Горгород

Всё переплетено, море нитей, но Потяни за нить, за ней потянется клубок Этот мир — веретено, совпадений ноль Нитью быть, или струной или для битвы тетивой Всё переплетено в единый моток Нитяной комок и не ситцевый платок Перекати-поле гонит с неба ветерок Всё переплетено, но не предопределено

Вторник

      На площади перед Мэрией пенится людское море. Головы качаются на ветру, вправо, влево, вверх, вниз, и по новому кругу. Рассинхронены и хаотичны, не единый механизм, а сплошная разобщенность. Не монолит, а броуновское движение. Кто-то наклоняется ниже к собеседнику, чтобы выдать что-то несомненно важное проспиртованным или прокуренным шепотом. Кто-то, наоборот, то и дело поднимается на носочки, чтобы получше рассмотреть трибуны, пока еще пустующее. И это колебание голов мельтешит и сводит с ума. Блондины, брюнеты, шатены, рыжие. Но больше всего — седые. Кто — от старости, а кто — от образа жизни. Вторых — большинство. Их волосы покрыты пеплом бедности, страха за собственное завтра, наркотическим трипом — один сплошным безумием Горгорода.       Антон прикрывает ладонью рот, пытаясь сдержать горькую тошноту на подступи к горлу, и отводит глаза. У него от этой людской качки начинается подобие морской болезни, и приходится очень постараться, чтобы не выплюнуть желудок на ухоженную траву напротив Мэрии. Садовникам здесь платят много, и все же портить такую красоту не хочется.       Толпа вокруг него сгущается плотной мусорной вонью, и это едва ли улучшает физическое состояние мужчины. Он отчаянно пытается не смотреть по сторонам, но не может найти взгляду место. Поэтому невольно цепляется за окружающих, за одного, другого, а потом больше не может остановиться.       Вот парень — явно откуда-то с нижних уровней — на первый взгляд лет двадцати, вот только копна блекло белых волос, трясущиеся без остановки плечи, синие-синие руки — все это показывает так однозначно, что пресловутого «завтра» у него остается на пару выдохов. Ну или на пару капсул люминекса, пока хватает сил на него зарабатывать. Когда руки окончательно откажут, а тремор превратится в непрекращающуюся тряску, он сдохнет. Вероятно, в попытке доползти до потешных столбов и как-то приблизить свой конец. На коленях умолять служак из Надзора Безопасности, чтобы те его расстреляли без свидетелей и поминок. Хотя, какие ему свидетели? У него из друзей — бутылка гора и канализационные крысы, которые потом станут неплохим обедом. Или он для них.       А вон — женщина. С ребенком, чтоб ее. У Антона сразу сердце екает куда-то в колени, потому что дальше не проталкивается, и он прокручивает в голове по сотому кругу сцену пятилетней давности. Что, милая, тоже когда-нибудь решишься прыгнуть? Посмотришь вот так однажды на своего сына и осознаешь, что объятья скал у подножья куда приятнее, чем такая никчемная нищенская жизнь для вас обоих? Антон с тошнотой думает, что да. Она определенно когда-нибудь пойдет на что-то подобное. Ванная с кровью, может быть узелок на пеньковом канате, или точнее два, для себя и мальчика-тростиночки на ее руках. Или прыжок веры.       А вон — щеголь с верхушки. Пальто из голубиных перьев, выкрашенных в лиловый, зеленый ирокез, рыжие брюки-клеши с бахромой, золотые ботфорты и часы на левом запястье, на которые он каждую минуту нервно поглядывает. Он богат, как черт, бывает в «Берилле» каждый второй день, Антон видел там его лицо, хотя не может вспомнить имени. И тем не менее, очевидно, что и он скоро простится с жизнью. Если не от тумана в глубине глаз, прямо за этими алыми линзами, которые он носит, не снимая, то резко превратившись в неугодного. Одно неверное слово, и потешные столбы поскрипят, посмеиваясь, под его весом.       Антону бы записать каждого смертника в этой толпе, превратить его в персонажа, рассказать миру о том, что кончина здесь. Она в золоте и в его отсутствии, в мужественности и женственности, в дурмане, в бледности, в мандраже. Но в первую очередь — она в Горгороде. И сегодня пойдет на новый срок.       Но Антон ведь всего лишь писатель, да? Он же ничего не сделает своими словами, лишь раззадорит цепных псов Мэра, подорвет свое идеальное бытие с золотой ложкой где-то глубоко в глотке. Но почему вдруг так хочется эту чертову посудину перегры…       — Шаст, ебать тебя за колено, — его тормошат чьи-то настойчивые руки, и он отмирает. Стряхивает с себя транс наклоном головы и во все глаза таращится на Иру. Она, кажется, куда-то уходила. То ли проверить, как там муж, то ли с кем-то поздороваться. Антон уже и не помнит. В голове только — момент их встречи, ирина показательная порка в виде немногословности, хотя он ожидал, что агент вставит ему по первое число за вчерашние выкидоны, фальшивые расшаркивания с ее благоверным и более дружелюбное «дай пять!» ее сыну. А потом — туман мыслей и… — Антон, мать твою, хватит вырубаться.       — Прости, прости, — он едва не говорит ей, что просто не выспался, но вовремя одергивает себя. Тот факт, что Ира не устроила сцену до этого, не значит, что она все простила и забыла. Поэтому лишний раз провоцировать ее — себе дороже.       — Каждый раз твои эти «прости», — девушка глубоко вздыхает и закатывает глаза. — А потом снова пьяный шатаешься с какими-то подозрительными хуями и в ус не дуешь.       Антон уже собирается задержать дыхание, чтобы попытаться в недостатке кислорода абстрагироваться от ее ругани, но девушка не продолжает, лишь качает головой и берет его за руку.       — Пойдем, — приказным тоном бросает она. — Нечего тебе тут стоять бездумно. Я нам там ближе к трибунам местечко застолбила, чтобы потом к урнам в давке не пробираться. Быстро все сделаем и дальше мы по своим, ты по своим.       — Я писать, а ты — на хуй к Стасу? — Антон знает прекрасно, что гуляет по тонкому льду ее ангельского терпения, но не может сдержаться. Тут же становится объектом пристального, осуждающего взгляда и нервно хихикает.       — Нахуй сейчас ты пойдешь, Шастун, — строго говорит Ира, но Антон видит в ее усталых глазах затаенные смешинки. Все-таки получилось ее пробить. Даже такой глупостью. Ира много работает, выжимает себя без остатка в любом начинании, Шаст у нее такой не один, пусть и самый любимый. Поэтому юмор, даже такой дурацкий, ей не повредит. — А вообще хватит тянуть кота за яйца, пошли. А то Стас с мелким нас щас потеряют.       Позволяя утягивать себя ближе к трибунам, Антон в последний раз оглядывает толпу. Она все так же шатается на волнах всеобщего ожидания, но что-то едва уловимое кидается ему в глаза со скоростью света. Чересчур знакомая темная макушка, так пугающе выделяющаяся на фоне этого седого полотнища. Но мужчина не успевает проанализировать этот факт, Ира прикрикивает на него, чтобы передвигал быстрее своими огромными ногами, и он отвлекается всего на секунду, чтобы кивнуть. А вернув взгляд обратно в людское месиво, теряет из виду темную копну волос. Ее обладатель смешался с чужими руками и ногами и теперь стал недосягаем для его напуганного внимания.       У самых трибун людей значительно меньше, досюда не долетает мусорный смрад и наркотическая нега. Антон стоит в окружении мужчин и женщин, одетых по моде верхушки, узнает каждое пятое лицо и пытается выглядеть довольным. Нельзя показывать, что он с большим удовольствием остался бы там, в эпицентре бедноты, чем перешел сюда. Там хотя бы не было такого лицемерия. Кто-то из смутно знакомых пытается с ним заговорить, но он вежливо переводит свое нежелание болтать попусту в шутку. Антону еще никогда не было так протино находиться в этой части Горгорода. Не то, чтобы он часто оказывался у Мэрии, — это внушительное белокаменное сооружение обычно использовалось только по праздникам, а глава государства принимал всех в своей Резиденции на первом уровне, — но раньше это место плотно ассоциировалось у мужчины с потенциальным весельем. Сейчас же Мэрия почему-то внушает ему чувство опасности.       — О, дядя Шаст, мама все-таки тебя нашла, — Давид, ирин сын, сидящий на плечах у отца, машет ему своей крохотной ладошкой и подзывает к себе.       — Ага, — Антон улыбается, чтобы не пугать мелкого своей недовольной мордой, и подходит ближе. Он уже хочет завязать ничего не значащий светский разговор со Стасом, но над площадью прокатывается первый музыкальный аккорд. Мужчина морщится, вслушиваясь в звуки духовых и с неприязнью прикладывает ладонь в область сердца. Традиция стоять так под гимн за последние пять лет утомила его так же сильно, как вечные приглашения на вечеринки в «Берилле» и показательные казни, на которые богачи ходили смотреть, как на цирковое представление.       Трубы гремят последний аккорд, фальшивя на высоких нотах, и на трибуны выходит Мэр. По толпе за спиной Антона прокатывается вялая волна апплодисментов, а потом еще одна, более бодрая, когда члены Надзора Безопасности, обступившие периметр с оружием наперевес, обводят площадь своими угрожающими взглядами.       Мэр — привычный и не меняющийся годами, основа Горгорода, чтоб его. Высокий и щуплый, в своей извечной черной мантии со стоячим воротом и белой маске, скрывающей лицо. Он предпочитает анонимность, и, по словам Иры, никто в государстве никогда не видел, как он выглядит на самом деле, и не знает его настоящего имени. Да и что он за человек, известно мало. Только самые близкие и самые влиятельные люди Горгорода удостаиваются чести с ним говорить. Антон не сомневается, что Матвиенко, например, — один из таких избранных.       — Граждане Горгорода, — Мэр подходит вплотную к микрофону. Он не выпускает рук из-под мантии, все эмоции плотно скрыты под куском пластика. Он сейчас напоминает Антону игрушку, одну из тех коллекционных фигурок, которые собирали когда-то все дети в Гавани. выменивая на последние литры чистой воды. — Рад приветствовать каждого из вас здесь в этот прекрасный день. Как вы все знаете, раз в два года мы проводим выборы того, кто займет почетное место во главе нашего великого государства. И как последний держатель этого поста, я позволю себе открыть это знаменательное мероприятие.       Его спокойный, безэмоциональный голос обволакивает площадь куском шелковой ткани. Писавшему эту речь в пору бы оторвать руки, думает Антон, цепляясь ухом профессионала за уродливые прилагательные. Лучше бы его наняли, ей богу. Он, может быть, даже поступился бы своими принципами и выдал Мэру хорошее вступительное слово, пропитанное духом единения и патриотизма, а не это убожество.       — В течение последнего месяца вы, мои дорогие сограждане, наблюдали за предвыборными кампаниями вашего покорного слуги, — Мэр между тем кланяется снисходительно толпе под своими ногами, так, что прилизанная гелем каштановая копна волос подпрыгивает, и, возможно, даже улыбается под своей маской, — и моего оппонента. Игорь Юрьевич, прошу Вас.       На сцену выкатывается мужичок среднего роста, полный и седеющий. У него лицо бульдога, бледная болезненная кожа и затравленный страх в глубине радужек. Антон видит такое не впервые. Прежде, чем зайти на новый срок, Мэр каждый раз устраивает показательное выступление. Выбирает какого-нибудь лоха из числа шестерок НБ и заставляет его на протяжение долгих месяцев плохо притворяться великим политическим деятелем. Сам прописывает ему предвыборную программу, сам диктует, что говорить и что делать. Из кожи вон лезет, чтобы простые люди поверили в то, что у них есть выбор, в то время, как на самом деле даже намека на демократию здесь нет. Антон внимателен, поэтому в прошлом году видел, как люди из ПолитКабинета, самые выдрессированные домашние животные Мэра, фальсифицировали голоса — вынимали биллютени из урн, просматривали и возвращали обратно только «правильные». Антон вхож в элиту, поэтому осведомлен о внутренней кухне. Поэтому все разворачивающееся сейчас действо для него — не больше, чем фарс, от которого мутит похлеще, чем от просроченной рыбы на ужин.       Этот бульдогомордый говорит что-то своим хриплым низким голосом, что-то явно о том, как он хочет занять пост Мэра и вести за собой великий Горгород, но Антон его не слушает. Он в очередной раз отвлекается от трибуны на толпу, оборачивается украдкой, ведет взглядом по головам. Ловит выражения лиц — отвращение, смертельная скука, скепсис, щенячее счастье, равнодушие, злоба. Руки непроизвольно пытаются нашарить лист бумаги и перо в воздухе, чтобы добавить такой эпизод в «роман века», но письменных принадлежностей здесь нет, и он пытается отрисовать эти кадры на холсты сознания, чтобы потом перенести по линиям, как через копировальную бумагу.       — И в этот знаменательный день я, Игорь Юрьевич Харламов, буду рад принести клятву Горгороду, обещание встать на его защиту, как правитель, как высший мудрец и как стена. Если конечно вы, мои сограждане, подарите мне такую честь.       Этому речь писал кто-то явно более талантливый, думает Антон, все еще не поворачиваясь к трибунам. Он не знает, что именно хочет высмотреть в толпе, но в какой-то момент ему это удается. Потому что глаза снова невольно цепляются за темную макушку. Она на этот раз ближе, виднеется в паре метров. Антон мог бы сделать шаг, протянуть руку и запутать пальцы в этих волосах. Но это было бы странно и подозрительно, поэтому он только пялится.       Ничего странного, что Арс здесь, говорит он себе мысленно. Страннее было бы, если бы он не пришел, потому что на площади перед Мэрией сейчас буквально весь Горгород. Но зерно рациональности почему-то не в состоянии выгнать тревогу, и сердце захлебывается в стуке. Потому что, украдкой смотря на парня, Антон видит, как тот загнанно бегает глазами по сцене с трибунами, то в один, то в другой угол. Сейчас, при свете дня, он кажется еще бледнее, хрупкий, как фарфоровая кукла. И сквозит в нем что-то нервное, от чего Шаст не может физически оторваться. Заражается этим мандражом, ловит то, как на чужих руках загибаются пальцы, будто отсчитывают какие-то секунды, как бескровные, синие губы проговаривают что-то с выверенной регулярностью. Антон природы этого тика в движениях парня не понимает и от этого впадает в тревогу еще сильнее.       Шасту точно никогда не стать шпионом, потому что в какой-то момент Ангел чувствует на себе его пристальный взгляд, тоже отвлекается от сцены и машет мужчине рукой, приподняв уголки губ в нервной улыбке, в которой сквозит и правильное нахальство, и уродливая тревога. Антон невольно отвечает ему тем же жестом, но Арс этого уже не видит, снова прилипая глазами к действу на сцене. А там этот бульдогомордый кандидатишко как раз заканчивает свою речь.       — Спасибо, Игорь Юрьевич, — слово снова переходит к Мэру. Он звучит все так же бесстрастно, равнодушно. Блекло. Это странно для лидера — быть таким холодным, но ему удается делать это угрожающе. И поэтому срабатывает. Вместе с его словами Арс, слившийся с толпой на расстоянии пары метром, снова загибает палец, уже пятый. — На этой прекрасной ноте, заданной моим оппонентном хочу официально заявить, что церемония выборов может считаться открыт…       Бах!       Взрыв пронзает воздух, и по площади распространяется едкий запах гари. Нельзя понять, дерево это пылает или человеческая плоть. На асфальт падают угольками куски сцены, на которой раньше стояли трибуны. В ушах стоит звон и вата. А еще ор тысячи разномастных голосов. И его собственный тоже. Потому что что-то острое и горячее прилетает в ногу, бедро начинает жечь, и он каждую пульсацию пропускает по телу, прежде чем ощутить боль, размноженную каждым органом в десятки раз. Воздуха в легких не хватает на силу крика, и на конце фальшивой ноты выходит только сип.       — Стас, бля, топай быстрее, нас сейчас накроет. Сына на руки возьми, — Шаст на периферии слышит Иру, ее реплики перемежаются с другими голосами, пытающимися нащупать в стихийном бегстве ниточки знакомого тепла. — Шаст, давай за нами! Встретимся у подъемников!              Антон бы и с радостью послушался, но не получается. Он лишь закрывает голову ладонями, съеживается и от страха не может пошевелиться. Он слышит крики, чувствует, как люди бегут прямо по его ногам, отдавливая пальцы. Ему бы заставить себя последовать их примеру, но он словно парализован. Да и нога, пульсирующая адской болью, не способна сейчас даже на мельчайшее движение. Подрыв… в голове только это слово — набатом, красной полосой, неоновой вывеской. Кто-то нашел в себе достаточно смелости, чтобы заложить взрывчатку под помостками именно в тот момент, когда на них стоял Мэр. Когда вокруг была куча людей. Это терракт. Терракт против тирании. Не может быть…       Антону бы испытывать ужас — он сейчас на волоске от смерти, еще секунда промедления, и ревущее море толпы его просто задавит. А еще вероятнее — его придавит осколком сцены. Странно, что этого до сих пор не произошло. Что его даже ударной волной не отбросило… Только в ногу мертвой хваткой впилась какая-то проказа, от которой колотило волнами жара. Ему бы волноваться за собственную жизнь, но он лишь краем сознания, не парализованным шоком, думает о том, как восхитителен тот или, может быть, те, кто это затеял. Стальные яйца.       Кто-то хватает его под руку и начинет тянуть в сторону от пылающей сцены, и Антон даже не сопротивляется. Он все еще внутри своей головы, обездвиженный и потерянный. Наверное, это Ира или Стас пытаются вытащить его из эпицентра бури. Крики вокруг не стихают, и настойчивое: «Произошло стихийное возгарание, просим сохранять спокойствие!» из громкоговорителей не способно их заглушить. Перед глазами дымное затмение, и Антон видит мир пятнами. Он виснет на тени человека, который тащит его за собой. Раненное бедро сопротивляется любым попыткам совершить шаг, и он вынужден опереться на спасителя всем телом. На особенно неровном асфальте, задевая пятками камни, он пищит от боли, пытаясь сдержать слезы.       — Давай, давай, Шаст, потерпи еще чуть-чуть. Нам надо быстрее убираться отсюда, чтобы в тебя или в меня еще что-нибудь не прилетело, — говорит тот, кто его тащит, и мужчина резко распахивает глаза шире в попытке высмотреть его черты. Это не Ира и не Стас.       — Какого хуя? — спрашивает он едва шевелящимися губами, но темная макушка, которую он наконец выхватывает туманным взглядом, качается из стороны в сторону, и его начинают тянуть еще настойчивее.       — Все потом, Шаст, сейчас идем, ну же, — бормочет Арс, перекидывая руку Антона себе через плечо, чтобы было проще. Мужчина тут же чувствует, как боль слегка притупляется — отпадает необходимость двигать бедром.       Они заваливаются в подъемник, чудом пустой при такой-то давке. Парень что-то говорит лифтеру, пока Антон пытается тщетно восстановить зрение и слух, сползая по стеночке кабины на металлический пол. Мир возвращается пятнами, уже почти собирается воедино, но одно неловкое движение любой из конечностей — и картинка снова рассыпается на атомы.       — Терпи, Шаст, терпи, — в голосе Арса больше не слышно вчерашней игривости. Сейчас он удивительно серьезен.       — Куда мы едем? — Антон не теряет критического мышления даже в таком состоянии и все-таки находит в себе силы спросить.       — Подальше от всего этого безумия, — рот Арса, который для мужчины уже проступил в мозаике мира, отдельно от других черт лица, кривится в отвращении. — И туда, где тебе помогут. Тебя в моих планах конечно не было, но…       — В больницу? — с надеждой прерывает его Шаст, ловя слова с опозданием и мотая головой из стороны в сторону, тряся ей и вращая. Но дымная темнота из поля зрения не уходит. Зато к ней прибавляется тошнота. Что ж, кажется, обморок будет сейчас не худшим исходом. Хотя, что-то он зачастил с ними в последнее время. К тому же опять перед этим Ангелом. Арсом. Бледной статуей из мрамора.       — Лучше, — парень садится перед Антоном на колени, берет его лицо в ладони. — Не отключайся, хорошо?       Шаст кивает, пытаясь переключить свое внимание на что-то постороннее, чтобы отвлечься от боли в бедре. За стеклами подъемника мелькают и уезжают наверх уровни, перемежающиеся с прослойками горной породы. Один, второй, третий. Лифт едет быстрее, чем обычно, и в какой-то момент в глазах начинает рябить. Антон пытается не думать, что они уже ниже восьмого уровня, на котором он был еще утром, и переводит взгляд на Ангела, который все еще сидит перед ним на коленях, мягко водя ладонями по его лицу, пытаясь холодом своих пальцев отвлечь от подступающего обморока. Мозаичная картинка наконец фиксируется в статичном положении, больше не рассыпаясь, и Антон в который раз тонет в синих-синих глазах напротив. Арс сейчас слишком серьезный, собранный и какой-то даже поникший. Хотя в глубине радужек все еще пляшут чертята и туман люминекса. Кожа его все такая же бледная, как чистый лист бумаги, и мужчина думает, что хотел бы покрыть ее вязью букв, записать на этой белизне свои мысли. Все-таки этот парень до умопомрачения красивый, и Антон уверен — раньше он никогда подобных не встречал.       — Да, вот так, умница, смотри на меня, — Арс снова оглаживает льдом ладоней его лицо и улыбается самым краешком губ. — Мы почти приехали.       Антон снова переводит глаза на мир за стеклами и жмурится. Пейзаж снаружи прошибает его волной осознания. Зубцы скал, которые облизывают морские волны. В них запечатался блик солнца, которое в самом Горгороде куда тусклее. Здесь же ничто не сдерживает его свет, и яркие до рези лучи пронзают камень и воду, насквозь, раскрашивая в оттенки желтого. Между скал тут и там прячутся маленькие одноэтажные лачужки с кривыми крышами, всего десяток, не больше, а поодаль, на самой кромке воды качаются крохотные кораблики. В нос ударяется запах соли, барбариса, растущего в округе, и еще один, противный, остающийся на языке мазутом. Трупный запах. Антон, проглатывая его по привычке, диафильмом прокручивает в голове воспоминания: здесь, если свернуть налево и пройти минут десять по извилистой дорожке через заросли дикого малинника, можно напороться на чудовищное переплетение труб. Стоки со всего Горгорода. Ну нет, нет, не может быть, чтобы они приехали сюда.       — Ну нет, — он говорит это вслух, напуганно глядя на Арса. Тот берет его за руку, смотрит так, будто то ли извиняется, то ли снова просит потерпеть. В голове Антона встает фраза, брошенная Ирой утром в помехах голосовой почты. «Будь с ним осторожнее, ладно? Знаешь, кого он посещает? Гуру».       — Он поможет лучше всех, уверяю тебя. В больницах сейчас жуткие очереди, а у тебя в ноге щепка размером с два пальца, которая прожгла плоть, — будто читая его мысли, говорит Ангел, и в море его глаз застывает просьба. Антон невольно переводит взгляд на свое бедро, которое все еще нещадно жжет, и впрямь видит тонкий и острый кусок дерева, торчащий из-под продранных штанов. В том месте, где он соприкасается с телом, кожа обуглена и медленно слазит, открывая вид на мясо.       — Я не могу к нему идти! — рациональность при виде травмы орет ему заткнуться, но страх волнами ударяется в грудь и просит возразить.       — Шаст, пожалуйста. Я ради тебя все свои планы поменял, а ты сцены устраиваешь. Никто не узнает, да и он тебе ничего плохого не сделает, — Арс закатывает глаза, а потом сдается и переходит на уговоры. — Ну хочешь, я тебе отсосу потом, если сейчас будешь хорошим мальчиком и послушаешься?       Антон бы сказал что-то еще, он бы точно стал сопротивляться активнее, но подъемник с глухим скрежетом наконец останавливается на уродливой скалистой платформе, покрытой обилием выбоен и трещин, и парень, что-то снова шепнув лифтеру на грани слышимости, подхватывает Шаста под руки, помогая ему встать. И мужчине не остается ничего иного, как слушаться ладоней, перехвативших его за талию и становящихся надежной опорой.       У подножья Горгорода ничего не изменилось с того времени, когда Антон был тут в последний раз. То же буйство растительности, тот же удушливо соленый запах близости моря, те же острые зубья скал, та же вонь от нависающих над ними фавел — девятого и десятого уровней. Опираясь о тело Арса и пытаясь двигаться хоть как-то, он думает о том, сколько из тех, кто владел этими маленькими домиками, построенными в каменных гробах, еще живы. В прошлом он мог бы назвать их всех по именам, здороваться с ними, как с семьей. Сейчас же у него — новая жизнь, а они, скорее всего, по очереди поболтались на потешных столбах и были спущены по сточным трубам прямиком в море.       Домик, к которому они идут, Шаст мог бы узнать из тысячи, даже спустя столько времени найти в полной темноте. Хотя и пытался забыть о том, что провел здесь долгие четыре месяца. Хотя и пытался сделать вид перед всем Горгородом, но в первую очередь перед самим собой, что попал прямиком на четвертый уровень, без угроз, боли и промежуточных этапов. Это одноэтажное здание, от фундамента до крыши овитое плющом и заросшее мхом. Покосившаяся дверь, едва держащаяся на петлях, кровля, которая во время дождя протекает в паре мест, а особенно сильно — аккурат над гостевой кроватью, туалет и душ прямо тут же, по левую руку, в отдельном деревянном бараке.       Арс стучит в дверь, и Антон пытается выровнять дыхание. Волнение заполняет его с головы до ног, и хочется прямо сейчас взять и убежать обратно к подъемникам, но он знает — ничего не получится. Нога все еще горит, пусть боль и притупилась, но далеко в таком состоянии он не уйдет.       — Арсень, это ты? А что так рано? — слышится из-за двери голос, шамкающий, но не старческий, мягкий, обволакивающий не хуже, чем голос Мэра. Пасть дома распахивается, и на порог выходит мужчина лет пятидесяти, с неравномерно седеющими усами. Его глаза скрываются за толстыми стеклами круглых темных очков, а голова покрыта широкой шляпой, прячущей не только волосы, но и почти весь лоб. Черная перьевая шуба в пол практически полностью скрывает от посторонних глаз надетый под нее строгий костюм.       При виде этого человека Антон дергается, жмурясь и обнимая себя руками. Он знает, кто это. Конечно, он знает. Никогда не забудет эту бездонную черноту очков, глаза за которыми смотрят прямиком в душу, выискивают там что-то потаенное, темное и питаются этой чернотой.       — Я тебе тут больного притащил, — Ангел между тем будто не замечает страха Антона, убирает ладони с его талии и легонько подталкивает вперед, передавая в руки мужчины. — Его взрывом знатно задело. В ступор впал, не побежал сразу. В ноге заноза гигантская, глубоко встряла, ожог еще с мой кулак.       — Разберемся, — владелец дома затаскивает Шаста внутрь, ждет, пока за ним зайдет Арс, и запирает дверь на большой амбарный замок. — Ну привет, Антон Андреевич, давно мы с тобой не виделись, а?              Гуру — местная страшилка и человек не менее загадочный, чем Мэр, — кладет его на постель и принимается осматривать бедро. Антон с ужасом понимает, что до сих пор помнит каждую пружинку, впивающуюся сейчас ему в спину, каждую шероховатость на покрывале, каждый скрип. Противно осознавать, что месяцы, проведенные в этом доме, отразились на нем сильнее, чем последовавшие за этим пять лет в районе для элиты.       — Я надеялся, что и не увидимся больше, — Антон улыбается устало, глядя на то, как мужчина, откинув полы шубы, садится рядом и осторожно обрабатывает место ожога какой-то пахучей дрянью, очевидно сделанной на основе горных трав. — Что, снова начнешь свою муть про «переплетено», чтобы запудрить мне мозги и убедить, что Мэр — это вселенское зло, от которого надо избавляться?       — Только если сам попросишь, — Гуру ухмыляется и берется двумя пальцами за кончик щепки. — Сейчас будет больно, — предупреждает он и одним резким движением вытягивает кусок дерева из плоти. Антон прикусывает губу до крови, чтобы не заорать.       — Вы знакомы? — спрашивает Арс, стоящий сейчас, привалившись спиной к входной двери. В голосе его при этом — ни намека на удивление. Будто и так знает всю историю с начала и до конца, но интересуется из вежливости.       — Ох, у нас такая личная история, да, Антон Андреевич? — Гуру хмыкает тихо и переводит на мужчину изучающий взгляд, который невозможно рассмотреть из-за темных очков. — Расскажешь мальчику, как откисал у меня?       — Ага, пока меня не схватили ребятки из НБ и доходчиво не объяснили, почему с тобой не стоит иметь дела, — Антон кривится.       Это было правдой. Только приплыв в Горгород, он попал не к центральному порту, а сюда, на подножье. Это была не случайность, а целенаправленное желание — познакомиться с самыми настоящими отбросами общества, проникнуться их риторикой, узнать, почему они променяли блага государства на отшельничество, что держало их в этих убеждениях так крепко, что они годами не поднимались выше фавел. Антон искал историю, за которую сможет зацепиться, на которой сможет построить свой новый роман. Тогда еще всполохи бунтарства горели в нем кострищами, и он хотел быть вызывающим. Но вместо того, чтобы найти бедных, обездоленных людей, стоящих горой за свои принципы, он встретил Гуру. Тогда они оба были моложе, но удивительным образом, если Шаст за годы потерял свой запал к борьбе, то этот загадочный человек его лишь приобрел. Сейчас по всему Горгороду можно найти плакаты, призывающие доносить на тех, кто бывает у Гуру, Мэр на каждом празднике начинает речь с его упоминания, Надзор Безопасности раз в неделю наведывается к подножью с рейдом, желая застать встречи последователей его философии и переловить всех с поличным. Тогда же, пять лет назад, Гуру уже имел влияние, но не такое масштабное. Но было понятно, что это всего лишь вопрос времени. Харизма этого человека прошибала собой небо над Горгородом, и Антон искренне восхищался этим. Гуру увлек его своим учением о переплетении событий, теориями о терроре Мэра, которым Шаст неосознанно следует до сих пор, завербовал в свои ряды.       — По трубам в море сливаются не только отходы, но и трупы, Шаст. Их снимают с потешных столбов, их, обдолбанных этим их люминексом, достают из канав. Их вытаскивают из кулуаров Мэрии с прострелом в башке, — говорил он, дымя сигаретой и прокуривая всю комнату насквозь. — Поэтому это не просто море. Это море трупов.       — Там все со всеми спят, — вещал он, указывая наверх, на первые пять уровней. — Это путь формирования элиты. И я сейчас не про семейные пары, а как раз наоборот. Глава Первого Эшелона Надзора Безопасности в открытую трахается с шестеркой из ПолитКабинета, и через пару недель тот становится новым командующим. Матвиенко, всем нам известный по «Берилле», становится центром оргий раз в месяц. Если я перечислю вам имена всех тех, кто с этого начал свою политическую карьеру, нам понадобиться несколько суток без сна, еды и туалета.       — Весь мир — это переплетение событий, — утверждал он, стоя гордо среди своих адептов, запахнутый в неизменную перьевую шубу. — Создание люминекса привело к бедности, бедность — к разрастанию фавел, это в свою очередь — к росту преступности, а потом и к повышению уровня смертности. Мэр будто пытается избавиться от неугодных, оставить при себе только цепных псов, при это не замарав руки напрямую, вы так не считаете, дамы и господа?       Антон слушал его внимательно, записывал, впитывал, как губка. Соглашался с каждым словом. Пока однажды не попал на радары Надзора Безопасности. Его забрали на верхние уровни, показали другую жизнь и действительно доходчиво объяснили, почему учения Гуру — это зло. Антону вряд ли когда-нибудь удастся забыть те угрозы, которыми его одарили служаки, и пробники пыточной боли, тестеры на языке, горевшые реальным пониманием того, что может его ожидать, поступи он по-своему. У него не осталось выбора, кроме как послушаться. А за пять лет он и вовсе выработал страх перед Гуру, присущий подсознательно почти всем жителям Горгорода. И тем не менее, глубоко внутри он знал, что вся его жизнь на четвертом — симуляция и обман по сравнению с теми короткими месяцами у подножья. Он жил не свою жизнь и поэтому так боялся снова вернуться сюда. Боялся вспомнить то, от чего отказался в угоду золотой ложке в заднице.       Ничего из этого Антон не говорит вслух, а лишь морщится, когда Гуру еще раз обрабатывает ему рану, на этот раз в том месте, где еще пару секунд назад была щепка.       — Ясно, великой истории о ваших прошлых терках я не дождусь, — Арс усмехается, и эта эмоция на его лице подражает улыбке Гуру до мельчайших деталей. Антону от этого сходства становится противно и жутко. Неужели этот старый хрыщ теперь так влияет на молодежь, что они перенимают у него даже мимику?       — Арсень, я сам тебе потом расскажу, — Гуру наконец встает с постели, заканчивая с обработкой раны, подходит к парню и похлопывает того по плечу. — Просто надеялся, что Антон Андреевич поделится своей версией событий и упомянет о том, почему променял свою свободу на золотые цепи на коленях у верхушки.       — Иди к черту, а, — скалится Шаст, но тот лишь усмехается.       — По мнению вашего Мэра, я и есть этот самый черт.       Мужчина уже собирается отпереть замок и выйти из лачужки, явно чтобы подышать свежим воздухом, но Антон резко выпаливает, не успев даже подумать о том, что именно делает:       — Это твои люди устроили подрыв?       Гуру останавливается, снова переводит на него свой скрытый очками взгляд, и улыбка на его лице становится почти нежной.       — Все-таки оценил, да? — Антон никогда не понимал, как у этого человека получалось так четко угадывать самые потаенные эмоции окружающих, но сейчас он делает это снова. Видит восхищение сквозь все слои неприятия. — Знал, что как бы там наверху не пытались промыть твои мозги, если тебе показать нечто такое, ты будешь в восторге.       Гуру даже не скрывает своей причастности к взрыву, и это Антона бесит. Он всегда был таким прямолинейным и простым. Будто бы совсем не боялся однажды зависнуть чучелом на потешном столбе.       — Тебе вообще плевать, что я могу тебя сдать? — спрашивает Шаст яростно, прожигая взглядом черную перьевую шубу.       — Я просто знаю, что ты этого не сделаешь, — Гуру рассеянно жмет плечами. — Ты сам себя обменываешь, Антон Андреевич, когда говоришь, что теперь ты правопорядочный горгородец. Тебе все это нравится, ты просто боишься себе признаться.       Антон пытается что-то выпалить в ответ, что-то такое же наглое и обличающее, но мужчина не дает ему этого сделать, отворачивается, отпирает замок и выходит из дома, бросив напоследок:       — Ладно, мальчики, я в душ и, как ты там сказал, Шаст, пудрить людям мозги мутью про «переплетено»? Вот это делать пошел, короче. Я тебя так рано не ждал, Арсень, и планы менять не собираюсь, надеюсь, ты поймешь.       И, не дождавшись ответа от парня, растворяется в лучах полуденного солнца.       Когда они остаются в доме только вдвоем, Антон откидывается головой на жесткую подушку, набитую зверобоем вместо перьев, и жмурится до белого марева.       — Арсений, значит? — спрашивает он, обращаясь к потолку.       — Угу, — отзывается Ангел, все так же стоя у входной двери.       — Мог бы и догадаться. Совсем забыл, что имена могут сокращаться по-странному, — Антон медленно перекатывается на бок, подминая под себя здоровую ногу. — И что с этим якшаешься, тоже мог пробить. Вайб у вас больно похожий. Оба вы припизднутые какие-то.       — Так и скажи, что был просто слишком ослеплен моей небесной красотой, чтобы думать здраво, — парень наконец отлипает от дверного косяка и подходит к кровати, садясь на край с грацией горной кошки.       — А если и скажу? — Антон усмехается. Ему все еще не нравится ситуация, в которой он оказался, но сейчас уже ничего не попишешь, поэтому он плюет на все и просто получает удовольствие от компании этого небесного существа с тонной скелетов в шкафу.       — А если скажешь, погладишь мое эго, — Арсений ведет своим длинным языком по бледным губам, и в синеве радужек залегают дерзкие огоньки.       — Я бы с радостью погладил кое-что другое, — Антон зеркалит его жест, облизываясь, и рукой ведет по его бедру. — И вообще, кое-кто обещал мне презент за то, что я буду послушным мальчиком.       — Ой-ой, дядюшка-писатель опять соблазнился мальчиком Арсюшей. Наш секс был так хорош, что прямо так и тянет на второй раунд, а, милашка? — Ангел внимательно следит за тем, как рука мужчины скользит по ткани его брюк, в опасной близости от ширинки.       — Не буду скрывать, все именно так, — ухмыляется Антон. — Тем более у меня тут стресс из-за встречи со старым знакомым, который по совместительству еще и чертов преступник. И вообще, не называй себя мальчиком, ты сам сказал, что тебе двадцать пять. Не заставляй меня чувствовать себя педофилом.       — Да-да, ты у нас жертва, тебя насильно притащили к Гуру, обработали рану и положили на кровать, пока рядом тусуюсь такой весь великолепный я. Пожалейте бедного Шаста всем подножьем, отсосите его вкусный член, — Арсений притворно закатывает глаза и тихо смеется. — Я бы с радостью, правда, и я клянусь, что выполню свое обещание при первой же возможности. Но пока у тебя ебать какая травма бедра, тебе нужен покой, а еще я не уверен, что ты и впрямь нас не сдашь.       — И что, собираешься, как богомол, трахнуться со мной, когда нога заживет, и убить? — Антон разочаровывается отказом, но виду не подает. Лишь продолжает ненавязчиво гладить парня по бедрам.       — А вот это мы по твоему поведению посмотрим, — лукаво бросает Арсений и поднимается с кровати. — А пока тебе бы отдохнуть, набраться сил, справиться с шоком. Мне все равно кое-какие дела допилить надо.       — Я бы лучше пописал, если честно, — отзывается Антон, чувствуя под пальцами удручающую пустоту.       — Я так понимаю, перо и листы бумаги? — спрашивает Ангел, хихикнув.       — Перо и листы бумаги, — кивает Шаст.       Они сидят в кабинете Нэнси лицом друг к другу и молчат. Служба в Церкви прошла не лучшим образом, и женщина это прекрасно понимает. Попытка украсть смазанный поцелуй где-то между иконами — рискованное занятие даже для таких людей, как Марк. Абсолютно отбитых.       — Прости, — она наконец прерывает тишину, и глаза ее, огромные, темные, как вечер за окном, скользят по его телу, как по телу Господню. Марк привык, что она видит в нем едва ли не святыню, но иногда эта самоотверженная любовь его откровенно пугает. — Я правда не хотела подставляться. Просто ты был… таким красивым в свете свечей. Я не удержалась.       Он готовил для нее грозную тираду все то время, что они добирались до клиники. Их не заметили, но это не значит, что все обошлось. Он готов был вывалить на ее голову ушат помоев, лишь бы притупить это чувство, завязать ее внутренности в тугой узел и больше не позволить так чувствовать. Но сейчас, глядя в ее бездонные глаза, горящие молебном, он опадает, обмякает в своей ярости и выдает тихое:       — Все в порядке.       Потом переваливается через стол и целует ее порывисто и страстно, позволяя прикоснуться к своему Богу. Он не заводит ее дальше, не распаляет, лишь закрывает потребность. Едва почувствовав, что она топчется на грани желания, отстраняется и качает головой, как бы говоря — потом.       — Я хотел сказать тебе спасибо, — вместо этого начинает Марк, вставая со своего места и разглядывая папки в книжном шкафу. Там, среди них, есть и его история. Психологические консультации, с которых они начали свой путь. С которых Нэнси к нему воспламенилась, а он сам понял, о чем мечтает больше всего. — Я догадываюсь, что именно благодаря тебе про «Апокалипсис» знают в Армии.       — Я лишь пустила слушок через проверенных людей, — ее лицо покрывается пятнами смущения, и Марк умиляется этой ее способности краснеть с самых невинных вещей. — Сеть сплетен все сделала сама.       — И тем не менее ты этим привлекла кучу влиятельных людей в наш план. Я тобой горжусь, Нэнси, — говорит он и видит, как по щекам ее стекают слезы. Такая наивная, такая влюбленная. Марк не отвечает ей такой глубокой взаимностью, но правда старается почувствовать что-то большее вопреки.       Поэтому он, наплевав на разговор, который готовил с самого утра, подходит к ней, пересаживает на свои колени и сцеловывает слезы с ее щек. И Нэнси тихо хихикает в его мягких руках. Они оба — оружия «Апокалипсиса». И Марк лишь надеется, что в самый ответственный момент женщина про это не забудет.