Горгород

Горожанам по барабану, кто капитан у штурвала Не дай Бог мне горе от ума Если власть — это клоунада, борьба с ней — белиберда Нахера мне тогда в калашный ряд? И не надо мне про обман для баранов электората Игра без правил, я вне её У меня полна голова тумана, призванье — марать бумагу Я сам за себя и не ебёт!

      Понедельник.

      Антон проводит остаток дня в анабиозе. Он бесцельно двигается на автомате от угла к углу своей квартиры. Мельтешит в зеркале и ненавидит себя до безумия. Не внешнюю оболочку, она еще сохранила свой прежний вид — красивый фантик с золотой вязью букв — «Признанный писатель». А под ней — плесень. Не белый налет на шоколаде, не представляющий опасности для желудка, а самые настоящие споры, которые, если проглотить, уничтожат внутренности. Заставят гнить.       Антон слышит, как на улице кто-то кричит отборным матом, а в перебоях — молится чужому Господу. Он слышит удары головы о пол и боится смотреть в окно — уверен, что увидит на асфальте алые пятна чьего-то отчаяния. На его уровне это странно, но встречается. Люди и в элитных районах найдут, на что бы пожаловаться и чем бы закинуться. В первый раз он увидел нечто подобное вскоре после переезда в Горгород. Бледно-зеленого цвета женщина с ребенком на руках прыгнула вниз со смотровой площадки. Разбилась о скалы, должно быть. Если бросаться вниз головой с высоких уровней, близких к вершине города, легко напороться на острые каменные выступы. Их тела никто не искал. Когда Антон пытался заявить об увиденном в Надзор Безопасности, ему сказали не волноваться. «Очередная барышня, переборщившая с люминексом», — сказал ему полный бородатый мужичок в красной форме, почесывая блестящую лысину. У него был целый кабинет в отделении НБ на втором уровне — огромное просторное помещение с окнами на парк, полный голубых елей, выращенных по указу Мэра. Табличка на столе гласила «Старший жандарм первого эшелона Надзора Безопасности А. Н. Немезев». Блюститель порядка поворошил толстыми сосисочными пальцами какие-то документы, достал из ящика трубку, закурил и добавил: «Такие, как она, долго не живут, к сожалению. Не можем же мы каждого наркомана оберегать, как дитятеньку малого, правильно, Антон Андреевич? У служак есть дела поважнее». Потом писателя вежливо попросили удалиться. За тот короткий разговор он многое понял о Горгороде и его порядках. И хотя после того далекого дня ему довелось повидать еще немало тошнотворных картин, зеленоватое лицо незнакомой матери, совершающей прыжок в бездну то ли от эйфории, то ли от угнетающей внутренней пустоты, Антон не забыл бы никогда.       И теперь видимо под его окнами был очередной вот такой вот никому не нужный человек, принимающий по утрам счастливые пилюли, чтобы не сойти с ума или просто чтобы повеселиться. В любом случае, только что он разбил голову об асфальт в громкой молитве, обращенной к покинувшему мир Отцу.       Антон в очередной раз проходит мимо зеркала. Ну и уродец. Интересно, не посели его Мэр сразу на четвертый уровень, где жизнь ощущалась почти нормальной и чересчур богатой, подсел бы он на люминекс? Повелся бы на яркую рекламу смерти в разноцветных капсулах? Валялся бы так же на тротуаре с раздробленным черепом? Скорее всего… Хотя, о чем тут говорить, если даже верхушка балуется этим совсем не по-детски? В каждом городе Нового Мира были свои наркотики, но Горгород, казалось, изощрился сильнее всех. Создал безумие в таблетках — чистое, почти священное. Такое легкодоступное, такое незаменимое. «Люминекс — решение всех ваших проблем». «Сходишь с ума? Делай это ярче с люминексом!» «Люминекс — наш ответ вашему страху». «С люминексом вы точно доживете до завтра».       Господи, какой сюр.       Антон переводит взгляд на часы. Четверть пятого. До попойки в «Берилле» еще чертова уйма времени. Стоит сесть за роман, пока есть возможность. Заставить себя писать, игнорируя то, что за окнами снова шум. На этот раз кто-то поет песни фальшивым прокуренным голосом, попадая едва ли в пару нот. Песни о свободе. Или о ее отсутствии? В любом случае, в таком месте, как Горгород, все одно и то же. Певцов отведут на потешные столбы уже к полуночи. У Надзора Безопасности и впрямь есть работа поважнее…       И подохла матушка родная,       И повешен был старший брат,       И я сам — раздавленный городом       Чертов мир покинуть бы рад       Под такие слова Антон снова берется за чернила. Неясно почему, но эта песня — песня смертников — пробуждает в нем что-то давно оставленное. Прямо как утренний звонок.              — Марк Гуттерман? — спрашивают его люди в форме, суровые мужики с бульдожьими лицами. Смотрят куда-то сквозь и скрепят зубами. Воспринимают, как букашку. Его это бесит, и он хочет расквасить им эти собачьи морды так же, как уже сделал часом ранее с Альертом. Тот теперь в Медицинской части. А Марк сидит тут, в каталажке для временного пребывания, методично обрабатывая шрамы на костяшках водкой.       — Я, — он кивает, не отводя от них свой взгляд. Хочется выиграть игру в гляделки. Уж в этом-то он мастер. Говорят, у безумцев глаза стеклянные.       — Номер, — они действуют по протоколу. Четко, размеренно, угрожающе. Интересно, к какому из сотен подразделений подконтрольной Этьену Сорелю Армии они принадлежат? На нашивках кроме герба и уменьшенного профиля главы государства — никаких опознавательных знаков. Должно быть, не какие-то высокопоставленные личности. Так, мелкий сброд, отрытый по сусекам и отправленный на шахту — устранить беспорядок. Устранить его, Марка. Ну что ж, пусть попробуют.       — Шестой, — он чеканит это столь же бесстрастно, подстраиваясь под их тон. Нравится говорить с другими, как с мусором? Посмотрим, как вам самим это будет приятно.       — Профессия? — армейцы никак не реагируют. Вряд ли даже моргают. Куклы, марионетки. Ничтожества. Он хочет сказать, что это исключительно тупой вопрос, ведь сейчас они буквально сидят в шахте, но не рискует — отвечает, пусть от его голоса и несет сарказмом на километры породы вперед.       — Шахтер.       — Опишите свою версию событий, — это не просьба. Приказ чистой воды. Интересно, что такого им уже наплел Альерт, раз они разговаривают с ним, как с уже засунутым в печь мясом? Должно быть, в красках описал кулак Марка, прилетающий ему прямиком в челюсть. И добавил наверное что-то о том, что просто орудовал киркой, никого и пальчиком не трогал. Лицемерная сволочь.       — Номер сорок третий, Орион Альерт, позволил себе нелестные высказывания о моей персоне. Я посчитал своим долгом защитить свою честь. Да, возможно, мне не стоило распускать руки, но я считаю, что я поступил правильно, — он чеканит это, все еще не отводя от них взгляда. Должно быть, в его зрачках сейчас читается пламя бунта. Должно быть, они это видят. Плевать, осталось потерпеть чуть-чуть, и все изменится. Осталось потерпеть каких-то несколько дней, и они падут на колени перед ним.       — Номер шестой, известно ли Вам, что согласно четвертой подписанной статье кодекса, составленного лично господином Сорелем, любые конфликты решаются через представителей Армии, а не тет-а-тет? — спрашивают будьдогомордые. В их мимике все еще нет ничего живого. Они Марку до предела отвратительны.       — Да, — уж он-то хорошо знает закон. Вычитал весь Кодекс порядочного гражданина наизусть, прежде чем впутываться в отчаянную сделку со своей совестью и решаться на то, что так скоро должно случиться. Нужно же было ему увериться, что на деле каждая подписанная статья законодательного документа существует только ради того, чтобы ей следовали простые люди и варварски нарушали армейцы и чиновники. Нужно же ему было убедиться, что этот мир — одна сплошная дихотомия.       — Знаете ли Вы, что наказанием за несоблюдение четвертой подписанной статьи является заключение под стражу на трое суток без еды и воды? — конечно, он знает. Видел бесчисленное множество раз, как его коллеги сидели в карцерах — бледные, изнемогающие от жажды и голода. Кто-то падал в обморок спустя сутки, и сразу после заключения его тащили в Медицинскую часть — приводить в себя.              Марк не отвечает, лишь кивает головой.       — Просим Вас проследовать за нами, номер Шестой.       Он не сопротивляется, идет за бульдогомордыми, не очень-то следя за дорогой. На периферии сознания вспоминает о том, что у него сегодня встреча с Нэнси, и она будет волноваться, если он не придет. Думает об Альерте, который сейчас, несомненно, делает вид, что помирает от едва заметного синяка под левым глазом. Марк стискивает зубы и представляет, как отомстит им всем.       А потом его останавливают так резко, что он едва ли не спотыкается. Хватают за плечи и слегка трясут. Они все еще в шахте, в противоположной стороне от выхода на поверхность и соответственно от места заключения для провинившихся. Он поднимает взгляд на бульдогомордых и впервые за день или даже за жизнь видит на лицах армейцев эмоции.       — Эй, парень, мы тебя не слишком напугали? — спрашивает самый широкий из них, еще раз встряхивая Марка за плечи.       — Чего? — он непонимающе щурится, пытаясь вглядеться в их лица, выискивая там объяснение происходящему.       — Ты прости нас, если что, сам понимаешь, протокол, — говорит из-за спины широкого носатый, почесывая свою кривую голову. — Да и нам нужно было придумать повод, чтобы тебя из-под камер увести.       — Расскажи-ка ты нам, Гуттерман, про этот ваш план «Апокалипсис», — шепчет третий, рукастый. Теперь Марк видит за одинаковыми бульдожьими лицами человеческие, индивидуальные черты. И теперь ему по-настоящему страшно.       Антон ставит очередную кляксу, дергаясь. За окном голоса поющих смешались с едва слышимыми выстрелами. Палили из винтовок со специальными глушителями — их разработал Корпус Исследований пару лет назад. Оружие, созданное, чтобы не наводить панику на мирных граждан. На самом же деле — чтобы прикрыть репрессивный террор Мэра.       Полетели пули по полюшку,       Где молитву твердят по слогам.       И скатилась чья-то головушка       К орошенным кровью ногам       Они допевали последние строки, захлебываясь. В чем…? Антон не хотел этого видеть. Точно не сегодня.       Он снова бросает взгляд на часы. Полседьмого. Пора собираться. К «Берилле» еще подниматься на второй уровень, а сейчас понедельник, вечер. Час-пик на подъемниках. Лифтеры небось обязательно заломят десяток флоринов сверху за «перегруз, батенька, а у нас руки не железные вас всех тудой-сюдой развозить за копейки». Поэтому стоит поспешить.       Антон, памятуя о вкусах верхушки, выбирает самое яркое, что находится в его гардеробе, — леопардовую футболку, хлопковую рубашку цвета мовеин, зеленые штаны-карго с кучей больших и маленьких карманов и тонну бижутерии, которая на запястьях, шее и пальцах ощущается тяжелой и громоздкой. В таком виде на уровнях ниже пятого его бы забили палками. Наверху это считается писком моды. Он до сих пор любовно хранит в памяти образ главы Корпуса Исследований, который на прошлый «прием» пришел в кислотно-желтом парике, постриженном под горшок, и с синими накладными усами. Именно в тот момент писатель понял, что ему со своим извечно черным гардеробом с ними тягаться нечего. А после окончания вечеринки попросил Иру прикупить ему каких-нибудь шмоток, соответствующих стилю, принятому у сильных мира сего. Именно в эти вещи, приобретенные тогда Кузнецовой, он сейчас облачается. Уродец в зеркале определенно превращается в клоуна.        Он выходит из дома, стараясь не оглядываться на то место, где еще недавно кто-то молился Богу, а кто-то горланил песни. Но взгляд все равно цепляется за неровный асфальт, проложенный криво-косо прямо по горной породе. Кровавую лужу даже не пытались оттереть. В ней — следы ботинок. Пара — совсем маленькие. То ли подростковые, то ли просто у какой-то женщины из тех, кто выводил высокие ноты, крохотная ножка. И то, и другое — отвратительно. Антон пытается, но не может перестать думать — завтра эти самые люди, которых сегодня увели у него из-под окон под рученьки сотрудники Надзора Безопасности, будут болтаться на потешных столбах. И никто не объяснит причину, по которой они там. Просто назовут предателями — и все. Это в лучшем случае. В худшем — они все уже погибли в перестрелке, и об их смерти не узнает вообще никто. Кроме служак и его, Антона.       Он идет к подъемникам. Он не ошибся. Ждать своей очереди приходится так долго, что он успевает промерзнуть в горном воздухе, а бедра от долгого стояния на месте трогает настойчивая судорога, едва не заставляя его осесть на землю. Наконец лифтер, мужчина крепкий, жилистый, но абсолютно серый и безэмоциональный, слегка подрагивающий от перенапряжения, поднимает перед Антоном решетки, предлагая зайти внутрь держащейся на добром слове кабины. Последний раз подъемники меняли, кажется, в прошлом столетии, и это в лучшем случае. А зачем, если чиновничество почти не спускается на общественных, у них у всех свои? А для простых людей и такая развалюха сгодится. Антон все время поездки с жалостью смотрит на то, как ходят ходуном мышцы на руках у лифтера, как напрягаются венки у него на шее, как морщится лоб. Таким, как он, определенно платят слишком мало, несоизмеримо с той физической работой, которую приходится совершать ежедневно, перевозя толпы жителей вверх и вниз по структуре Горгорода.       Поэтому даже когда мужичок, остановив подъемник на границе второго уровня, просит оплату в семьдесят флоринов — четверть того, что Антон платит за квартиру в месяц, — писатель не возражает. Пусть бедный лифтер бухнет на славу сегодня вечером. Или поможет семье прожить еще один день в добром здравии, кто знает, какие ценности у этого народца.       От остановки подъемников до главного входа «Бериллы» было рукой подать. Она находилась прямо на главной площади второго уровня, и от нее полукружьями расходились кусты цветущей айвы — любимого горного растения владельца заведения Сергея Борисовича Матвиенко. Это был один из тех частных ночных клубов, которые открывали свои двери только определенному контингенту людей. Здесь время от времени проводили свои вечера чиновники, генералы разных военных подразделений, прославленные культурные деятели — в общем, все те, кто ниже пятого уровня в своей жизни не спускался ни разу, те, кто не знал, каково это — голодовка, жажда, люминексовая зависимость не ради веселья, а от безысходности. Богатеи, приближенные Мэра, цепные псы. Да и само название «ночной клуб» для этого заведения мало подходило. Скорее «Берилла» была чем-то между банкетным залом и борделем. Главный зал, просторный, с высокими потолками, отделанный алым мрамором, был уставлен небольшими круглыми столиками, которые ломились от коктейлей с гором и закусок. Тут и там сновали девушки в таких коротких юбках, что они едва ли скрывали отсутствие нижнего белья. Это были то ли официантки, то ли самые отборные нимфы, собранные специально для клуба со всего Горгорода, то ли все вместе. Антон никогда не интересовался подробностями. Знал лишь, что любую из "куколок" можно всегда затащить в специальные комнаты, прилегавшие к основному залу, — помещеньица с многоуровневой системой безопасности, звуконепроницаемые, закрывающиеся по биометрии. По словам Сергея Борисовича, который ни раз зазывал писателя воспользоваться этой услугой, внутри, кроме королевских размеров кроватей находился также запас люминекса на пару хороших таких приходов, пачка сигарет, две бутылки, БДСМ-набор и десяток презервативов.       Матвиенко сам по себе тоже был замечательным экспонатом. Будучи на самом деле главой Культурно-Развлекательного Бюро, он гораздо больше времени уделял своему клубу, построенному, очевидно, на налоги, собираемые с нижних уровней, и своим «куколкам», чем должности. Нет, от его слова все еще зависело многое. В первую очередь, что для Антона было важнее всего, именно Сергей Борисович решал, какая именно литература поступит в печать. Поэтому в «Берилле» писатель появляется уже не первый раз. Ира настаивает на том, чтобы показываться перед Матвиенко благочестивым человеком, этаким своим парнем, — то, что сам Шастун называет коротко и ясно — «поработать языком». Антон ненавидит это так сильно, но приходится идти на поводу у Кузнецовой. Играть по правилам Горгорода, подчиняться общему безумию, притворяться кем-то в разы хуже, кем-то, кого бы он сам с удовольствием избил.       — Добрый вечер, Антон Андреевич, — его приветствует девушка-охранница у дверей. Кажется, ее зовут Василиса, но мужчина не смел бы ручаться. Она ничем не отличается от своих коллег, разносящих еду и напитки внутри или удовлетворяющих особые потребности гостей, — та же коротенькая юбочка, отсутствие нижнего белья под ней, тот же размалеванный алым, под цвет мрамора в главном зале, рот, расплывшийся в слишком добродушной улыбке. Антона от них всех тошнит почти физически. — Мы рады видеть Вас в «Берилле» в такой прекрасный день. Завтра наш любимый Мэр пойдет на очередной срок, разве не здорово?       Он кивает, пытаясь выдавить из себя ответную улыбку, и, не проронив ни слова, входит в заведение. Конечно, выборов еще не было, но они все уже празднуют. Потому что прекрасно знают, кто завтра победит. Потому что сами приложили к этому свои толстые ладони со скрюченными, загребущими пальцами.       — Антон! — как только мужчина оказывается внутри, на секунду теряя зрение от обилия красного вокруг, к нему подбегает Ира. На ней аляповатое облегающее мини, макияж ничуть не уступает снующим вокруг «куколкам», а каблуками она бы с легкостью заколола кого-нибудь из самых жирных присутствующих. — Ты все-таки пришел!       — Ты бы убила меня, если бы я не пришел, разве нет? — он тяжело вздыхает, жестом останавливая официантку с подносом и забирая у нее стакан с чистым, ничем не разбавленным гором. Ира на это лишь закатывает глаза, но ничего не говорит.       — Хватит бубнить, дед старый. Пойдем лучше поздороваемся с Сергеем Борисычем! Он так по тебе соскучился, все уши мне прожужжал, спрашивал, когда Шаст появится на каком-нибудь празднестве. Ты ж уже вечеринок десять прогулял, — тараторит вместо этого она, хватая его за руку и утаскивая в уже набирающую обороты толпу. По залу разносится приятная живая музыка — в уголке устроился струнный квартет, — и это единственное, что отвлекает Антона от отвращения к этому месту. Он покорно следует за своим агентом, уже в который раз жалея, что решил прийти.       — Антоша, мальчик мой, — Матвиенко, низенький полноватый мужичок, смуглый и бородатый, прерывает разговор с каким-то явно успевшим набраться жандармом, судя по отличительным знакам на форме, из первого эшелона Надзора Безопасности, и поворачивается к писателю, тут же заключая его в крепкие, панибратские объятья. — Где ж ты пропадал, сладость моя?       — Писал, — отвечает Антон просто, не отводя своих зеленых глаз от чужих карих. Уже помутившиеся. Что ж, Сергей Борисович определенно не терял времени даром.       — Ух, как скучно, — владелец клуба закатывает глаза, почесывая свою бороду. — Все работаешь и работаешь.       — Так мне же надо Вам новую книгу презентовать, Сергей Борисович. Не хочу Вас разочаровывать, — Антон терпеть не может подлизываться, но Ира, стоящая за его спиной, ждет именно этого, поэтому приходится следовать плану.       — Ну вот как скажешь, сразу и злиться на тебя не получается, сладость моя, — на его слова Матвиенко расплывается в блаженной улыбке. — Ладно, ладно, ты прощен. Но сегодня ты просто обязан повеселиться, понял меня, Шаст? Иначе не видать тебе моего одобрения на роман, как своих ушей.       Хоть мужчина и говорит это явно в шутку, лучше не перечить. Поэтому писатель кивает, и Сергей Борисович, довольный этим немым ответом, машет на него рукой, как бы прогоняя вернуться к веселью, а сам снова поворачивается к жандарму, возобновляя обсуждение.       — Молодец, — Ира хлопает Антона по плечу, когда они отходят от главы Культурно-Развлекательного Бюро. Мужчина за это время успевает украсть с проносящихся мимо подносов еще парочку рюмок с гором и залить их в себя, даже не морщась. — Видишь, все не так уж сложно. Просто нужно улыбаться и махать.       — Ага, только я теперь отсюда не свалю по-тихому, — Антон обреченно морщится. Алкоголь в в желудке разгорается пожаром, который медленно переносится на другие части тела, и физически ему тепло. Вот только на душе все еще скребут кошки. Ему и раньше было противно бывать в «Берилле», но после событий прошедшего дня все это напоминает ему пир во время чумы. За стенами смерть, а они пьют, трахаются и смеются. — Матвиенко же даже под веществами внимательный дохуя.       — Ну так попытайся расслабиться. Хотя бы на часик забудь о том, как тебе все это не нравится, — попросила Ира, и почему-то это прозвучало, как мольба. — Тут же и вправду бывает весело, если себя отпустить.       — Ладно, ладно, — Антон закрывает глаза, трет веки руками. — Ладно, — повторяет и вздыхает. — Тогда мой план — надраться в концы и выебать наконец какую-нибудь из куколок.       Настает очередь Иры морщиться.       — Спасибо, что просветил, — бросает она, отворачиваясь. — Ты главное не начинай свои ублюдские монологи толкать, как ты обычно пьяный делаешь, а так твори, что пожелаешь нужным. Я тебе литературный агент, а не мамочка, все-таки, правильно?       И она уходит в толпу, даже не желая слушать ответ Антона на ее реплику. И мужчина знает, что в целом она права, поэтому обещает себе держать собственное состояние под контролем. Это все же не просто тусовка, а сборище змеюк, работающих на Мэра. Одно неверное слово — и писатель отправится туда же, куда сегодня увели певцов из-под его окон.       Но обещания созданы, чтобы их нарушать. Поэтому через несколько часов Антон находит себя в приватной комнате сжимающим в ладонях мягкую задницу девчонки, которой на вид лет девятнадцать, едва ли сильно больше. Он проводит пальцами по нежной бледной коже без единого волоска, пытаясь вспомнить, как тут оказался и сколько выпил, но у него не получается. Голова вообще отказывается варить достаточно, чтобы отдавать отчет своим действиям, поэтому мужчина возвращается к тому, на чем остановился. Плюет на пальцы, медленно вводя их в девчонку, и продолжает монолог с того места, где его прервало секундное просветление:       — А я ведь всего лишь писатель, понимаешь? — он двигает рукой, то и дело задевая большим пальцем клитор. Нимфа под ним мокрая настолько, что ее выжми — напоишь все фавелы. Пальцы в ней скользят легко, как по маслу, но его это почему-то совсем не возбуждает. — Какой я им блять голос народа, если все, что я делаю, — это бумагомарание чистой воды. Я пишу слова, а не начинаю войны. А они хотят, чтобы я куда-то их повел!       От внутренней злости он делает особенно резкое движение рукой, и девчонка под ним стонет сдавленно, подмахивая бедрами. Странно, что это он ублажает ее, а не наоборот, но пьяный мозг не доходит до этого. Все действует разрозненно. Пальцы продолжают скользить внутри горячего тела, а губы — пиздеть на грани дозволенности.       — Что он мне там говорил? Что я якобы вырастил поколение людей, готовых бороться за справедливость? Так пусть борются, мне-то что? Меня пристроили в тепло, я не голодаю, я богат, я вожу дружбу с лидерами. Так что они от меня хотят? Будто сами бы на моем месте не сделали бы то же самое? Какой вообще еблан будет кусать руку, которая его кормит? — он настолько распаляется в своей ярости, что набирает темп, круговыми движениями массирует ее клитор так быстро, что девчонка в своих стонах буквально захлебывается, просит о чем-то — скорее всего, позволить ей кончить, но он оттягивает этот момент, потому что еще не все сказал. У самого — ни намека на стояк. Стоит ли это списывать на то, что его тело сейчас на семьдесят процентов состоит из гора? Он не знает. Да и не думает об этом, если честно. Трахаться определенно хочется, но не с ней. И не здесь.       — Я блять адекватный человек, я не полезу в калашный ряд, дабы что-то кому-то доказать. Они говорят, я изменился. Возможно, но что это дает? Я же не делаюсь из-за этого каким-то блядским предателем, достойным смерти? Не являюсь же? — последние слова он почти кричит. В ней уже четыре его пальца, которые то ускоряются, то тормозят, выбивая из нее крики, и его возглас непонимания и отчаяния наконец смешивается с ее оргазменным стоном, в котором она буквально задыхается.       Он выходит из комнаты, игнорируя ее предложение помочь ему избавиться от напряжения и искренние слова благодарности за доставленное удовольствие. Он не обращает внимание на вопросительный взгляд Иры, плетет какую-то бурду на доебы Сергея Борисовича — устал, раскалывается голова, гор едва ли дает эффекта, простите, люминексом не балуюсь, — и, расталкивая толпу, пробирается к выходу. На периферии видит, как его давний знакомец — Немезев из Надзора Безопасности, тот самый, который отказался искать тело женщины с ребенком, блюет в уголочке, как некоторые угашенные чиновники пытаются стянуть с нимф юбки прямо в общем зале, как у окна Матвиенко курит по-цыгански с каким-то молоденьким парнем из новых рекрутов первого эшелона, как Ира, замужняя женщина, терпит на своем теле чьи-то грубые руки ради, несомненно, какой-то выгоды. Антону невыносимо тут находиться. Ему хочется вывернуть желудок наизнанку. Его трясет.       Свежий воздух приводит мысли в порядок, но не до конца. Мир вокруг продолжает плыть, и мужчина едва ли видит, куда он идет. Красные цветы айвы окружают его плотным кольцом, растекаясь перед глазами кровавой мешаниной, и он уверен — еще чуть-чуть и осядет на площадную плитку. Господи, сколько бы он не пытался отговориться, сколько бы не пытался бежать от себя, он ведь прекрасно понимает, что давно живет не свою жизнь. Вон он даже пытался излить душу одной из берилловских «куколок», настолько он отчаялся.       Вспоминается о том, что хочется трахаться. На улице стоит ночь, глухая и безлюдная. На втором уровне в целом не то, чтобы много людей, а в такое время и подавно. Фонари, горящие на площади, едва ли помогают мужчине справиться с ощущением окружающей темноты. Антон ощупью пробирается к подъемникам, надеясь, что лифтеры не обматерят его, и уже представляя, как придет домой и знатно передернет, как вдруг дорогу ему преграждает фигура.       — Эй, красавчик, тебе помочь? — раздается над ухом хриплый соблазнительный голос. Явно молодой парень. Антона подхватывают чужие горячие руки, помогая удержать вертикальное положение. — А то у тебя явно проблемки. И не только алкогольного характера, как я вижу.       Ухмылка опаляет кожу лица, и одна из ладоней незнакомца перебирается с его плечей на пах. Все-таки член когда-то успел встать, думает Антон тем куском сознания, которое не было еще поражено гором.       Фокус на картине мира так и не возвращается полностью, но, борясь с собой, мужчина много-много раз моргает, пытаясь разглядеть столь наглого парня. И наконец выхватывает хоть что-то — контуры красивого мраморно-бледного лица и глаза, такие голубые, что море, в котором писатель родился и провел все свое детство, проиграло бы им с треском.       — Потрахаемся? — спрашивает он, совсем переставая отдавать себе отчет. Мозг поднимает лапки и отключается. А за ним и все тело. Перед глазами расползается чернота.