арсению больно от его обвинений — это выглядит искренним. Но Антон уже понял, какой тот хороший актер, поэтому так быстро больше верить не намерен.       — Мэра? — он переспрашивает с кривой улыбкой, выхрипывая из себя слово за словом. Ему очень больно, но он просто не может остановить этот переброс любезностями. Ему хочется понять. — Ты хотел сказать, отца? И знаешь, он мне ничего не говорил. Я сам сложил два и два.       — И это еще хуже, — Арсений морщится на слове «отец», как уже делал раньше, рассказывая Антону о своей люминексовой зависимости. Будто это — самое страшное ругательство, самое мощное проклятие, самая большая глупость в его жизни. — Не все так просто…       Он замолкает, и Шаст не видит, а лишь угадывает то, как он пустым взглядом рассматривает свои белые-белые ладони и кусает губу. Он не выглядит сейчас ни хитрым манипулятором, ни даже самоуверенным парнишкой с желанием потрахаться, которым его узнал Антон. Он выглядит… сломанным. Но пытается, пытается что-то в себе нащупать, в чем-то признаться. И мужчина подталкивает:       — Так объясни, — прикладывает последние силы голосовых связок к этим простым словам.       — Он не мой отец, — тут же выпаливает Ангел, взгляд Антону не возвращая. — Точнее… он всем говорит, что это так. Он думает, что я не в курсе. Но… — слова даются ему чуть ли не тяжелее, чем Шасту. Он выплевывает их рубленно, после каждого набирая в грудь новую порцию воздуха. Что-то давит на него кирпичами, и он разбирает этот завал по одному, -… мне было двадцать, когда я узнал, что он меня украл. Просто забрал у другого человека, сделал своей собственностью. Мои настоящие родители… можно сказать, перешли ему дорогу. Он их убрал. А меня оставил, как трофей.       В пространстве повисает тишина, и Антон не решается задать вопрос. Это все еще не доказывает того, что Арсений не предатель, но от того, как откровенно он рассказал о чем-то столь отвратительном, столь жутком, вызывает в Шасте чувство трепета. Тем более, он же, вроде как, спас его…       — То есть это не ты нас предал? — но он не может не спросить. Он хочет услышать отрицательный ответ. Он жаждет знать, что Арсений — его Ангел — не крыса. И пусть потом будет стыдно, пусть потом он будет просить прощение за то, что посмел даже предположить такой вариант, сейчас он мечтает, чтобы тот сказал «нет».       — Нет, — и парень исполняет это молитвенное желание, качает головой, даже не улыбаясь. И Антон снова выдыхает сквозь боль. И ему даже не нужны подтверждения, он готов поверить даже этим коротким трем буквам. Он жаждет принять это за правду.       — А кто тогда? — спрашивает Шаст, все же принимая сидячее положение, не без стонов и шипения.       Так у него получается рассмотреть окружающую обстановку. Арсений не обманул, они и впрямь в пещере. Антону кажется, что он тут уже бывал, еще в те времена, когда работал на Гуру. Хотя, может быть, это глупость, которую выдает его подстреленный мозг. Ведь все пещеры по сути своей одинаковые — серые своды, иногда зубчатые, иногда ровные, темнотища и лишь мягкая струйка света из прохода, который с этого ракурса разглядеть не удается. Потолки здесь довольно высокие, раз Арсений со своим немаленьким ростом не бьется о них головой. Значит, и у Антона при необходимости получится выпрямиться здесь полностью.       — Понятия не имею, — Арсений пожимает плечами. — И очень хочу это выяснить, на самом деле. И, Антон, твою мать, ляг обратно! Я не для того на тебя переводил чудо-настойки, чтобы ты сейчас свое пулевое ранение бередил, етить тебя за ногу.       Шаст на эти забористые выражения из уст Ангела тихо хмыкает, но все же следует приказу.       — Что вообще произошло? — спрашивает он, охватывая этим вопросом все события прошедшего дня, потому что на большее количество слов элементарно не хватает дыхания. Арсений не нуждается в уточнениях, кивает своим мыслям и бормочет, позволяя эху сводов разносить свой голос по пространству:       — Ты уже в курсе, что кто-то слил информацию Мэру, — Антон угукает, хотя это и не было вопросом. — Когда я вошел домой, меня схватили почти сразу. Оттащили к отцу в кабинет, — на «отце» он уже привычно кривится. Словно называет его так только по застарелой привычке. Это как срывать корочку с ранки — больно, но продолжаешь делать это, сам не понимая, зачем. — Он мне все мозги вытрахал, но я смог отвертеться. Наплел что-то про то, что следил за вами. Типа шпионил для него. Двойной агент и все такое. Рассказал что-то незначительное совсем о том, что происходит, чтобы отвести подозрения. Он купился, но шатко, конечно. Я не спрашивал, где ты, чтобы не увеличивать подозрения, но смог подслушать ваш разговор. А потом еще и его диалог с Немезевым.       — Это он в меня стрелял? — спрашивает Антон, почему-то совсем не удивившись. Конечно, это в духе его старого полузнакомого — такие дела. Это важнее, чем женщины и дети, убивающие себя. Политическая зачистка на первом месте.       — Ага, — также флегматично и ровно отзывается Арсений. — Сбежал тут же, как увидел, что ты потерял сознание. Подумал, что дело в шляпе, и припустил докладывать ПолитКабинету. А что происходило у Мэрии, я и сам не видел, когда началась вся заварушка, меня еще продолжал третировать отец, — снова эта кривизна в изломе бровей и губ. — Знаю только, что из-за крысы наши силы перехватили, всех главных, включая Гуру, переловили и приговорили к смертной казни там же, без разбирательств. Объявили чуть ли не предателями рода человеческого, очернили по самое не хочу. А мелких сошек всех закрыли в тюрячках. Что с ними дальше делать будут, непонятно. Мало кому удалось спастись… Не удивлюсь, если мы с тобой и наша крыса — последние оставшиеся на свободе.       Когда Арсений говорит о Гуру, Антон снова видит на его лице это странное выражение — благоговение, трепет, надежда, которую теперь растоптали и расчленили, но ее обрывки все еще пытаются разгореться где-то внутри.       — Пиздец, — резюмирует Антон, трет глаза пальцами, давя на них до ощутимой боли, пытаясь осознать произошедшее. Воздух начинает постепенно возвращаться, более свободно циркулируя по телу, и вспоминая, что еще недавно в его груди была пуля, мужчина в очередной раз в своей голове поет дифирамбы Гуру и его умению варить какую-то бадягу, способную кого угодно поставить на ноги и вытащить из тотальной жопы.       Он предпринимает уже третью попытку сесть, и на этот раз у него получается совсем без проблем. Да, грудь все еще ноет, но от этой боли не хочется откинуться на месте и снова провалиться в обморок. Глаза привыкли к темноте пещеры, и теперь Антон может оглядеть себя. Окровавленная рубашка расстегнута, и под ней виднеется плотный слой бинта, который от количества спирта и всяких настоек на нем кажется не желтым уже, а даже каким-то рыжим. Руки испачканы в грязи, ладони покрыты мелкими ссадинами. Скорее всего ободрал, когда приземлялся на асфальт. Шаст ощупывает свое лицо и чувствует под пальцами как минимум три шишки, с десяток синяков и тонкий шрам, перерезавший щеку. Вероятно, тоже от встречи с бетоном.       — Это не то слово, — отзывается Арсений, на этот раз тоже не пытаясь положить мужчину обратно. Видимо, тоже видит, что все более-менее в порядке. — Не могу поверить, что все вот так. И ведь это еще даже не финал…       Он делает глубокий вдох, будто пытается вместить в легкие весь оставшийся в пещере кислород, а потом сдохнуть от асфиксии, и Антон невольно копирует это действие, боясь, что ему не хватит.       — И что дальше? — спрашивает он, когда голова от переизбытка кислорода начинает кружиться.       — Помогу тебе свалить из города, — говорит Ангел так буднично и просто, будто рассказывает о своих предпочтениях в кофе или сексе.       — Чего? — ошарашенно уточняет Антон, не веря в то, что только что услышал.       — Здесь тебя считают мертвым, — начинает объяснять парень, встречаясь синими глазами с шастовыми лесными. — И очень, — он выделяет это слово голосом, будто пытается подчеркнуть его сотней жирных линий, — очень не хотят, чтобы ты в итоге оказался живым, понимаешь?       Антон кивает, постепенно начиная осознавать, в какой ситуации оказался.       — Более того, если Мэр узнает, что ты жив где-то еще, вне Горгорода, он может попытаться достать тебя и там, поэтому нам придется действовать осторожно, — Арсений берет мужчину за руку, будто пытаясь передать ему ту уверенность и спокойствие, что сейчас плещутся в его зрачках. Но Антон видит, что все это напускное. И даже так не отнимает руку, позволяя гладить себя по костяшкам мягко и нежно. — У меня есть план, и я надеюсь, что ты лишь позволишь мне спасти тебя, Тох.       И Антон позволяет. Глядя сейчас в шторм чужого взгляда, он забывает и о своих беспочвенных подозрениях, и о боли, физической и моральной, и о том, что он, похоже, теперь не сможет спокойно существовать в пределах Нового Мира. Потому что человек перед ним заполняет все до краев собой — своей взбалмошностью, самоуверенностью, дерзостью. Трепетностью, нежностью. Любовью? Быть может, и ей тоже.       — Хорошо, — Арсению не нужны слова, произнесенные вслух. Он, кажется, видит все по глазам. И ему этого достаточно. — Только сначала я все-таки планирую узнать, кто же нас предал.       — Как? — Антон тут же заинтересованно открывает рот, на что ловит тяжелую улыбку. Арсений встает на ноги и машет рукой, предлагая мужчине следовать за собой.       Он помогает Шасту подняться, придерживает слегка, пока тот тихо стонет, распрямляясь. Парень понимает, что никакие слова не заставят Антона остаться лежать на месте, пока он пойдет куда-то один. Поэтому они идут рука об руку в сторону, противоположную выходу, вглубь пещеры. Передвигаются медленно, мужчине то и дело приходится останавливаться, чтобы перехватить дыхание.       Когда они выходят к тупику, Антон с удивлением рассматривает заднюю стенку пещеры. Потому что в ней, на расстоянии человеческого роста, прорублено окно. Застекленное и довольно большое.       — Это что? — спрашивает он, с растерянной улыбкой глядя на парня рядом.       — Приколюха от Гуру, — Арсений усмехается в ответ. — Наблюдательный пост, так сказать. Когда на него стало особенно много облав, он встречался здесь с избранными для проповедей или прятался сам, когда сотрудники НБ пытались застать его дома. Вход в пещеру находится со внутренней стороны, соответственно отсюда прекрасно видно и подъемники, и его хижину, и море. Короче, все просматривается.       — И что, с той стороны нас видно не будет? — уточняет Антон, ковыляя к окошку и рассматривая пейзаж снаружи. Ангел прав, подножье отсюда видно, как на ладони.       — Неа, — Арсений встает рядом, и они пялятся на открывающийсся вид вместе. — С обратной стороны стекло тонированное, сделано под цвет горы, увидишь, что что-то не так, лишь присматриваясь, а лица внутри и вовсе хуй разглядишь.       — Гений, — выдыхает Шаст пораженно и восторженно, имея в виду Гуру.       А потом видит наконец, почему Арсений притащил его сюда.       Из подъемника россыпью выходят люди. Все одеты по моде верхушки, размалеваны и разукрашены на манер попугаев. Их много, и почти каждого Антон может узнать в лицо, пусть и не припомнит всех имен и должностей. Все они завсегдатаи «Бериллы», у всех у них до Мэра — пара рукопожатий. Шаст не видит всех черт, но ему кажется, что даже Матвиенко в этой толпе он может различить. И Иру со Стасом. Женщина держит на руках заплаканного Давида и то и дело гладит его по голове.              За сливками общества высыпает беднота. Обглоданные наркотиками лица, обноски, серость кожи, алкогольно мутные глаза, скрюченные пальцы и животный ужас. Они все здесь, потому что был дан приказ. Они все — на самом деле на другой стороне. Просто считают правильным подчиняться. Они, как никто другой, знают, что рука, которая их кормит, пусть и так худо, может в любой момент их еще и придушить. Они, в отличие от Антона, Арса, Гуру — богатых людей, решивших поиграться в войну, людей, которые сами бедности не испили, — не хотят рисковать. Им есть, что терять.       А впереди этой процессии — пятеро. Немезев и какой-то парень из шестерок НБ на пару несут потешный столб. Красивый, новенький, почти без торчащих щепок, способных оставить занозы. Они доходят до избушки Гуру и устанавливают его так, чтобы не шатался, крепко стоял на своих ножках и ждал своего обитателя. Антон цепляется за то, что виселица всего одна. Разве Арсений не говорил, что к казни приговорили всех важных фигур заговора. Там же было больше двадцати человек, почему тогда потешный столб, скрипящий на фоне бушующего моря, сейчас выглядит таким одиноким?       — Остальных уже вздернули, — будто читая его мысли, объясняет Арсений. Он больше ничего не говорит, но Антон, кажется, понимает. Так вот что такое настоящая показательная порка.       За носильщиками идет Мэр. В своем неизменном образе, в маске, скрывающей лицо, делающей его серым кардиналом. Но теперь Шаст знает. Видел его измученное усталостью и возрастом лицо, видел темные карие глаза, под которыми расползались чернилами круги. Успел разглядеть за фасадом мужчину в годах, который сам себя изморил, но пытается делать вид, что зачем-то сильный и страшный.       Антон так и не испытал к нему жалости за тот короткий срок, что они провели тет-а-тет в Резиденции этим утром, и сейчас гипнотизирует колким взглядом его орлиный профиль, будто таким образом надеется прожечь в чужой седеющей голове дыру. Господи, сколько еще трупов должно утонуть в море, чтобы судьба покарала этого безумца.       За ним, нога в ногу, не сбавляя шаг, закованный в кандалы, идет мужчина. Антон даже не сразу узнает его, так сильно привык к черным очкам, шляпе и перьевой шубе. Без своего обычного маскарада Гуру меньше и ниже. У него седые не только усы, но и волосы на голове. Он будто запорошен снегом. Большего с такого расстояния не разглядеть, но Антон почему-то уверен, что его лицо исполосовано морщинами, а глаза, какого бы цвета они ни были, подернулись пленкой старости. Гуру еще совсем не дряхлый старик, но все, что свалилось на его плечи, должно было давно прибить его гвоздями к земле, скрючить, сломить. Но он и так держался слишком долго. Даже сейчас идет с высоко поднятой головой — плененный, но не уничтоженный. Он шагает на каторгу, как на праздник.       Когда Антону удается разглядеть человека, завершающего пятерку первых, он перебирает себе под нос все маты, которые может вспомнить и придумать на ходу. Арсений повторяет за ним, и, переведя взгляд вниз, на секунду оторвавшись от процессии, Шаст видит, как тот в немой злобе сжимает кулаки, будто готов прямо сейчас выйти из укрытия и набить предателю морду. Потому что прямо за Гуру, дыша ему чуть ли не в затылок, вышагивает маршем Дмитрий Позов. Он оделся, как на карнавал, в лучшие шмотки в традициях верхушки, он выглядит довольным и расслабленным, будто не он пару часов назад отправил одним своим словом на смерть пару сотен, а может и тысяч людей. Антон не знает, сколько человек было задействовано в заговоре, но уверен — достаточно, чтобы за грех предательства можно было пожизненно упечь в Ад.       — Ублюдок, — шипит Арсений. И кажется, что вот оно, они выяснили все, что им было нужно, узнали имя предателя, но Ангел не отлипает от стекла, ловит каждое действие снаружи глазами, едва ли делая вдох. Во взгляде его Антон на секунду видит затаенную ненависть. К каждому в этом цирке уродов, разворачивающегося перед ними. Кроме одного человека, на которого парень всегда смотрел с младенческой преданностью.       Антон следует его примеру — прижимается лицом к окошку, впитывает в себя звуки и цвета мира по ту сторону.       Он видит, как Гуру подводят к эшафоту. Как заставляют его встать на специально приготовленный высокий помост. Мужчина не сопротивляется. Он не смирился, нет. Просто знает, что больше ничего уже не может изменить. Все его соратники либо уже мертвы, либо сейчас сидят по одиночным камерам и невидящим взором глядят в пустоту.       С этого ракурса Антону наконец удается в деталях разглядеть его лицо. Он оказывается прав — морщины на нем глубже траншей. А глаза — синие-синие. Такие за всю свою жизнь Шаст видел только у одного человека, того самого, который сейчас жадно прилипает к стеклу, цепляясь за него ногтями и издавая тем самым противный скрежет.       Когда Гуру занимает свое место, Мэр делает шаг вперед. Он начинает говорить, и его слова удивительным образом добираются и до них двоих, окутывают пещеру дымкой равнодушного бархатного голоса.       — Жители Горгорода, — он произносит это медленно, с расстановкой, будто упиваясь каждым звуком, своим триумфом, финалом своего главного врага, который может наблюдать с самого лучшего ракурса, — сегодня я наконец могу во всеуслышание объявить, что человек, подрывавший авторитет и систему безопасности нашего великого государства в течение последних двадцати лет, понесет заслуженное наказание. Я хочу поблагодарить Дмитрия Темуровича Позова, с этого дня занимающего пост главы Корпуса Исследований, за содействие в поимке опаснейшего преступника.       Позов кланяется самодовольно, и Антону хочется расквасить ему эту очкастую морду.       — Прежде, чем я приведу смертный приговор в исполнение, я хочу удовлетворить свою маленькую прихоть, надеюсь, вы, дорогие сограждане, мне это позволите, — Мэр улыбается маниакально. Он не ждет ответа, но толпа, загипнотизированная его голосом, его властью, кивает вразнобой. И это Павла устраивает. Он булькающе смеется, позволяя своему образу холодного изваяния потрескаться лишь на эту долю секунды. Это ведь его личная победа — Гуру, который совсем скоро повиснет безвольной куклой на пеньковой удавке. — Отлично, благодарю вас, господа и дамы, вы оказали мне большую честь. Александр Никифорович, — обращается он к Немезеву, и Антон, кажется, впервые слышит, как того зовут по полному имени, — подожгите, пожалуйста, вон тот домик.       Мэр указывает на лачужку Гуру с таким пренебрежением, что лишь от вида этой эмоции Антону хочется истерически отплеваться. Она отдает нефтяной горечью сначала на языке, а потом и в желудке. Он краем глаза видит, как Арсений кладет дрожащую руку на стекло, слышит, как тот рвано всхлипывает вместе с непроизвольно вырвавшимся «нет». И им бы бежать сейчас туда, спасать и Гуру, и его дом, но они оба стоят, замерев, и не могут пошевелиться. Глядят сквозь накатывающие слезы на то, как Немезев достает откуда-то факел, поджигает его от спички и бросает в сторону лачужки.       Антон готов кричать, когда видит, как место, когда-то, всего на время, заменившее ему дом, охватывает бушующий огонь. Всполохи сначала лишь мягко лижут фундамент, примеряются, но потом пламя начинает пожирать постройку с неутолимой страстью, с бешеным жаром, и в этом кострище сгорает история.       Всхлипы со стороны Арсения слышатся все чаще, вторая его рука оказывается на стекле, он цепляется за картинку снаружи, как за спасательный круг, пытается поймать утекающее из пальцев вместе с обуглившимися досками прошлое.       А потом, даже не дав зданию догореть, Мэр снова подает голос.       — Сейчас мы с вами простились с оплотом философии этого безумца. Пришла пора проститься и с ним самим, — он переводит свои кофейные глаза, скрытые под маской, на Гуру. Тот все так же стоит с высоко поднятой головой, пока Позов, гаденько улыбаясь, накидывает на его шею веревку. И только в глазах его, синих-синих, отражаются отблески костра. Преломляются в едва угадываемых слезах. — Сергей Александрович Попов, так же известный как Гуру. Вы обвиняетесь в заговоре с целью свержения действующей власти, активной пропаганде, организованном терракте во время выборов и подкупе служителей Надзора Безопасности. За это Вы приговариваетесь к высшей мере наказания — лишению жизни через повешение. У Вас есть право на последнее слово и равносильное право хранить молчание.       Пауза виснет в воздухе, и ее хочется перерубить. Она кисельная, тягучая, напряженная.       Но потом Гуру заговаривает, как всегда гордо, с легкой задоринкой, в своей привычной манере.       — Я все же воспользуюсь правом последнего слова, спасибо, Павел Алексеевич, — он разминает плечи, натягивая веревку, впивающуюся ему в шею, и скалится, когда Мэр дергается, слыша свое полное имя. Никто и никогда не имел смелости так его назвать, даже те, кто знали. Лишь Матвиенко однажды позволил себе панибратское «Паша» в компании Антона, но это можно было списать на алкоголь. Сейчас же Гуру действовал осознанно. Это был последний камень в огород Мэра в его жизни, и он не мог им не воспользоваться. — Я бы мог позволить себе рассказать вам всем занимательную историю о том, почему я там, где я есть. Но боюсь, если я начну, то меня вздернут, не дослушав. Поэтому я просто скажу спасибо Горгороду. Каждому, кто хоть секунду своей жизни потратил на сомнение в том, что происходящее правильно. Каждому, кто хоть однажды согласился со мной, пусть и не признавшись вслух. Возможно, однажды вы узнаете всю правду, хотя я в это мало верю. Возможно, однажды небо и море будут чистыми, а меня вспомнят не как Гуру или Врага Народа Номер Один, а как человека, глаголившего истину. Надеюсь, однажды я буду просто Сергеем Поповым, отцом чего-то нового, — он говорит, а у него под боком догорает его последняя опора, место, вокруг которого вращался его мир, его философия, его порушенная двадцать лет назад жизнь. Но Гуру не опускает головы, не дрожит и не прогибается. Он здесь, он сместил центр вселенной на самого себя. И таким пусть его запомнит Горгород. — И последнее, — он тихо кашляет и слегка понижает тон, начинает говорить нежнее и проникновеннее, — я не знаю, слышишь ли ты меня сейчас, мой милый, но я хочу попросить прощение. За то, что бросаю тебя снова. Вот так вот, объявился на секунду и снова прогорел, как комета. Старый дурак, да? Но я хочу, чтобы ты знал. Твоей вины ни в чем нет. Продолжай жить так, чтобы это чувство никогда не пересекало твоих мыслей. И я люблю тебя. Об этом тоже, пожалуйста, помни. Я правда очень-очень тебя люблю.       На последних словах он смотрит в их сторону, синие-синие глаза встречаются со своим отражением в точно таких же, и Антон слышит задушенное:       — Папа.       В этом коротком слове смешивается все. И Шаст понимает все. Сращивает наконец каждую детальку, и его мурашит так сильно, что он сам начинает задушенной рыбой глотать непрошенные слезы. Он не смотрит на Арсения, а лишь берет его за руку наощупь, сжимает сильно-сильно и надеется, что это поможет хоть как-то.       А в этот миг Гуру кивает, и незнакомый парень из НБ выбивает из-под его ног опору.       Толпа задерживает дыхание, кто-то закрывает глаза, начинает громко кричать какой-то ребенок.       А Антон во все глаза смотрит, как обмякает старческое тело, как падает на грудь голова, как по одежде изо рта начинают ползти кровавые борозды. Как закатываются синие-синие глаза.       И все это время Арсений рядом непрерывно шепчет: «Папа, папочка, папа, милый…», а Шаст лишь сжимает его руку и поглаживает костяшки в тщетной попытке успокоить.       Гуру больше нет в живых.       Уже позже, когда толпа рассасывается, Арсений состригает антоновы кудри и перекрашивает волосы в белый. Играют в парикмахерскую они в полной тишине. Ангел дрожит, а Шаст не позволяет себе задавать вопросов. Как всегда. Сейчас они совсем неуместны.       Арс объясняет свой план подробнее, когда они уже выходят из пещеры и медленно бредут к портику. Антону все еще больно передвигаться, а Ангел едва стоит на ногах. Проходя мимо потешного столба, оба пытаются не глядеть в закатанные глаза. Закатное солнце уже почти опустилось за горизонт, и сейчас тело Гуру, помимо крови, окрашивается в багрянец лучей.       — Ты поедешь на торговом судне, — объясняет Арсений, и голос его колотится бешеной птичкой, запертой в клетку без воздуха. — Там работает парень, которому я целиком и полностью доверяю, он довезет тебя до Гавани. Тебе придется скрываться, — он надевает на глаза Антону черные очки, почти такие же, какие носил Гуру, и от этого осознания они оба дергаются. Мужчина тут же хочет их снять, уже даже поднимает руку, но тут же опускает снова, и кисть повисает безвольной массой вдоль туловища.       — Как долго? — спрашивает он, хотя и сам догадывается, каким будет ответ.       — Пока он, — у Арсения даже слово «Мэр» теперь будто вызывает отвращение, и Антон прекрасно его понимает, — не отправится в свой адский котел. И поверь мне, я сделаю все возможное, чтобы это случилось как можно быстрее! Я отомщу ему за все.       В синих глазах отражается пламя, такое же яркое, каким горела лачужка, от которой сейчас остались только угли, на груде которых королем возвышался металлический чайник. И Шаст ему верит.       — Я найду, как с тобой связаться, обещаю, — бормочет Арсений, и в это Антон тоже верит отчаянно, с жаждой скитальца по пустыни. — А пока просто сиди молча, делай так, чтобы никто серьезный тебя не видел. Думаю, слухи о том, что ты мертв, разнесутся по Новому Миру уже к утру понедельника.       Антон кивает. Они подходят к бухте, к которой пришвартовано одинокое торговое суденышко. Как только они оказываются в зоне видимости, с корабля спускается молодой парень и протягивает мужчине руку.       — Макс Заяц, — представляется он. — Арс мне коротко описал ситуацию, я сделаю все в лучшем виде, обещаю, Шаст. Я Вам даже поддельный паспорт уже приготовил, осталось только фотографию туда впихнуть, и все будет по высшему разряду!       Антон пожимает протянутую ладонь, которая в его собственной огромной буквально тонет.       — Спасибо, — кивает он парню и снова поворачивается к Арсению. Тот смотрит на него нечитаемым взглядом. Шаст боялся, что тот будет пустым, но вместо этого в синих глазах напротив так много всего, что эмоции наслаиваются друг на друга, перекрывая и миксуясь. И это красиво до ужаса. — Обещай, что мы когда-нибудь встретимся вновь, — шепчет Антон и наклоняется к парню близко-близко.       — Обещаю, — служит ему ответом, который Арсений произносит уже в его губы, накрывая их нежно и чувственно, будто и правда влюблен до бабочек. — Я сделаю для этого все возможное.       Они целуются ни жадно, как было бы логично в сложившейся ситуации, не голодно, не страстно. Они едва касаются губ друг друга. Будто бы придерживают все, что кипит внутри, до следующей встречи. Антон обещает себе, что если, нет, когда она случится, он разберется в том, что к Ангелу успел почувствовать.       А потом они прощаются кивком головы, и Антон садится на корабль. Макс легонько ударяет его по плечу и уходит в рубку капитана.       И когда судно отчаливает от берегов Горгорода, которому Шаст подарил последние пять лет своей никчемной и чертовски яркой жизни, Арсений кричит ему вслед, перебивая ветер и шум волн:       — Я люблю тебя, Тох. Очень и очень давно уже люблю.       И его фигура теряется в опустившейся на мир черноте.       — Я тебя люблю, Марк. Очень и очень давно уже люблю, — говорит Нэнси и спускает курок по кивку головы Этьена Сореля. — Прощай, милый. Встретимся на той стороне…