Горгород

Эй, почему пока тут растут стены, мрут зеки Судят за пару карикатур с мэром, врут слепо Для тебя табу сделать вдруг слепок С общества? Ты трус или просто сдулся нехуйственно? Эй, кем ты стал, склеив себе пьедестал Из фэнов, что были преданы делу, — ты предал свой стайл Хрена-с с два, ты теперь не звезда, раз не самиздат Но кем ты стал, раз моя вера в ненависть переросла?

Понедельник.

      Марк просыпается в своей грязной комнате едва ли метр на метр, на своей грязной кровати, на простынях цвета суеверного страха, в угольной пыли, в холодном поту. Ему снилось, что он дохнет, окровавленный, под грудой пуль, но не от выстрелов, а от ожогов, растущих уродливыми нефтяными пятнами по коже. Во сне он задыхался от гари, прямо как на шахтах, только летально, и это было до слез на ресницах страшно.       — Блядство, — он выругивается сквозь зубы, растирая покрасневшие щеки грязными руками, и шипит от боли, зацепляя случайно так и не заживший шрам. Люди Этьена Сореля решили, что шахтеры — это шавки, и за любую оплошность их можно кромсать на куски.       Утро противное, как и любое начало дня в этой богом забытой стране. Не может быть хорошей погоды там, где люди мрут как мухи, а государственный аппарат лишь пожимает плечами, строит смущенную мину и улыбается, как убогий сирот у церкви Святого Антония на центральной площади. Мол, мы не при делах. Марк ненавидит это так сильно, хотя если бы рассказал кому-то о том, как внутри все пылает лишь от мысли о терроре Этьена Сореля, то его бы точно вздернули следующей ночью. Без свидетелей и поминок. Даже тело бы родственникам не выдали. Хотя и родственников у Марка не осталось. Никому не нужно ничтожество.       Телефон прорезает отвратительную тишину противной на вкус и запах комнатки. Он уже привык к вони мочи и пота, которая была его сожителем с самого начала, с того дня, как он получил ключи от Министерства цеховой регистрации. У всех его коллег были такие же уродливые коморки в жилищном комплексе, со стороны больше похожем на гаражный кооператив. Они не жаловались, и он не должен был. Таковы правила.       — Алло, — Марк снимает трубку и отходит на шаг от аппарата, чтобы вскрыть пакетик с безвкусным растворимым кофе. Такой выдавали всем шахтерам раз в неделю. Десять единиц продукта на душу. — На связи Марк Гуттерман, номер шестой.       — Привет, Марк, это Нэнси, — приятный женский голос на том конце заикается и добавляет поспешно. — Маринель. Номер сто двадцатый.       — Доброе утро, госпожа Маринель, — для телефонного разговора он специально притворяется, что они друг другу — в лучшем случае коллеги, в худшем — случайные знакомства. Так принято, да и прослушивающие устройства никто не отменял. — Чем обязан столь раннему звонку?       — Звоню напомнить о том, что наша плановая профессиональная терапия назначена на 17:00, — женщина по другую сторону наконец-то совладала с собой, влилась в атмосферу формального общения, и Марк был ей благодарен. У Нэнси была раздражающая привычка ставить все под удар.       — Спасибо, госпожа Маринель, — он отвечает холодным, не терпящим любезностей тоном. Он научился делать это слишком хорошо за столько лет жизни в этой чертовой стране. — Постараюсь не опоздать.       — Хорошо, мистер Гуттерман, — вот уже и она переходит на официальное обращение, понимая, как сглупила в начале. Это хорошо, это безопасно.       Нэнси отключается, и он вздыхает злобно, чуть не разлив уже заваренный плохо пахнущий кофе на пол. И все-таки она дура. Наверное, плохой идеей было доверить ей дело своей жизни, но теперь она ведь не отстанет. То ли и впрямь любит его до такого зависимого состояния, то ли думает, что влюблена. Это не важно. Важно то, что она такими темпами выбросит все старания в мусорное ведро.       Переполненный такими тяжелыми, как гири, мыслями, Марк допивает кофе, чуть не плюясь на пол черными, наполовину состоящими из угольной пыли струйками, накидывает на голые плечи измятую, пропахшую огнем клетчатую рубашку и выходит на улицу, морщась от света искусственного солнца.       — Антон, привет, это Ира. Ты помнишь о нашем уговоре, правда ведь? Рукопись через неделю и не позже, иначе типография отказывается от сотрудничества. Ты сам прекрасно знаешь, чего мне стоило договориться с редактором из «Mountain publisher», ты просто не посмеешь все профукать, понял меня, дебила кусок?       Неожиданно включившаяся голосовая почта отвлекает его от рукописи, и он морщится, замечая, что от неожиданности поставил в конце предложения жирную кляксу. Конечно он помнит об уговоре, господи, зачем еще ему сейчас сидеть и выдавливать из себя совершенно глупые слова, которые едва ли складываются в полноценную задумку. Тонны набросков и ничего конкретного. Обещал роман века, а имеет только средненькую повесть, достойную едва ли складов в книжных лавках, а лучше вообще — ящика стола. Да и у той только завязка.       Голова болит, и он хватается за нее руками в попытке заглушить резь, ослабить симптомы ночного недосыпа. Запас таблеток он истратил еще на прошлой неделе, когда алкогольные мигрени замучили его так сильно, что на время пропала возможность даже дышать без колючего ощущения в висках. Новую партию аптека в паре кварталов от его дома выдаст только в пятницу. Дожить бы до этого момента, а то так и подохнет тут, в квартире за пару сотен флоринов в месяц, не дописав книгу и не вернув самого себя к нормальному существованию.       Он поднимается из-за стола и идет к зеркалу. С той стороны стеклянного овала на него смотрит небритое нечто с пунцовыми синяками под глазами и лиловыми губами. Оно с похмелья и смертельно устало. Прямо как он сам. Правда своих черт в отражении он уже не узнает. Разве что зеленые глаза еще кое-как выдают в нем того человека, которым он был… когда? Пять лет назад? Вроде бы так. Хотя, какая разница, пока в морозильной камере есть еда, в кошельке — лишние флорины на бутылку гора, а в контактах — пара отменных нимф за приемлемую цену. Стоит радоваться, что не стал долбиться дурью. Уже прогресс в этом городе. Идеальном, блять, месте для жизни. Так ведь там писали рекламы?       Ему бы пойти в душ, привести себя в порядок. Он не спал и не ел последние семнадцать часов, усердно работая над рукописью. По крайней мере отчаянно пытаясь. Он даже не слышал звонков от Иры. И отмер-то только благодаря ее сообщению на голосовой почте. Иначе так и продолжил бы сидеть каменным изваянием за столом с общипанным пером и рюмкой разбавленного гора в руке.       Ира… стоит ей перезвонить, отчитаться о том, что еще живой, а над книгой все так же идет работа. Медленно, кропотливо и почти безуспешно. Но об этом ей не стоит знать. Приедет тут же, надает по лицу, засунет головой в унитаз и скажет, что лишит его выплат за следующий месяц, если к концу недели черновой вариант рукописи не будет лежать у нее на столе. Она так и так приедет, но зачем же приближать неизбежное?       Он уже готовится подойти к аппарату, набрать знакомую назубок комбинацию цифр, когда машина оживает сама. Номер на дисплее незнакомый, но он понимает это, лишь когда снимает трубку. Реакция заторможенная, едва ли не анабиозная.       — Ало? — когда он начинает говорить, голос его напоминает лист наждачной бумаги — такой же шершавый, грубый, режущий.       — Шаст, — на том конце незнакомый раскатистый бас обращается к нему по псевдониму. Это не вопрос, это утверждение, такое уверенное, что хочется ответить «нет». Но мама, царствие ей небесное, учила его быть вежливым мальчиком, а социальное положение просто обязывало таковым притворяться, поэтому он прижимает трубку к уху плечом, параллельно стаскивая с ног пропахшие потом и чернилами носки, чтобы сменить их на новые, и уточняет все таким же уродливым голосом:       — С кем имею честь говорить?       — А это имеет значение? — отзывается ему незнакомец. — Считай меня голосом народа, писака.       В горле собирается ком и препятствует любым попыткам сказать хоть что-то. Ира же предупреждала не брать трубку. Ира говорила, что его пытается вызвонить сумасшедший фанат. Но он не послушал. Надо отключиться. Надо нажать на красную кнопку отмены, надо перенаправить звонок в Службу Безопасной Связи. Надо…       — Что вы от меня хотите? — он не делает ничего из перечисленного. Что-то не дает ему завершить этот разговор. Что-то глубинное. То же чувство, что сподвигло его анонсировать новый, еще не написанный роман. Возможно, оно называлось надеждой.       — Поговорить хотел, Шаст, ничего личного, — отвечает бас теперь куда увереннее. Будто бы тот факт, что с ним все еще поддерживают разговор, развязывает ему руки.       — Так говорите, — и он дает зеленый свет, заранее зная, что последует дальше.       — Скажу, — голос на том конце подрагивает — собеседник ухмыляется. — Но сначала ответь мне на вопрос, Шаст. Что с тобой стало?       — Что, простите? — он все слышит. И все понимает. Но не может иначе. Не может не отрицать до самого конца.       — Что с тобой стало, мужик? — незнакомец заводится, загорается, как спичка, от такого вопроса. Судя по голосу, его трясет в клинической истерии. — Я твой фанат со школьной скамьи. Мне было тринадцать, когда ты появился на радарах. Тебя в Горгороде везде печатали, прикинь, мимо пройти было просто невозможно. Ты орал из каждого угла, какие власти пидорасы, как необходимо менять ебучую жизнь, в которую мы все тут играем. Ты блять мне старшим братом был, за ручку вел к философии анархии, к философии борьбы с системой! Ты же… ты же… Да я в каждый твой текст вчитывался, наизусть учил, поражался интеллекту, правильности твоих ебучих идей, мужик. А что сейчас? Посмотри в окно, раз пригрел свою задницу в Горгороде, ты тоже должен это видеть! Ты, блять, не можешь не видеть потешные столбы, на которых вешают неугодных. Ты не можешь не видеть, как растут фавелы, как бедняки перебираются туда толпами, потому что не могут позволить себе жилье на высоких уровнях, а потом умирают там от передоза, а трупы сгружают в каналы и пускают к подножью. Ты должен видеть харю Мэра, который отгрохал себе огромную резиденцию на вершине и живет припеваючи, пока его последователи пытают в камерах людей, которых объявили политическими преступниками за пару карикатур на нашего великого вождя, чтоб его черти драли. Пока его шавки впаривают дурь за гроши женщинам и детям, пока его преспешники трахают девчонок, которым только исполнилось восемнадцать, и которые никуда не могут пойти, кроме как в бордели подрабатывать нимфами! Оглянись вокруг. Ты жил и писал для того, чтобы показывать это, чтобы призывать людей бороться с пакостью, грязью нового мира. А что теперь? Сколько заплатили тебе люди Мэра, чтобы рупор в твоих руках превратился в блядскую чашу с гором, а твои тексты стали чем-то средним между посредственностью и туалетной бумагой? Скажи мне, Шаст, хорошо ощущается золотая ложка в жопе?       Он молчит. Слушает этот запойный, истеричный монолог и не может произнести ни слова. И сам не до конца понимает, зачем мучает себя. Так просто — нажать сейчас на красную кнопку. Так просто все прекратить в секунду. Но он доводит себя до экзистенции чужими словами.              — Ответь мне хоть что-нибудь, поганая сука! Вытащи наконец свой язык из задницы и поведи нас за собой снова! Перестань быть подстилкой под толстые сумки с флоринами и маленькие члены! Вернись к нам, Шаст! — незнакомец переходит грань крика, оглушая его своим раскатистым басом, заставляя больную голову трескаться на части.       — Я… — он пытается выдавить из себя хоть звук, но получается только задыхаться. Господи боже, почему, почему?       — Отв… — он ждет, как на него посыплется новая волна оскорблений, но оператор разъединяет звонок. На том конце, перемешанное с короткими гудками, слышится механическое «Мы прервали подозрительный звонок на ваш личный номер. Если звонивший абонент доставил вам неудобства, просим обратиться в Службу Безопасности Связи при Мэрии. Берегите себя!»       Он пытается отдышаться. Воздуха не хватает, и он походкой парализованного буквально бросается к окну, открывая его настежь и высовываясь наружу наполовину. Его выворачивает прямо так, вниз, с третьего этажа, на аккуратно постриженный газон.       Все это бред. Каждое слово этого сумасшедшего фанатика — просто белиберда, бессмыслица. Поток сознания…       А может…       Он глотает пропыленный воздух жадными глотками, хватает его губами, кашляет раскатисто, но все еще задыхается. Не справляется с собственной тревогой, не выдерживает, достает из кармана домашних штанов запечатанную еще пачку сигарет, выданную только вчера, и закуривает в проем между окном и реальным миром. Дым успокаивает, и сознание постепенно возвращается на место, вместе с картинкой окружающего мира, которая успела уже пару раз перевернуться с ног на голову. Вот только мысли — торопливые, кусачие, липкие — так и продолжают свою циркуляцию внутри черепной коробки.              Вот он, здесь и сейчас, Антон Андреевич Шастун, звездочка литературы нового, расколотого на части мира. За плечами — многолетний опыт, три престижные писательские премии, имя на обложках пары сотен публикаций и наклейка «бестселлер» на последнем романе. Романе, вышедшем пять лет назад. Романе, написанном еще до переезда в Горгород. И вправду… Что с ним сталось?       Он не признается никому, но в последнее время он слишком часто задавал себе этот вопрос. Нельзя было отрицать того, что Горгород со всей своей дихотомией его изменил до неузнаваемости. Антошка, родившийся в Гавани, был живым, беспокойным, бурлящим, как море, в водах которого он провел свое детство, море, которому новый мир дал название Mare Vitum. Он мечтал о вселенных, которых больше не существовало, ему снились чудеса света, о которых он читал в книжках, датируемых годами до раскола. Долгими штормовыми вечерами он любил представлять, что было бы, если бы помимо моря в его родном городе были бы леса, поля, горы, пустыни и ледники. У него была бурная фантазия, и он начал писать. Рассказики, совсем маленькие и простенькие, о странах прошлого. Он наполнял их животными, в существование которых многие в его мире уже перестали верить, — белками, тиграми, скворцами… Антона заметили, когда он отправил на какой-то дурацкий городской конкурс одну из своих новелл — о мальчике, общавшемся с рыбкой по имени Билли. Ему предложили контракт, а он не позволил себе не согласиться. Думал дать им от ворот поворот, оставить свое детское искусство для себя, но мать настояла. Они жили слишком бедно — всего на сорок литров чистой воды в неделю, — чтобы отказываться от дополнительного дохода. Антон слишком любил маму, чтобы перечить ее просьбам. Так он стал штатным писателем издательства «Marine Alphabet».       Шаст — такой псевдоним он себе выбрал, не заморачиваясь особо, ведь какая разница, как тебя зовут, пока твои тексты говорят о тебе куда больше, — был амбициозным, громким и опасным. От глупых фантазий он превратился в голос — орущий голос народа, мечтавшего увидеть что-то, кроме воды. В Гавани его считали чуть ли не Мессией. За ее пределами — его обсуждали как новое веяние в литературе, как реформатора. Но везде его уважали и его боялись. Он кричал напористо и громко, осуждал всех и вся, писал дерзкие повести, на грани нормы и безрассудства. Люди любили его, потому что он рассуждал их словами, задавал их вопросы, делал их главными героями. Антон в своих книгах всегда был реалистом, но реалистом с позитивным взглядом на жизнь. Он позволял себе открытые финалы, но лишь такие, которые оставляют после себя сладкое послевкусие надежды. И это лишь возносило его в глазах общественности.       Но время шло, Антон все больше разочаровывался в жизни, и его голос поблек. Он выбрался из Гавани, отправился путешествовать по расколотому миру, о чем так сильно грезил в детстве. Он получил три престижные премии — все в разных городах-государствах. Но это в какой-то момент перестало вызывать в нем былой огонь. До приезда в Горгород он еще пытался удерживать себя на плаву, пытался писать все также ярко, наполнять слова под пером пожаром. И одно время даже был на это способен. Последний роман Антона, которым он был вправе гордиться, — «Поймай меня в 1812», история про то, как на земле появился человек, обладающий ценной информацией, и инопланетяне, чтобы ликвидировать его, взорвали Солнце, — вышел пять лет назад. Он в очередной раз всколыхнул индустрию писательства, стал крупнейшим бестселлером, и мужчине пророчили до тридцати лет войти в зал славы литературы нового мира. Ему пожимал руку глава Издательской ассоциации Форествиля, самого большого города-государства.       А потом — тьма. Непроглядное марево душевного упадка. Нет, он все еще писал и публиковался, вот только что-то в его словах исчезло. Что-то поблекло и загнулось, зачахло. Умерло. Это была искра веры, он знал это наверняка. Потому что тогда, пять лет назад, он впервые вдохнул в свои легкие запах Горгорода. Попробовал тошнотворный вкус его гнилостной черноты и приторный вкус его богатств. Это место было столь двояким, столь жутким, если вчитываться в его подтекст, что все те проблески надежды, которые еще оставались в душе молодого писателя, перестали жечь. Его все еще любили, все еще почитали, но больше не боялись. За спиной поговаривали, что великий Шаст продался Мэру Горгорода и стал писать заказные тексты. Кто-то, никогда не живший здесь, утверждал, что тепличная обстановка этого места заставила писателя размякнуть и привыкнуть к безбедному существованию.       И Антон бы не смог оспорить их мнение, даже если бы захотел. Потому что сам решил остаться здесь. Сам повелся на красивую картинку, слишком быстро привык к тому, что с его достатком, с его репутацией и положением в обществе здесь жилось слишком хорошо. Он видел боль, видел страх, видел глаза, наполненные наркотическим удушьем. И смерть видел. Но это больше не отзывалось так резко, как раньше.       И он не понимал почему. Ему хотелось быть прежним, хотелось кричать в унисон с чужими страданиями. Пытаясь вернуться, он пообещал новый роман, лучше всех предыдущих вместе взятых, заставил издательство, на которое работал в Горгороде, с замиранием сердца ждать нового труда. И сам отчаянно верил, что нужно лишь потрудиться побольше, и все придет в норму.       Но вот он здесь. Одинокий и совершенно выгоревший до тла. Вхожий в элиту, любимый прозаик министров. Ничтожный. Жалкий. Пьяный без просыху уже неделю. Усталый. Напуганный.       Никому больше ненужный, потому что он давно всех разочаровал.       Что же, черт возьми, с ним стало? Как бороться с этой блядской пустотой внутри? Как снова начать жить, писать, творить?       Он не знал.       Антона едва ли не выворачивает снова, когда за спиной слышится очередной звонок. Он боится оборачиваться, боится опять увидеть незнакомый номер. Но это всего лишь Ира.       — Этот безумец все-таки до тебя дозвонился, да? — спрашивает она с ходу, как только мужчина поднимает трубку.       — Тебе уже сообщили? — отвечает он вопросом на вопрос.       — Катюха из СБС звонила, сказала, что перехватили опасный звонок на твой номер, обрубили так быстро, как только могли, — девушка вздыхает на том конце и, Антон может поклясться, закатывает глаза. — А я же тебе сказала, чтобы ты его игнорировал. Вот на кой черт ты приключений на свою задницу ищешь, а, Шастун?       — Ой-ой, только не начинай, мамочка, — мужчина заставляет себя рассмеяться. Она права. Она всегда права. Но почему-то ему кажется, что в этот раз он принял самое правильное решение.       — Ладно, я даже не буду спрашивать, что он там тебе говорил, — бросает Ира. «И не надо», — проносится в голове у Антона. Ей бы точно не понравилось. — По-любому нес какой-то бред про то, какой ты весь из себя плохой.       — Ты не далека от истины, — Шастун усмехается в трубку, но эта улыбка получается какой-то горькой и кривой. Остается только благодарить небо за то, что его агент его не видит.       — Представляю, — она хмыкает и что-то записывает — в трубке слышится шелест бумаги. — Я чего звоню-то? Сегодня пришло пригласительное на твое имя. От Матвиенко. Просит вечером, часов в восемь, подгрести к «Берилле», там попоище будет в честь переизбрания нашего горячо любимого Мэра. Ну, ты знаешь, как это бывает.       — Мне обязательно быть? — уточняет Антон, кривясь.       — Ага, иначе они не станут спонсировать твой будущий «Полигон». А нам позарез нужна рекламная компания, — тон голоса Иры явно говорит о том, что все это не терпит возражений.       — Понял, принял, явлюсь, — мужчина пытается сказать это в шутливо-страдальческой манере, но получается чересчур натурально.       — Подбери сопли, дурень, — бросает Кузнецова. — Это отличный шанс зарекомендовать себя перед теми членами правительства, которые тебя все еще не слишком жалуют. Только прошу, не налегай на гор, а то сам знаешь.       — Ага, ага, мамуль, я все понял, — Антон проговаривает это уже вперемешку с короткими гудками. Видимо, девушка предсказала последнюю реплику и решила не выслушивать все это снова.       Попойка у Матвиенко. Сразу после этого дурацкого разговора с местным сумасшедшим, который теперь почему-то плотно застрял в голове. Антон морщится от всех навалившихся на его голову неприятностей и переводит взгляд на часы. Всего двенадцать часов, а это значит, у него есть еще время немного поспать и написать хотя бы пару страниц.       Ему на миг кажется, что тот запал, который он чувствовал, кажется, в прошлой жизни, начинает возвращаться по наброскам. Не может же быть это из-за повернутого фаната. Не может это быть из-за того, что ему наконец-то кто-то озвучил в лицо то, о чем он сам думал годами. Не может…       В шахтах темно, холодно и пыльно. Но Марк привык. Хотя скорее смирился с тем, что это место еще на какое-то время послужит ему домом.       — Ты сегодня какой-то смурной, Шестой, — Альерт, мужик из соседней рабочей группы, решивший почему-то, что они друзья, заговаривает с ним первым. Марк пытается его игнорировать, пытается вернуться к работе, но тот не унимается. — Что, небось жена не дала, а?       — У него нет жены, Альерт, — кричит кто-то из другого конца шахты. — Этот самец по жизни — одиночка.       — Да ну, не может быть, чтобы такого мужчину никто не ласкал особо темными вечерами, — наигранно удивляется этот вечно слишком радостный подонок, и Марк чувствует, как закипает в нем гнев.       — А что, хочешь восполнить нишу? — спрашивает он сквозь зубы, поворачиваясь к Альерту всем корпусом, угрожающе занося кирку за плечо.              В глазах мужчины напротив в этот момент он видит первобытный страх. Видимо, в его собственным отражается тотальное превосходство.       — Эээ, дружище, спокойнее, спокойнее, — этот ублюдок поднимает руки вверх, будто надеясь таким образом защититься от кирки, и отходит на шаг назад, упираясь спиной в стену. — Я ж шутканул.       — Не советую прикалываться надо мной, Сорок Третий, — шипит Марк каким-то чужим голосом. Ему хочется добавить, что скоро, совсем скоро может статься так, что он, номер шестой, может стать ему, Альерту, начальником. И не просто начальником, а его властью. Но об этом пока слишком рано думать…