Горгород

У меня было предчувствие теста Ты подошел, и всё мироздание погасло Ведь я не знал, что тебя найду наконец-то Я в этой бездне тону, хули, здравствуй Ты дитя холодного фронта С камнем, где обычно орган с аортой А я всё так же не понимаю, на что тебе В лаборатории на правах подножного корма И почему эта боль от эксперимента У меня даже нет воли быть непокорным Я не пойму, отчего накрыло конкретно Но накрыло конкретно и, походу, надолго

Вторник.

      Он находит себя на грязных простынях в темной комнате. В лопатки утыкаются пружины матраса, продравшие пух и ткань. На коже спины он потом определенно найдет парочку глубоких царапин и уродливые желтеющие синяки. В нос ударяет запах соленого пота, кровавого кашля и пропавшей капусты. Голова трещит кантатами, и он трясет ей из стороны в сторону, чтобы избавиться от звона. Антон едва ли помнит, как тут оказался, но его это почти не пугает. Опуститься ниже пятого уровня (а он уверен, что сейчас лежит где-то у подножья Горгорода) не страшнее, чем то, что он творил вчера в «Берилле». Мужчина хорошо помнит, как надирался в хламину, как кричал в обдолбанное лицо нимфы-официантки о том, как заебался выслушивать обвинения в инфантилизме. Как шел, шатаясь, по площади второго уровня, желая вытрахать душу из первого попавшегося камня, как…       — О, очнулся, — дверь отворяется, озаряя комнату неприятным белым светом. Вошедший, замерший на пороге статуей, похож на Ангела, и Антон готов начать читать молитву, которой его научила мама в Гавани. Образ вчерашнего вечера дополняется деталями, и, глядя в эти синие-синие глаза, мужчина вспоминает руку на своем скрытом одеждой члене, свой проспиртованный голос, бросающийся вызывающим предложением. Возбуждение, ушедшее на второй план после обморока, возвращается на свое место. Он все еще хочет близости.       — Тебя от гора вырубило до блэкаута, — по ошибке приняв молчание Антона за ожидание объяснений, Ангел подходит ближе, покидая полосу света и скрываясь во мраке. Теперь мужчина видит только его контур, и это его угнетает. Хочется рассмотреть все черты и родинки. Хочется иррационально быть ближе. Он списывает все на остаточный эффект алкоголя и длительный недотрах. Ему ни капельки не стыдно. — Я решил перетащить тебя к себе. К тому же… — этот небожитель-искуситель, должно быть, ухмыляется и облизывается. Это едва уловимо в темноте, но по звуку и тону голоса все предельно ясно, -… у тебя там ко мне было какое-то заманчивое предложение. Не передумал?       Антона слегка мутит, но он громко усмехается, булькая.       — Что, прям так охота трахнуться с незнакомым мужиком? — спрашивает он хриплым голосом, прикрывая рот ладонью. Он ожидает, что Ангел смутится или в худшем случае пошлет его ко всем чертям, выгнав из своего дома. Но тот лишь пожимает плечами — едва заметное колыхание воздуха.       — Охота потрахаться с известным писателем со смазливым личиком, — честно признается он. — Я тебя знаю, Шаст. А вот ты меня — нет. Так что твой подъеб можно отзеркалить.       — Ой-ой, — Антон закатывает глаза. Ну конечно. И чего он еще ожидал. Как будто ему впервой сталкиваться с такими откровениями в свою сторону. Удивительным образом, прямолинейность, с которой все это озвучил незнакомый парень, не разрушает его образ Ангела, а скорее доводит его до катарсиса. Возбуждение растет в геометрической прогрессии лишь от того, какой этот синеглазый мальчишка наглый. — Тогда считай, что мне захотелось потрахаться с ребенком.       — Осторожнее, дядя писатель, сейчас на повесточку в Надзор Безопасности напиздите, — Ангел смеется так чисто, будто бы проглотил церковные колокольчики. — А вообще, мне двадцать пять.       — Выглядишь на восемнадцать, — тут же отзывается мужчина.       — Миленько, — Ангел садится на край кровати, и свет из-за приоткрытой двери теперь падает на его голые коленки. Антон только сейчас замечает, что на парне нет штанов. Только длинная футболка, скрывающая бедра, и абсолютно отвратительно прелестные розовые носки. Мозг, изнемогающий от похмелья, отмечает, что такие на нижних уровнях хуй достанешь, но эта мысль проскакивает быстро, встревает в заторможенность и вату.       — Но познакомиться с тобой я все-таки не против, — бросает мужчина, пытаясь не пялиться на бледную голую кожу слишком откровенно, но проигрывая своему подсознанию с треском.       — Что, все-таки не так интересует бездуховный секс, как ты хотел показать пару часов назад? — Ангел смеется и закидывает ногу на ногу. Видимо заметил на себе чужой взгляд и сейчас специально выделывается.       И Антон пытается выдать что-то остроумное в ответ на эти слова и действия, но не получается, поэтому лишь пожимает плечами.       — Ты же не нимфа, правильно? И я явно не нимфа. Так зачем играть в вещи, если можно быть полноценными людьми.       Ангел смеется тихо, и его рука медленно переползает с собственной коленки на бедро Антона, скрытое под одеялом и тканью штанов. По телу тут же бежит разряд тепла, и хочется избавиться от мешающих шмоток.       — Говоришь, как настоящий писатель. Красиво, — его новый незнакомый знакомец отодвигает одеяло и ведет пальцами по его выступающей подвздошной косточке, вырисовывая какие-то только ему понятные узоры.       — Прекрати мне льстить, иначе я подумаю, что ты и вправду заинтересован в чем-то большем, чем просто перепих, — Антон пытается сказать это ровным голосом, но стон все равно вырывается из глубины горла и смешивается со словами в какофонию. Мозг все еще работает перебойно, и в одну секунду мужчине кажется, что все происходящее — лишь очередной эротический сон, а в другую — что в «Берилле» кто-то подсыпал ему возбудители. Второй вариант, между прочим, вполне может быть правдой, учитывая методы Матвиенко в борьбе со скукой своих посетителей, но Антон в этот миг даже не злится. Даже если по его организму сейчас циркулирует убойная доза какого-то токсина, заставляющего член стоять колом, ему насрать с высокой колокольни. Потому что собственный недотрах, который и так последние пару месяцев существовал где-то на периферии, иногда напоминая о себе утренними непреодолимыми желаниями передернуть, прощает любую шалость Сергея Борисовича и его работниц. Ему просто. Хочется. Трахаться. Тем более если кандидат — нечто столь божественное, каким является этот демоноподобный Ангел.       — Как ты мог такое предположить? — этот небожитель расстегивает пуговицы на его нелепых, усеянных карманами штанах и корчит гримасу притворной обиды. В темени ее едва ли видно, но Антон догадывается по бледным контурам чужого лица: все это — лишь насмешливый спектакль одного чертовски язвительного актера. — Я же не какая-то старая дева в попытке найти мужа, а? Или так уж похож?       Белые, едва ли не светящиеся во мраки пальцы поддевают резинку боксеров, и член Антона, будто лишь этого и ждавший, встает еще сильнее, до ощутимой боли. Тут же по коже проходится легкий ветерок, и мурашки разбегаются от паха ко всем конечностям, включая лицо, горящее алым предвкушением. Шаст не отвечает на заданный ему вопрос, принимая его за исключительно риторический, вместо этого лишь стонет себе в ладонь, на всякий случай даже вцепляясь в нее зубами. Если они сейчас и впрямь ниже пятого уровня, в чем его сомнения все быстрее рассеиваются, то лучше не быть слишком громким. Соседям за картонными стенами и камерам в подъезде это может ой как не понравиться.       Ангел на это смеется своими блядскими церковными колокольчиками в горле и осторожно отнимает ладонь Антона от лица. На непонимающий взгляд он лишь пожимает угловатыми белоснежными плечами — всего лишь колыхание воздуха, но Шастун как-то слишком быстро учится угадывать в каждом из таких определенное движение — и бормочет, наклоняясь близко-близко к его уху:       — Забей хуй, Шаст. Они тут все привычные.       Эти слова опаляют дыханием кожу на его шее, губами Ангел прижимается прямо к мочке, а потом и вовсе берет ее в рот, посасывает и покусывает дерзко и вместе с тем пронзительно нежно.       — А что, так часто к себе людей на потрахаться водишь? — мужчина усмехается сдавленно, снова мешая речь с тяжелыми выдохами, когда пальцы парня возвращаются ему на член, ноготки пробегаются по коже вверх и вниз, не царапая, но одаривая контрастами из мягкой боли и острого удовольствия.       — Частенько, — отзывается Ангел снова ему куда-то в ухо, а потом вдруг обхватывает его стояк кольцом пальцев, большим надавливая на головку. Антон задыхается в том, что хотел на это ответить, и тут же забывает об этом напрочь. Сейчас все, о чем он способен думать, — лед рук на его члене. Буквально лед, потому что кожа у Ангела становится будто разом на пару сотен градусов холоднее. При таких температурах замерзает вода, и Антон бы замерз тоже, если бы не внутренний пожар, который топит. Плавит. Обжигает каждый внутренний орган, и возможно потом и печень, и желудок, и сердце превратятся в горстку пепла, и он перестанет функционировать, но сейчас это все не имеет значение.       Потому что незнакомец начинает водить ладонью вверх и вниз по члену, задерживаясь то на яйцах, то на головке, — так медленно, что хочется схватить его за руку, ускорить темп искусственно, лишь бы укоротить эту пытку, умереть от сенсорного перенасыщения чуть быстрее. Но Антон этого не делает. Лишь поднимается на локтях и переводит взгляд, на меловые пальцы, которые теперь отчетливо видит на своем стояке, привыкая к темноте комнаты. Он, словно под гипнозом, следит взглядом на тем, как головка то появляется, то исчезает в чужом кулаке, и у краешка губ собирается слюна.       — Ой, ну ты еще мне все простыни закапай, — он не имеет понятия, как Ангел так отчетливо видит детали в окружающем их мраке. Стыд за самого себя появляется всего на миг, но потом исчезает вслед за давно покинувшим его здравым смыслом.       — А ты не тяни кота за яйца и дай себя трахнуть, может и не закапаю, — от своей дерзости хочется рассмеяться.       — За яйца я кое-какого кота бы потянул, — Ангел хмыкает хитро и, будто подтверждая свои слова, берет мошонку Антона в обе руки, сжимая легонько. — Но если ты настаиваешь…       Холодные руки пропадают с члена, и Шаст тут же хочет крикнуть: «Верни обратно!» Тактильный голод жрет его изнутри, и так страшно потерять хотя бы мгновение касаний. Но незнакомец, снова каким-то чудом замечая реакцию мужчины, лишь бряцает церковными колокольчиками своего смеха, и встает. Он снова на долю секунды попадает в тонкую полосу света из соседней комнаты, скидывая с себя длинную футболку и оставаясь перед Антоном обнаженным, а потом тут же возвращается во тьму, на кровать, садясь на колени Шаста обнаженной кожей своих ледяных ягодиц. Но тот успевает заметить чужую худобу и бледность, выступающие ребра и ключицы, утонченные линии бедер и мягкий румянец на коже шеи. Когда Ангел подсаживается ближе, прижимается своим членом к члену Антона, тот скулит, теперь уже не сдерживая эмоций, и впивается парню в ягодицы. Там останутся отпечатки его порыва, может быть даже маленькие синяки, и Шастун уже думает извиниться, но потом плюет на эту идею. Потому что Ангел глубоко вдыхает и насаживается ему на член. Так тягуче медленно, что у Антона темнеет перед глазами. Без подготовки и растяжки.       — Ты… ты, — он заикается, не способный исторгнуть из глубины глотки ни единого связного слова. Он задыхается, и капелька слюны все же падает на простыни, а пальцы на заднице непроизвольно сжимаются еще сильнее.       — Я… — Антон видит над собой змеиную ухмылку, когда этот наглец начинает неспешно двигать бедрами — вверх-вниз, вверх-вниз и снова вверх, то полностью выпуская член мужчины из себя, то заставляя его входить на всю длину. Шастун непроизвольно руками разводит чужие ягодицы, гладит пальцами то место, где их тела соприкасаются и стонет так громко, что у самого уши закладывает. Ебаный пиздец.       — Как ты без растяжки? — спрашивает он между вскриком и вскриком, одну свою ладонь кладя на стоящий член Ангела и начиная надрачивать в такт толчкам. У него руки ватные, перед глазами — звездочки, а еще оргазм маячит где-то на грани, куда рукой подать — и утонешь в нем с головой. И Антон одновременно приближает его и не хочет, чтобы все закончилось так скоро.       — Мы еще и без презика, — замечает Ангел, тоже выстанывая какую-то мелодию на каждом особо глубоком толчке, задавая ритм, направляя так, как ему самому нравится. Антон может поклясться, что так звучит небесный хор.       Он едва ли понимает значение чужих слов. Ему сейчас плевать и на возможные ЗППП, и на то, что его Ангелу может быть больно. Хотя второе точно не так, потому что парень срывается на крик удовольствия, сипит что-то сдавленное, будто сам себе приказывает — давай глубже. И Антон выполняет эту просьбу, обращенную не к нему. Подмахивает бедрами, увеличивая амплитуду толчков, ускоряет движение рук. И когда сам подбирается к грани, пытаясь не захныкать тихо от наслаждения, этот дьявол с ангельскими чертами его опережает. Он всхлипывает громко, стонет, разрывая этим звуком пространство и кончает Антону в ладонь, делая последний толчок, садясь полностью. И мужчина от этой картины и от пульсации вокруг своего члена сам изливается внутрь. Он не успевает ничего сказать, как-то Ангела предупредить. Он не чувствует голову, она тяжелая, словно сделана из свинца, но от этого почему-то еще приятнее. И Антон улыбается, как дурак, глядя, как парень медленно сползает с его бедер. Он даже сейчас не теряет грациозности, несмотря на то, что из его задницы на пол, в паре мест продырявленный термитами, падает пара белых капель. Антон только сейчас замечает, что в комнате становится в разы светлее. Ему бы еще раз пробежаться взглядом по обстановке, оценить ее, сделать какие-то выводы, но он не может отвести взгляд от бледной кожи, от голых бедер, от линии живота, которая, оказывается, покрыта короткими темными волосками.       — Ну все, — Ангел потягивается, и мышцы на торсе напрягаются, заставляя Антона мазать по ним затуманенным взглядом. — Теперь могу всем рассказывать, что известный писатель Шаст — гей и охуенно трахается.       И снова в его голосе эти церковные колокольчики переливаются трелью, и мужчина чувствует себя самым последним богохульником, хотя никогда в богов не верил. Потому что это — красивее любого религиозного звона, красивее хора настоящих ангелов.       — И так давно слухи ходили, что я мужеложец, — он хмыкает. Силы оставляют его, и Антон плюхается спиной на кровать, глядя в потолок. Над ним нависает уродливое пятно. Явно соседи сверху в какой-то момент чуть не затопили квартиру.       — И что же, правдивые? — Ангел поворачивается, беззастенчиво разглядывая его. Антон представляет, что тот сейчас видит — уродливую леопардовую майку и спущенные по бедрам ублюдские штаны-карго. И его, размаренного сексом и приломленного в отступающей темноте. Не самая приятная картина.       — Частично, — он пожимает плечами и на пару секунд прикрывает глаза, стараясь нащупать нить ровного дыхания.       Ангел чем-то шелестит, и через секунду в его живот прилетает пачка влажных салфеток. Антон опять цепляется за мысль о том, что здесь такие достать — не так-то просто, но снова забивает на нее, доставая одну и принимаясь вытираться. При прикосновении к члену на пальцах вязкой субстанцией замирает смазка, и Шастун отмечает, что трахались они все-таки не на сухую, хотя когда именно это случилось, он не помнит.       Ангел на его откровения ничего не говорит, лишь улыбается хитро и уходит в соседнюю комнату. Возвращается то ли через пару минут, то ли через пару вечностей, концепт времени для Антона все еще остается гипертрофированно сломанным. Теперь он одет. Мужчина подмечает про себя модные шмотки — черные джинсы с драными коленями, белую футболку и рубашку в крупную клетку. Может из секонда, может где-то украл, а может и копил на них долго -долго, кто ж его знает. Потому что на моду верхушки это мало похоже, но и на нижних уровнях так почти никто не одевается.       — Надеюсь, я смог удовлетворить твои низменные желания, господин Шастун, — бросает Ангел, наблюдая за тем, как Антон наконец поднимается с кровати и натягивает штаны.       Этот вопрос застает его врасплох, и мужчина обращается внутрь себя, переадресовывая его ощущениям. И с неприязнью отмечает, что сексуальный голод притупился, но не ушел. Матвиенко, сука, все-таки что-то и куда-то ему подсыпал.       — Ничего удивительного, — пожимает плечами Ангел, и Антон понимает, что сказал это вслух. — Одним словом, «Берилла».              Шаст кивает согласно, не пытаясь спросить, бывал ли там его неожиданный любовник. Ответ очевидно — нет, но наслышаны о клубе и его владельце в Горгороде многие, так что в таком комментарии ничего удивительного.       Вместо этого мужчина наконец осматривает комнату. Она такая же поганая при свете зарождающегося дня, как показалось в темноте. Обшарпанные стены, протекающий потолок, разваливающаяся кровать. Напротив висят треснувшие, но все еще работающие часы. Антон отмечает, что уже восемь утра. Через четыре часа будут выборы, на которых Мэр в очередной раз пойдет на новый срок. Мужчина пару мгновений мусолит эту мысль в сознании, а потом, осознав ее до конца, подскакивает с кровати.       — Дай угадаю, — Ангел поправляет спутанные темные волосы. Сейчас, при свете, он кажется еще бледнее и еще красивее. — Вспомнил, что сегодня наш дядюшка-диктатор снова делает вид, что мы живем в демакратичном государстве?       С его губ эти опасные слова слетают так просто, что Антона бьет дрожь. Он смотрит на парня пристально и как-то напуганно, а потом сдается и пожимает плечами. Как будто эта такая уж тайна, что многие Мэра терпеть не могут.       — Может, хотя бы позавтракаешь? — спрашивает Ангел, видимо, прочитав ответ на свой предыдущий вопрос по дымке в зеленых глазах. — Мне только вчера яиц отсыпали, могу себе позволить поделиться.       Антон угадывает в этом едва уловимый пошлый подтекст, но лишь кивает, потому что на предложение желудок урчит громче разорвавшейся бомбы. Он вообще не помнит, когда в последний раз нормально ел. Утраченное сознание возвращается с мыслью о том, что это странно — задерживаться в доме партнера-одноночки, но Антон не хочет казаться грубым. Поэтому идет за парнем на кухню — такую же уродливую, как и спальня, только куда более светлую. Там глаза-окна уже избавились от век-штор и бесприпятственно смотрели на мир снаружи.       — Пятнадцать минут, и завтрак будет готов, — Ангел кивает ему на стул, а сам встает у плиты. Антон пару секунд залипает на его белые-белые кисти, но потом все же садится и переводит взгляд в окно. И тут же дергается рвано и кашляет. За стеклом — ряд потешных столбов. Штук семь или восемь, часть из которых — пусты. Но на двух — окровавленные трупы с прострелянными головами болтаются на веревках, опутанных вокруг посиневших шей.       Антон смотрит на них остекленевшими глазами. Мужчина в годах и девушка, совсем юная. Ее маленькие ножки в синих туфельках измазаны алым едва ли не по колено.       Губы сами складываются в трубочку, и он насвистывает услышанную вчера мелодию.       И скатилась чья-то головушка       К орошенным кровью ногам.       Какова вероятность, что это вчерашние глупцы, вступившие в перестрелку с людьми из Надзора Безопасности под окнами его собственного дома? На каждом уровне свои потешные столбы, и это может быть всего лишь совпадение, но Антона начинает тошнить.       — Зато стоит всего сорок флоринов в месяц, — Ангел подходит к нему со спины и ставит на стол чашку кофе. По запаху — вполне сносного. — Квартира.       Антон ничего не отвечает, только делает глоток и мотает головой в попытке избавиться от увиденного. Его все еще слегка потряхивает, и чтобы отвлечься от уродливой картины за окном, он переводит взгляд на парня и тихо спрашивает:       — У тебя случайно нет пера и пары листов?       — Писатель пишет в любой обстановке, да? — меловые губы Ангела трогает мрачная улыбка, и он, отвлекаясь от конфорки, которую едва заставил гореть, выдвигает какой-то шкаф и достает оттуда необходимое. — Это тебя так трупы вдохновили?       — Нет, блять, наш перепихон, — грубее, чем следовало, огрызается Антон, принимая из чужих рук желтые клочки бумаги и тупое перо.       Ангел на колкость ничего не отвечает, отворачиваясь и возвращаясь к приготовлению завтрака. А Антон заставляет себя смотреть только на бумагу. Ни на чужие мертвенные руки, ни на потешные столбы снаружи. Только на этот желтый лист, на который начинает с методичной сосредоточенностью наносить скачущие в голове буквы.       Пока Марк пробирается к лифту, в глазах его горят злые смешинки, а руки все еще слегка подрагивают от напряжения и испуга. Вот так, значит? Кто-то из агентов все-таки начал агитацию, да и такую мощную, что информация об «Апокалипсисе» дошла аж до Армии. И, судя по словам Широкого, глубже, чем до шестерок. А это значит, что у него будет поддержка явно более мощная, чем он ожидал сначала. Какая прелесть. Неужели даже армейцы настолько ненавидят Сореля, что готовы откусить руку, которая так настойчиво дает им жрать? Он расплывается в улыбке Дьявола, и шахтеры, оставшиеся на переработки, отшатываются от него, как от прокаженного. Плевать на них, если честно. У него сейчас слишком много поводов для радости, чтобы сдерживаться и шугаться от всех вокруг. Он заходит в лифт, ощущая себя королем. Рано радоваться, но как скрыть злорадное веселье, когда все складывается так великолепно.       — Эй, Гуттерман, — наверху его окликает Альерт, которого уже выпустили из Медицинской части, но Марк не оборачивается. Только показывает тому фак через плечо и идет дальше. Грубо, несомненно, но тот заслужил. В следующий раз, когда они встретятся, Марк надеется, что Альерт больше не посмеет себе шутить. Потому что будет стоять на коленях.              Он минует свой дом, потом другие бараки, выходит за границу жилищного комплекса, направляясь к центральной площади. Его никто не останавливает: бульдогомордые передали ему все, что хотели, и теперь, несомненно, трясутся в своей буханке, возвращаясь в казармы под крылышко Этьена Сореля. Крылышко, которое они с таким упоением кромсают зубами.       Двери церкви Святого Антония открыты для посетителей круглосуточно. Никто же не может знать, когда жителям столицы захочется покаяться во грехах своих и добровольно сдаться в рученьки Армии. Да и обязательную норму посещенных служб никто не отменял. Некоторые особенно занятые шахтеры простаивали тут все выходные, только бы не напороться на штраф за недостаточно религиозное поведение. Марк украдкой сплевывает вязкую слюну, перемешанную с подземной пылью. Даже Бога Сорелю удалось прибрать к рукам.       Подходя к вратам Храма Господня, он замечает одинокую фигуру, облаченную в расшитый медными нитями платок. Она скромно жмется к мраморной балясине и неотрывно смотрит на него. «Нэнси», — застывает выдохом на его губах. Милая влюбленная Нэнси, которая несомненно причастна к развернувшей агитации больше всех. Покорно, по-собачьи ждущая его, явно, уже не первый час…       — Эй, Шаст, — Антона трясут за плечо, и он отмирает, отодвигая рукописи и встречаясь с синими-синими глазами напротив. Заметив, что он вернулся в реальность, Ангел отходит на шаг и садится за второй стул. — Ешь, а то все остынет. Не хочу, чтобы продукты даром пропадали.       Мужчина кивает покорно и берется за вилку, принимаясь яростно уминать пышный омлет. Вкусный до чертиков, такой, какой сам он себе никогда не готовил, даже располагая большим запасом продуктов.       Они едят молча. Антон все также пытается не бросать взгляды за окно, но и на Ангела смотреть боится, зная, что залипнет на длинных белых пальцах. Поэтому он гипнотизирует взглядом тарелку, даже когда еда на ней заканчивается, и иногда тянется к кружке с остывшим кофе.       Когда тишина становится удушающей, он неожиданно сам для себя выдавливает:              — Как думаешь, какова вероятность, что Мэр сегодня не пойдет на новый срок?       — Нулевая, — моментально отзывается Ангел, и, все же переведя на него взгляд, Антон видит, как тот выколупывает из упоковки большую сине-красную капсулу и тут же отправляет ее в рот, запивая кофе. Ну конечно, кто бы сомневался. Ниже пятого уровня, напоминает себе мужчина, каждый второй кидается люминексом с той или иной регулярностью. Он этого парня даже осуждать не в праве. Поэтому он молчит и делает вид, что ничего не заметил. — Если вчера в «Берилле» праздновали его очередное воцарение, все уже решено, — добавляет после паузы Ангел, и голос его теперь вязкий и расслабленно-мягкий. Начало прихода, думает Антон. Через двадцать минут кровь так раскачает наркотик, что парень будет спотыкаться о свои ноги, ржать, как дурак, видеть цветные картинки на обратной стороне век и чувствовать множественные оргазмы без касаний. Или что там обещала реклама? Разве не это?       — Твоя правда, — отзывается Шастун, грустно размышляя о том, был ли Ангел трезв с ним или нет. Мысли иррационально колят в сердце, хотя по большому счету Антону должно быть плевать.       Они заканчивают завтрак в очередной волне молчания, а потом Ангел вызывается его проводить.       — Сам же заплутаешь внизу, господин писатель, — оправдывается он. — Ставлю свою хату на то, что ты ниже своего уровня ни разу не был.       Антон был — бессчетное количество раз, если уж честно. Но не оправдывается и лишь пожимает плечами. Выйдя наружу, он определяет, что они на восьмом. Хотя чем ниже спускаться, тем сильнее размываются грани, но по общему запустению и едкому запаху крови мужчина точно определяет, куда занесла его ночью нелегкая. Думается о том, что Ангел, получается, протащил его пьяную тушу весь этот путь сначала по площади второго до подъемников, а потом здесь от подъемников до своей квартиры. Чувство вины колет в бок и тут же пропадает. Парень сам выбрал себе такой квест, напоминает себе Антон, это было изначально только его решением. «Он тебе подарил охуенный секс, а ты его даже не поблагодарил нормально», — шипит в ухо адекватная часть мозга, но мужчина шлет ее в пешее эротическое.       Пока они ждут приезда подъемника, Ангел оглядывает его беглым, но внимательным взглядом, присвистывает и говорит:       — И все-таки ебальничек у тебя смазливый, я был бы непрочь повторить.       Антон, в принципе, с ним согласен, но обменяться номерами телефонов или чем-то еще не предлагает. Вместо этого возвращает Ангелу столь же цепкий взгляд, проходясь по его выступающим ключицам и бледным пальцам, и бросает:       — Ты мне так своего имени и не сказал, между прочим. А я уже говорил, что не люблю настолько бездуховный секс.       Ангел на этих словах кривится картинно и щурится.       — Ну и ладно, ну и пожалуйста, дядь. Ну и как хочешь.       И только когда Антон уже заваливается в подъемник под хмурым взглядом сонного лифтера и наблюдает, как парень начинает удаляться в сторону догорающего восхода, тот неожиданно оборачивается, улыбается как-то слишком хитро и бросает едва ли не заглушаемое ветром:       — Зови меня Арсом.       А потом исчезает в бликах солнца и кривых улицах восьмого уровня, будто его и не было вовсе. Будто это мраморное изваяние, почему-то притворяющееся человеком, — всего лишь приятный мираж. Антон закрывает глаза и морщится от остаточного эффекта возбудителя и гора. Арс, значит… ***       — Антон, ебаный в рот, как же ты меня заебал! — мужчина чистит зубы, готовясь к выходу на выборы, и прослушивает сообщения с голосовой почты, которые Ира наоставляла ему за прошедшую ночь. Они на девяносто процентов состоят из мата и оскорблений, и он прекрасно понимает, что часть из них точно заслужил. — Я же тебе говорила, что я тебе не мамочка, чтобы внимательно контролировать уровень твоего опьянения!       Писк. Треск. Скрежет второй записи.       — Ладно, поебать, это твоя жизнь и твоя репутация, — Ира на том конце записи громко и устало вздыхает. — Просто пишу сказать, что парень, с которым тебя под утро видели… Будь с ним осторожнее, ладно? Знаешь, кого он посещает? Гуру!       Антон от одного этого имени покрывается мурашками размером с перепелиное яйцо, но заставляет себя включить последнюю запись.       — Ладно, опять же, кто я такая, чтобы твою жизнь контролировать, да? Так что конечно, трахайся, с кем твоей душе угодно. Но если он тебя потащит на фавелы или не дай боже к Гуру, не ведись на все эти россказни, окей? Не хватало мне еще твои промытые мозги в норму возвращать.       Голос Иры стихает, а Антон проводит мокрыми пальцами по лицу. Ну конечно, не могло же быть с этим Ангелом все так просто. Но ведь они же больше не увидятся, да? Да ведь? Не может же судьба так сильно над ним подшутить?       — Здравствуйте, мистер Гуттерман, — Нэнси тянет к нему руки, и в ее глазах читается совсем другое приветствие. Что-то вроде «Привет, любимый». Будь они не здесь, не посреди главной площади, она бы точно его поцеловала. Но сейчас может лишь незаметно провести кончиком пальца по его дрожащей ладони и улыбнуться натянуто формально.       — Добрый вечер, госпожа Маринель, — Марк кивает ей сдержанно, молясь всем богам, чтобы она сейчас не сорвалась на нежности. — Простите, что заставил Вас ждать так долго. Неотложные дела.              Она прячет мягкий румянец в складки платка, вдыхает в очевидной попытке сделать голос ровным и произносит тихо:       — Все в порядке, сэр. Пройдемте внутрь, служба уже началась. А после, как и договаривались, отправимся в нашу клинику для проведения плановой беседы.       Марк кивает, подтверждая озвученный ею план действий, и они скрываются в пасти церкви Святого Антония, готовой пожрать каждого в нее входящего.