Горгород

Незаметно поправь его одеяло, за это себя предавая анафеме Он вышел из пены, худой отпечаток плеча оставляя на кафеле И хана тебе, доигрался ты, старый дурак — вот и вся эпитафия На город падает тьма — засыпает шпана, просыпается мафия

      Четверг.

      Чудесный город. Город, со стороны очень похожий на рай. Эдемский сад, черт бы его побрал, такой свободный, светлый, живой. Чистое небо, настолько, что его можно заподозрить в хромакее. Девушки-нимфы, с фарфоровой кожей, осиной талией и журнальной улыбкой. Вырезанные из картона куклы, которых можно нарядить в нарисованную на бумаге одежду, и они всегда будут красивыми. Реки вина цвета запекшейся крови, такого сладкого, что сводит скулы, но хочется продолжать пить. Еще и еще, пока пьяная нега не охватит тебя с головы до пят, опуская мозги в вату и сохраняя для потомков. Радость, пресловутая щенячья радость в глазах смотрящих на тебя прохожих. Радость, затуманенная чем-то явно тяжелым, но им от этого ни горячо, ни холодно. Им хорошо.       Уродливый город. Город, похожий на Преисподнюю так сильно, что в любом темном переулке ожидаешь встретить самого Дьявола. Да в целом и встречаешь, вот только не рогатого и без крыльев, а с такими глубокими тенями под глазами, что в них можно пережить шторм, с синюшными губами и лихорадочно дрожащими руками. И с ножом за пазухой, который он непременно в тебя всадит, если увидит в тебе угрозу или человека при деньгах. Нужно же на что-то покупать дурь. Город, в котором фавелы разрастаются паутиной, и в них живут уже не люди даже, а грязные тряпки, нанизанные на кожу лоскутами, как на мумию. Город, в котором проститутка — каждая вторая женщина, а каждый первый мужчина прикладывается к чаше с гором хотя бы три раза в день. Ничтожный город.       И грянул гром. И восстали люди из шахтового пепла, черные от гари, сливающиеся с мороком вокруг, обозленные на мир. Почти святые в своем адском гневе. И пошли они вверх, на пути поджигая факелы, выкуривая смерть из домов и делая ее своей союзницей. И она шагала за ними по пятам, убивая каждое живое и дрожащее, что не принадлежало процессии, карающей и избавляющей. И гром гремел, сливаясь с выстрелами и взрывами. И было неясно, чьи ноги так громко хрустят, чьи руки выворачивает под углом без градусного замера, чьи голоса срываются на вой. И пожар охватил улицы, облизывая своими языками трупы. И они шли по тропинке из тел, по колени в крови, улыбаясь, как маньяки.              — Вперед! — прокричал Марк, взметая кулак в воздух, как знамя завтрашнего дня. — Вперед, к свободе! Если не мы, никто больше.       — Никто больше! Никто больше! — толпа подхватила его голос, усилила в разы, разнесла эхом по головам. И взревела еще громче, пошла еще стройнее. И в этом Аду Марк стал Люцифером, прорезая своим безумным взглядом кровавое месиво ночи. Не важно, как закончится этот марш и сколько людей подохнет под колесами машины его войны. Он уже победил.       Он отрывается от рукописи, трясет головой, а потом порывисто выводит на светло-бежевом пространстве бумаги трапецию. Это Горгород. Широкий на дне, а на верхушке своей почти становящийся треугольником. Почти лишь потому, что Мэру захотелось построить резиденцию, по размеру сравнимую с крупным кварталом на нижних этажах. Это слоеный пирог, где все коржи пропитались неравномерно. Какие-то вобрали в себя куда больше отвратительного мазутного крема, на вкус напоминающего желчь, рвоту и бензин. Откусишь такой, и точно отравишься. В принципе, люди так и делали. Шпиговали себя токсинами под завязку, вот только завязывать не собирались.       На языке скапливается отвращение лишь от взгляда на эту чертову геометрическую фигуру. У него сейчас прямо под окнами — потешные столбы. Так они шутя называют виселицы. На них — такие же, как он. Полуэмигранты, полупредатели, полуничтожества. Их поймали, завязали глаза и подвесили за индюшачьи шеи на толстую пеньковую веревку. На всеобщее обозрение. Чтобы правильные горожане посмеялись. А он тут. Сидит и рисует фигуры, пишет роман, почти влюбленный и почти мертвый, но не совсем. И за это пресловутое «не совсем» он винит себя больше всего.       — Ты чего не спишь? — его личный Архангел поднимается на постели на локтях, как на крыльях, и смотрит пристально своими кобальтовыми глазами, глубокими и темными. Не получая ответа, встает, как Венера из пены, подходит ближе и кладет свои утонченно длинные пальцы на его худые плечи. Проводит кончиками по бледной от недостатка солнечного света коже, вызывая организованный побег мурашек вниз, по позвоночнику, куда-то в район бедер. — Поговори со мной.       Архангел заводит его до взрыва в гортани, сердце и паху. Архангел купает его во грехе только своим присутствием, и не получается мыслить адекватно при взгляде на его фарфоровую кожу, выступающие ключицы и лопатки, тазовые косточки и эти бескровные губы. Архангел сидит на чем-то, а лучше бы каждую секунду сидел у него на коленях и целовал, целовал, целовал.       — Пишу, — он наконец отвечает, пытается заставить себя не поворачивать головы. Потому что если расслабится хоть на секунду, этот парень, так умело косящий под небожителя, снова украдет его волю.       — А мне кажется, что ты больше нервничаешь, чем пишешь, — пальцы скользят ниже, пересчитывая шейные, грудные, поясничные позвонки и замирают у края дозволенного. Они оба обнажены, потому что меньше часа назад уже делили постель напополам, но стесняется этой наготы только один. И явно не Архангел. Конечно же не он. Он этой похотью едва ли не упивается.       — Как ты догадался? — шепчет он приглушенно и совсем потерянно, потому что настойчивые руки перебирают истончившиеся волоски на его спине до покалываний.       — У тебя на меня не встает.       Он заливается краской и хочет скрыть свое беспомощное тело от этого пронизывающего насквозь синего взгляда. Но вместо этого вскидывает голову, пытаясь казаться еще выше, и спрашивает с напускной бравадой:       — Не хочешь исправить? — они общаются рубленными фразами даже не потому, что страшно привлечь внимание кого-то невидимого за преградой картонных стен, а потому, что на большее друг от друга не надеются. Есть язык куда громче устного. Есть вещи, которые куда весомее слов.       — Ждал, пока предложишь, — его Архангел тут же опускается на колени с грацией змеи, поворачивает его лицом к себе, одним плавным движением руки прокручивая его стул и глядя теперь глаза в глаза. Не отвертеться и больше не спрятаться. Но теперь как-то и не хочется, потому что бледные дрожащие пальцы больше не на спине, а повсюду. На икрах, голенях, бедрах, животе и груди, потому что выше достать уже не получается. Руки не горячие, но сейчас кажется, что на каждом участке кожи как минимум по одной искре. Комната сжимается до размеров двух обнаженных мужчин. Парадигма, в которой ангел оказался коленопреклонен.              Губы на члене кажутся правильными. Кусочки пазла, по всем пазам друг другу подошедшие. То, как он втягивает щеки, как проводит языком по всей длине, прощупывая каждую венку, запоминая рельеф, загружая в голову карту тела, — святая истина. Как, не задумываясь, берет полностью, даже не давится, и от заполненности по его бескровным, почти белым губам стекает блестящая струйка слюны. Как стонет в член, посылая вибрации куда-то напрямую в сердце, и двигает головой еще быстрее, будто пытаясь побить рекорд скорости, обогнав свет. И это так невозможно красиво — просто впиваться глазами в его темную макушку, в то, как подскакивают его волосы при каждом толчке, и желать до покалывания на кончиках зарыться пальцами в его локоны и направлять. Хотя Архангел и так справляется прекрасно. Чувствуя, что тело под ним на грани, замедляется, измывается почти пыточно, снова вылизывает кожу, собирая на язык соль возбуждения, обводит головку так нежно, чувственно и до боли хорошо.       — Расслабься, до рассвета еще пара часов. Пока можно не сходить с ума и кайфануть, — Архангел будто снисходит до позволения, на секунду выпустив член из своего рта и облизнув меловые губы, растянутые в улыбке, одновременно умиротворенной и такой пошлой, что можно ставить в пример каждой шлюхе в Горгороде. Он чертовски спокоен для того, кто через пару часов может сдохнуть, и невольно приходится заразиться от него этим непрошибаемым дзеном.       — Позволяешь? — поэтому он наконец отдается ситуации и стонет не в пример громко, когда тепло губ снова обвивает его. Пусть слышат все - каждая шавка Мэра за стенами, каждый обдолбанный прохожий, каждая шлюха в оборванном платье и каждый молчаливый дом по соседству.       — Мгм, — отвечает Архангел не словами, а такой мощной волной вибрации, что все его барьеры и попытки оставаться в сознании сбивает к чертовой матери.       И комната плывет картинами Сальвадора Дали перед глазами, стекает с мира, как капельки естественной смазки с подрагивающего в необузданном желании члена.       И он кончает в чужой горячий рот, несмотря на слабые попытки растянуть процесс, замедлить время. Он кончает со стоном, кончает громко, забив на осторожность, забыв о том, что за стенкой на виселицах болтаются наполовину такие же, как он. Забыв о том, что всего через пару часов случится коллапс микро- и макромиров, в центре которых будет он.       — Успокоился? — спрашивает Архангел, сглатывая и собирая поцелуями оставшиеся белые капельки с его члена.       — На время точно, — отзывается и прикрывает глаза.       — Это ты меня так на второй раунд приглашаешь? — усмехается парень и вытирает губы ладонью.       — Только если сам захочешь, — улыбка сама трогает лицо, потому что спокойно смотреть в эти синие-синие глаза невозможно.       — Позже. А пока пиши, пиши, ты же сам сказал, что хочешь закончить до того, как тебя грохнут, — встает с колен, все еще совершенно не стесняясь своей первобытной наготы, и снова возвращается в пену простыней на совсем скромной кровати.       И не послушаться невозможно. Поэтому снова подтягивает к себе рукописи, черкает по уродливой трапеции, чтобы не мозолила глаза. Снова погружается в образы.       Он уже победил. Когда вышел на эту площадь под знаменами революции, когда позволил себе встать во главе когда-то угнетенных, а теперь — несущих смерть. Страна, которая когда-то дарила своим гражданам только страх и боль, теперь превратилась в Полигон, на котором он, Марк, гроза государственного аппарата, устроит показательную войнушку с игрушечными танками. Они испугаются даже такого спектакля.       Нет, все не то. Он перечеркивает только что написанный абзац размашистой тонкой линией, пресекающейся посередине. От того, чтобы скомкать листок и выкинуть его в окно, останавливает только привычка хранить черновики на всякий пожарный. На сегодня он, кажется, исписался. Неприятно, учитывая, что шансы никогда не закончить роман все сильнее приближаются к сотне процентов. Но, как сказал Архангел, до рассвета еще несколько часов, а значит, он еще успеет поставить точку.       А пока в голове, влекомые окружающей обстановкой, расплавленной комнатой в темных тонах, бледной утонченной фигурой, замотанной в простыни на дряхлой кровати, возникают картинки прошедших дней. Как он оказался здесь, по соседству с потешными столбами и человеком, по красоте превзошедшим всех нимф Горгорода?       Он закуривает под тихое «Не перестану повторять, как сильно тебе идет сигарета» из-за спины, закрывает глаза и вспоминает понедельник. Взволнованный тон и горы сообщений на голосовой почте. Знал бы он тогда…       ***

Понедельник.

      — Антон, при…       — Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позже.       Гудки. Неприятный щелчок. Вторая попытка набрать номер. Снова гудки.       — Антон, это Ира.       — Аппарат абонента выключен или находится вне…       — Да блять.       Гудки. Щелчок. Звуки клавиш. Гудки.       — Антон, хорошо, что ты…       — Добрый день, с Вами говорит Антон Андреевич Шастун. Сейчас я не могу ответить на Ваш звонок, вероятно, потому что пишу новый роман, хах. Если хотите донести что-то до моего ведома, оставьте сообщение.       Писк перенаправления на голосовую почту. Треск записи. Глубокий вдох.       — Антон, привет, это Ира. Ты помнишь о нашем уговоре, правда ведь? Рукопись через неделю и не позже, иначе типография отказывается от сотрудничества. Ты сам прекрасно знаешь, чего мне стоило договориться с редактором из «Mountain publisher», ты просто не посмеешь все профукать, понял меня, дебила кусок?       Писк. Треск. Вторая запись.              — Еще тут какой-то сумасшедший названивает в агентство с самого утра, все пытается тебя выловить. Мы не давали ему твой номер, мы еще не совсем придурки, но если он как-то его обнаружит и начнет тебе трезвонить, не бери трубку, он совсем головой тронувшийся. Мы так и не поняли, он фанат или хейтер, но ни от того, ни от другого не легче. Парень общается, как шизофазик. Комично, но кровь из ушей гарантирована.       Писк, от которого на третий раз уже голова кругом. Лучше бы он взял трубку, а не заставлял ее говорить с молчащей в ответ пустотой на том конце. Но это же Антон, сам себе на уме, всегда делает так, как удобно ему, никогда ни под кого не подстраивается.       — Короче, перезвони, как сможешь, мне нужны отчеты по твоему этому «Полигону». И не забывай, что обещал мне подарок на годовщину свадьбы. Если не дождусь, серьезно обижусь, так и знай.       Удар по клавише завершения звонка. Короткие гудки, режущие тишину на уродливые стеклянные части. Она ударяется головой о стену и закрывает глаза. Сегодня весь день мигрень не отпускает. Это явно не к добру.